V
25 декабря 2025 г., 16:03
Жаль, что для человека век — это не больше ста лет.
Небесный свод покрыт застывшей чёрной смолью, с коей редко блещут крапинки — звёзды. Словно взобравшись на нос челна, луна зияла бледным светом, отражающимся от запотевших окон квартир, изрекающих с себя жёлтые огнива. Холодные и одновременно очень хрупкие снежинки сыпятся на землю, пролетая лишний раз мимо глаз всей большущей гурьбой. Сразу ощущается эта мерзкая частичка неприятия, когда, волос касаясь, чувствуешь под рукой то, как эти маленькие трусливые жучки запутались, а от тепла руки тут же плавились, слепляя локоны между собой. Женя, взглядом, водивший по снегу, который намело по ту сторону окна, вздрогнул, изображая на лице гримасу отвращения. Стылые порывы просачивались через открытую форточку, и того гляди, какая ловкая снежинка да юркнет в тёплое помещение, где разом сгинет, не дотронувшись поверхности стола. На улице ветер толкает их в разные стороны, он же и воет, ударяясь о рамы, ныряя в трубы, расшатывая и без того трещащие железки. Игривая его натура на сегодня приходилась особенно весёлой: то ли для предстоящего праздника детишкам, играющим внизу на площадке, сугробов наваливает, то ли от непомерной скуки, словно котёнок мягкой лапой, катает нежный клубок. Женя одной рукой неторопливо нарезал варёную картошку, другой, остановившись, вынул из рта сигарету и, пару раз легонько стукнув по ней указательным, стряхнул лишний пепел в плашку. Затем, опять всунув фильтр в рот и губами зажав, продолжил своё дело. Заоконный флер был ненужным навождением, которое, к сожалению, неустанно будоражило сознание. Предновогоднего чувства не возникало, хотелось бесконечно много смолить до ужасного кашля. Воленостью свершающий все движения мужчина правил ножом с поражающей лёгкостью; не сказать, что он кулинар и мастер этого дела, — просто такая праздничная рутина ему была привычной. Женя каждый раз сомневался, стоит ли называть всё, что происходит с ним последние семь лет, семейной жизнью, но никогда ни на что не жаловался. Имея при себе любимого человека, людей, которые стали ему роднёй, он испытал неизмеримую теплоту чужой любви к себе, чего никогда не ожидал почувствовать, будучи выходцем детдома. Сейчас, уже который год отмечая наступление нового в этой квартире с Гришей и Филькой, невольно настигают воспоминания о минувшем времени. Реальность мало чем радовала: пустое место на душе. Луна полумесяцем бесцеремонно заглядывала в окна квартир, провожая каждого в их будущее, где её правление сменится ярким серым полным шаром, изгоняя бледный потускневший свет. Фонарные столбы зажигались один за другим, сумерки блудились по улице, ослеплённые резкими вспышками, прятались по углам маленькими чёрными трусливыми существами. Женя похмурился, когда в приоткрытую форточку вдруг сунул свою лапу ветер — большим порывом, воруя всё тепло с кухни и чуть не потушив медленно тлеющую сигарету. Мужчина отвёл взгляд от окна, и в тот же момент позади шаги и былое копошение стали приближаться, проскрипела половица под весом чужого тела, и спокойный Филькин голос заставил Женю обречённо вздохнуть. — Дядь Жень, ты не видел степлер? Аська сказала, гирлянду надо закрепить. — В ящике в прихожей, — коротко ответил мужчина, кинув фразу через плечо, аккурат сдавливая сигарету меж зубов, чтобы не выпала, пока он говорил; попутно чему сразу затянулся, пальцами левой руки сжал фильтр, дабы свободно выдохнуть дым, а затем снова стряхнул пепел. Парень кивнул, чего, конечно, не видел Женя, и скрылся за углом; следом послышался скрип ящика, который давно бы пора смазать, да всё никак руки не доходят. Копошения прекратились почти сразу с победным «Нашёл!», что произнесено было скорее просто для обозначения действия, чем для оповещения правоты слов. Филя на этот раз пришёл на кухню быстрее, чем в прошлый, уже открыл было рот на пороге, чтобы что‑то еще спросить, но сразу поморщился, и прошлая мысль покинула его голову, не успев даже родиться. — Гриша тебе мозги вынесет, когда вернётся, — слова парнишки не нуждались в пояснении для мужчины, он и так понял, что тот имел ввиду, от того и усмехнулся вполголоса, проглатывая часть клубящегося в глотку дыма. — А ты настучишь, Филька? — Женя закончил с нарезкой картошки, а произнеся фразу, обтер руки о тряпку и повернулся к источнику звуков, хитро и по‑издевательски исказив рот в полуулыбке. Ровно, насколько это возможно, оперся о столешницу и отодвинул тарелку с отдельно нарезанными ингредиентами чуть подальше, ожидая ответа. Но парень отвечать словесно не стал, только вздохнул, закатив глаза, схватил гирлянду, которую оставил на стуле; степлером обойным покрутил, как бы показывая, что работы у него и так навалом, и если Женя не горит желанием прекращать задымления, то он ретируется на балкон. Что, к слову, и совершил сразу, стоило мужчине еще раз сделать затяжку и неспеша выдохнуть дым кольцами, забавляясь. С Филей он познакомился сразу после встречи с Гришей, потому что он брат его младший родной. Тогда мальчишке было всего десять лет, а старшему Рубинову, в которого мужчина до сих пор бесповоротно влюблён, двадцать один год. Сам же Женя на то время доживал свои, казалось бы, последние месяцы в квартире, предоставленной ему даром государством после выпуска из сиротского дома; смолил, не следил за здоровьем, правда, тогда это было от отчаяния, сейчас же — обыкновенная привычка. Он перебивался подработками, самой частой из них была работа аниматором. Наверное, Женя никогда не забудет этот плюшевый костюм панды, который, как показала несильно весёлая практика, легко воспламеняется. Вспоминая моменты своего наполненного с ног до головы хандрой и безнадегой девятнадцатилетия, мужчина часто улыбается, пускай это было одно из перечня самых худших времён в его жизни, он ему благодарен. Тогда, когда существование его источало только лишь одиночество, и появился Гриша, у которого самом на плечах был не самый лёгкий груз. Воспитывал он Фильку на тот момент уже год один. Пытался работу с заботой совмещать, да не по силам это делать, когда на сердце тошно. Наверное, они спаслись только благодаря тому, что вовремя появились в жизни друг друга. Ныне, смотря на уже взрослого девятнадцатилетнего Филиппа Тунина, невольно Женя разглядывает в нём именно того мальчугана Фильку, с которым часто занимался алгеброй в детстве. Всё бы ничего, да этот мелкий всё равно двойки в дневнике домой таскал; нагоняи он получал только первое время, когда Гриша пытался изображать своего отца, но потом быстро понял, что этот метод его натуре совсем не подходит. До сих пор Женя задаётся вопросом, как бы сложилась его жизнь, если бы он никогда не встретил Рубинова. Конкретно хандряные мысли лезли к нему в голову именно под новый год, когда размышления об одиночестве слишком сильно начинают тянуть его на дно прошлого, погружая в серую ностальгию. «Подох бы… Как шавка», — мысленно проговаривал мужчина всегда, чем ставил точку в череде своих тоскливых фантазий. С того момента, как Филя покинул кухню, прошло порядком десяти минут, только сейчас Женя очнулся и перестал пристально буравить своими взглядом обеденный стол, заваленный ингредиентами и уже готовыми блюдами. На этот раз он думал не только о своей предновогодней тоске, помимо всего в голове крутились рецепты салатов, которые когда‑то Гриша учил его готовить. Почему‑то сразу вспомнилось невероятно дорогое вино, на которое Женя потратил всю зарплату, в попытке впечатлить по молодости объект своей симпатии. Фантомный привкус вспыхнул на языке, заставил его улыбнуться, отгоняя тоску своей былой прытью, что, к слову, по сей день не гаснет. Мужчина всё так же желает совершать глупости, да только ответственность не позволяет быть беспечным. То время, когда можно было всё, давно прошло, и лимит исчерпан. Балконная дверь внезапно громко хлопнула в соседней комнате, то ли ветер ее толкнул, то ли Филя, разгоряченный проклятой гирляндой, оказался не в духе. Женя же сразу посмотрел в проем, где показалась черноволосая макушка, вся припорошенная снегом. Его предположения о злом настрое воспитанника оказались ошибочными, потому что следом за макушкой, отряхиваясь от белых хлопьев, взгляд уперев вниз на усыпанные ноги, вошёл и весь Филька. Его спокойное выражение лица источало явное удовлетворение выполненной работой. На плечах парнишки остаточные снежинки безнадёжно таяли, подавляемые теплом помещения; они впитывались в водолазку, оставляя за собой лишь мокрые потемневшие пятна. Тунин устало плюхнулся на стул рядом с холодильником, где ранее лежала замотанная гирлянда. Разом запрокинул голову назад, а ноги вытянул вперёд, загораживая поперёк проход от коридора до кухонного стола. — Дядь Жень, скоро придётся на дом всё отделение химзащиты вызывать. — С усмешкой упрекнул Филя, начиная отмахиваться правой рукой от дыма перед лицом. В ответ мужчина лишь фыркнул и, взяв дотлевший до фильтра окурок, потушил его о дно плашки, после чего хрипло прокашлялся. Видно, сам чрез нос вдохнул оставшийся в кухне дым, который слабо вытягивался на улицу в щель от приоткрытой форточки. Из кармана своих спортивок достал полупустую пачку той же марки и, покрутив в руках, ткнул ей в сторону Тунина, как бы предлагая. Парень тут же вскинул вопросительно бровь и приоткрыл рот в возмущении. — Будешь? — Нет, конечно, — Филя знал, что Женя всё равно не дал бы ему сигареты, потому что сразу от Гриши отхватит за подстрекательство к курению. А у самого парня была своя причина, по которой он отказывается. — Ася сказала, что это нецелесообразно. Мужчина сразу одобрительно кивнул головой. Для Тунина слово Стрельцовой было законом, да и вещи она всегда говорит правильные, да жаль, что только соблюдает их не каждый. Она давно учится на врача, какого именно, Женя никогда не уточнял, или, быть может, уточнял, но почти сразу забыл. — Умная девушка. — Без какого‑либо намёка на былую иронию подчеркнул мужчина. — Слушайся её. Их диалог закончился. Несколько минут тянулись медленно и вязко, словно мешали ложкой очень густое и до сведения челюсти ядрено сладкое варенье, с которого только температура поднимается. Женя это время зря не терял, заполнял тишину стуком ножа о доску для фруктов; кругляшами нарезал второй апельсин, делил на дольки и аккуратно выкладывал по периметру большой красивой тарелки из коллекционного старого набора. Весь праздничный сервиз брался из серванта матери Фили и Гриши, отношение к нему было более чем бережное — память как‑никак. Тунин занять себя каким‑нибудь делом не мог, у него на языке вертелась одна мысль, и сидя на этом стуле, он пристально буравил взглядом спину мужчины, пытаясь как‑то правильно сформулировать вопрос. Он барабанил пальцами по коленке, отстукивая неведомый мотив. Собирался с силами долго, но нельзя сказать, что происходило это от страха говорить что‑либо Жене. Напротив, бояться такого человека, как он, не имело никакого смысла. Одни считают его хамом, холодной и самой вредной личностью, а другие — легкомысленным, оболдуем и нахлебником. Ничье чужое мнение не волновало Женю никогда, а вот Гриша постоянно раздражался такой несправедливости, потому что знал, какой Женя на самом деле, и выражал все своё категорическое несогласие с клеветой от других. Тишину напряжение резало не резко, а будто тупой стороной лезвия — тяжело, с усилием. — Чего ты хандришь опять? — спросил Филя, не меняя позы. Голос его не был лишён неловкой нотки, чуть дрогнул от изменения состояния привыкших к молчанию связок. — Филь, — Женя прозвучал сипло, всё также от затянувшейся тишины, да дыма. — Вся Россия с осени хандрит. Я тоже, может, хочу. На этом парень окончательно сдался, понимая, что нормального ответа от него не дождется. Вздохнул обречённо, качнул плечами, развёл руки, подняв на уровень с лицом ладонями вперёд, как бы показывая, что в этом деле он бессилен. На жест мужчина рассмеялся, потянул руку к кружке, отпил давно остывший чай, что стоял на столике возле окна. Собирался уж было что‑то добавить, но тут в дверь позвонили. Женя моргнул, и маска напускного спокойствия вновь вернулась на свое место. — Иди посмотри, кто там, — кивнул он в сторону прихожей, — Гриша опять ключи забыл, походу. Филя, будто освободившись от гипноза, ободрился, подтянув разом ноги, хлопнул по ним ладонями, вскочил со стула и зашлепал босиком по полу, ловко юркнув в коридор. Находясь все так же на кухне, Женя услышал, как щёлкнул замок, открылась входная дверь, а вместе с ней и порыв знойного холодного воздуха медленно распространился по помещению. Вспомнив про сквозняк, мужчина без замедлений потянулся, чтобы закрыть форточку, а то так и всё тепло выпустить можно. — Фил, помоги, пожалуйста, с пакетами, — сразу послышался нежный, чуть застуженный голос Аси, — Дядь Гриша, оставьте, вы и так их все девять этажей несли. Стрельцова — очень стеснительный человек, чем сильно отличается от остальных членов своей семьи. Однако ничего ей не мешает руководить Филей, словно рядовым солдатом; потому‑то праздники и сейчас, под новый год, очень сильно суетится сама и гоняет бедного парня с указаниями, строжит его. Не дай бог что‑нибудь пойдёт не так, как планировала она изначально. Нет, ругаться Ася не станет, обижаться тоже — всё будет намного хуже. В такие подробности ни Гриша, ни Женя никогда не углублялись, а однажды года два назад, завидев измотанного Тунина, который еле‑еле до комнаты‑то своей дополз, задаваться вопросами не стали. Позже парень кратко отчитался, и этого вполне хватило, чтобы понять часть той проблемы. Тревожность — главный враг Стрельцовой, поэтому Филя и сам за многими порядками следит, дабы опять не пришлось заверять девушке, что ни в чем винить себя не стоит. Когда он привёл её первый раз знакомиться с Рубиновым, Женя отсиживался в дальней комнате, пытаясь отстраниться и не влезать в «дела семейные»; тогда он еще слабо понимал свою значимость и роль в жизни парнишки. Шум из коридора плавно двигался в сторону кухни, то был Филя, красный от натуги, в три погибели скрючившись, втаскивал два громадных пакета с продуктами. Следом за ним прошелестела и сама Ася, которая, вероятно, оперативно справившись со своим пальто и длиннющим шарфом, что подарил ей Тунин, уже спешила разбирать доставленные покупки. Женя же, стоя все так же возле столешницы, скрестил руки на груди и ждал, когда из прихожей явится и сам Рубинов, чтобы всучить ему бразды правления этой кухней до конца вечера. Стрельцова, только завидев мужчину, сначала вздрогнула, а затем неловко с ним поздоровалась, замешкавшись. — Здравствуй, Ась. Не замерзла? — От Жени это прозвучало как риторический вопрос, он произносил его с улыбкой. На следующую обрывистую фразу он, наконец, отлипнув от своего места, расслабленными покачивающимися шагами дошёл до Фили, который обрушил весь вес пакетов на стол, что сразу предательски скрипнул. — Чайник остыл уже, но я могу опять его поставить. Стрельцова начала отмахиваться, мол, и так времени мало, и чаи распивать не будет. Стояла, смотрела на то, как Тунин, примостившись на стул, ладошки туда‑сюда сжимал и разжимал. Мужчина на эту картину тоже хихикнул, пока не почувствовал знакомую руку, что легла меж его лопаток. Это произошло быстро и невесомо, но от ее холода, просачивающегося сквозь ткань тонкой футболки, по телу пробежали мурашки, и он невольно пошатнулся, чуть растерявшись. Стоило прохвосту показаться, выйдя из‑за его спины, Женя убедился в том, что это всё‑таки Гриша. Его щёки были покрыты ярким румянцем, кончик носа, очевидно, тоже замёрз; волосы растрёпанные от шапки, ни одной пряди не лежало на своём месте. Сам же был закутан в тёплый серый свитер, рабочие штаны, от которых за километр разило машинным маслом, и чудаковатые новогодние носки с оленями, тоже шерстяные. Светлые и добрые глаза активно бегали по кухне, пытаясь разглядеть обстановку полностью, насколько это было возможно. Сначала он заприметил пару незаконченных салатов, размораживающуюся курицу в тазике на раковине, затем скользнул к окну, за которым уже давно сгустились сумерки, опустил взгляд чуть ниже и уставился на пепельницу со свежим смятым окурком. Рядом бесцеремонно лежал нож и доска с незаконченным апельсином. Женя ожидал какой‑то реакции о запрете курения на кухне или хотя бы шутливой колкости, на которую он ответит более остроумно, как бывало всегда. Но Гриша, после пары секунд сосредоточения на этом объекте, повернулся всем корпусом в сторону остальных и не сказал ни слова, только на блондина зыркнуть успел. — Фил, а ты гирлянду повесил? — Сквозь шум из прочих раздумий вдруг вновь прорезался спокойный голос Аси. Тунин, сидящий на стуле, кивнул головой. Они только‑только закончили разбирать пакеты, а Стрельцова сразу схватила парня за руку и потянула с собой в коридор. Филя от неожиданности вскочил, чуть стул за собой не уронил, тот только шатнуться успел и с приглушённым ударом ножкой об пол вернулся обратно. Послышался звук открывания балконной двери, и голос чего‑то бормочущего Тунина разом потух. Женя их лишь взглядом проводил, а Гриша усмешку пустил, вальяжно отпрянув от стенки, на которую облокотился парой секунд назад. Эту сцену он прокомментировал коротким, но не менее выразительным тяжёлым вздохом. Все продукты были разложены на свободной части обеденного стола; к ним сразу подошёл Рубинов и стал растаскивать по своим местам: что в холодильник, что в шкаф. Друг с другом мужчины перекинулись парой фраз о купленном шампанском, бутылке вина и нескольких банках пива для прочих гостей. Дальше снова наступила тишина, во время которой Женя себя развлекал неустанным наблюдением за Гришей, что сейчас так старательно вычитывал мелкий шрифт на этикетке от старого доброго «Абрау‑Дюрсо»; даже очки надел. — Они потом домой? — вынужденно начал тот, что особо ничем занят не был. Опустил взгляд на руки, покрутил парочку колец и погладил вскользь татуировки. Рубинов отвлекся на родной голос, приспустил очки чуть ниже и посмотрел на Женю с улыбкой, обрадованный тем, что он перестал просто так нерешительно буравить его глазами. — Да. Ася на вторую половину праздника с Филей, бабушкой и братом к себе хочет заскочить, — мужчина поставил бутылку обратно на стол с притупленным стуком, а потом усмехнулся, покачивая головой, видно, вспомнилось первое знакомство с членами семьи такой тихой и спокойной девушки. Женя тоже улыбнулся. С Августом, старшим братом Аси, он знаком был уже давно, даже до того, как она с Филей встречаться начала. Стрельцов старший как‑то стажировку у него проходил на подработке, пока в университет поступал. Впечатление оставил яркое. Наверное, если бы их жизни дальше не связались, то мужчина все равно никогда не забыл бы такого громкого человека. К слову, этим он весь в бабушку Алису, которую Женя при встрече в городской больнице, когда она только туда устроилась, счёл за очень вредного и скупого старика. Каково сталось их с Гришей удивление от того, что Ася была членом этого семейства. Дальше завязала бы новая тишина, только уже удушающая. Женя чувствовал, как медленно, но верно на его шее затягивается верёвка. Однако всё самое мрачное тут же отступило, стоило Рубинову опять заговорить. — Наши гости должны к одиннадцати подтянуться. — Уведомил он, снимая очки и убирая бутылку в холодильник. — Сказали, что все будут. — Правда? — Это прозвучало удивлённо, он чуть‑чуть придал себе иронии, дабы, пока Гриша ответно кивал, срочно придумать новый вопрос. — Даже Санталов? — Ну, не на весь праздник, — мужчина качнул рукой, — у него Данька мелкий, в нашей компании стариков ему наскучит сидеть. — А Рита? — Ей будет весело в любом месте, с кем угодно. Даже с тараканами. — Особенно с тараканами. — Фыркнул на фразу Рубинова Женя, специально интонационно выделяя первое слово. В его воспоминаниях навсегда отложился рассказ Санталова старшего про чрезмерную общительность и активность девчонки. А позже, когда они в прошлом году праздновали день рождения Бори, Рита весь вечер кошмарила мужчину этим усатым, ползучим существом, которое невесть откуда взяла. Гриша искренне рассмеялся, басисто, с мёрзлой хрипотцой, а под конец прокашлялся. Что‑то следом пробормотал; хотел спросить про Сашу Григорьеву, с которой Женя общается явно больше, но потом вспомнил, что она и так каждый год приезжает, ей особых приглашений и не нужно. Рубинов задумался, поднял голову и устремил свой взгляд вперёд на спутника. Мужчина непроизвольно всегда смотрел собеседнику точно в глаза, потому что так было проще понять, когда человек тебе лжёт; позже выработалась привычка. Сейчас он желает разглядеть всё, что корёжит душу его любимому человеку, пытается подобрать такие слова, которые не прозвучат неправильно. Обычно это Жене приходилось очень долго думать, перед тем как что‑либо сказать, из‑за огромного нежелания наступить на больную ногу. Таким он был не со всеми, обычно плёл даже не задумываясь, но с близкими становился другим: осторожным, бережным, но никогда не изменял привычке сводить многое в шутливое русло. — Ты снова ездил в сиротский приют? — Голос Гриши звучал стойко, но очень тихо и до противоречия нежно. Когда Женя замер и медленно стал собираться с мыслями, чтобы выпалить что‑нибудь в ответ, Рубинов резко пресек все его негативные предположения. — Нет… Нет‑нет‑нет. Я не имею ничего против этого. Ни в коем случае! Просто ты… Ты чем‑то опечален? Вопрос висел в воздухе. Казалось, все огни в квартире разом потускнели, вой за окном стих, словно сам буйный руководитель снежного хоровода прильнул к узорчатому морозному окошку и поронил все бледные хлопья, кои рухнули ровно вниз на головы очередных редких прохожих. В груди забилось сердце, на лице отобразилось некоторое сметение, его он сразу скрыл за покачиванием головы, быстрым облизыванием высохших, потрескавшихся губ и парой усмешек, за которыми не следовало никаких слов. Он вёл в своей голове запутанный диалог в попытке собрать все слова в осмысленное предложение. Но пустое место в душе, где гуляли жестокие порывы, разбрасывали по разным углам буквы, кружили их под потолком, а потом разрывали. По спине пробежали мурашки, он был не в силах поднять глаза и ответно посмотреть в честные и бескорыстно любящие его глаза, ожидающие ответа. А отвечать было нечем, потому что Женя и сам не понимал причину своего поведения. Никогда не понимал. Беспомощная ярость на себя юлила над сердцем, билась о его стенки, задевала капилляры, пока мужчина внешне мог лишь разводить руками, открывать рот в попытке заговорить, внутренне кричать о своей никчёмности, а на деле рассыпаться в щепки под надзором голубоглазого мужчины, чьё молчание сейчас ощущалось как нежное поглаживание по голове. Гриша спустя пару секунд замотал головой, прикрыл глаза, потёр переносицу, сопровождая каждое из этих движений одним единственным протяжным вздохом. — Хорошо, — Рубинов раскрыл руки для объятий, в которые через пару быстрых и стремительных шагов заключил возлюбленного. Он стал целовать его в висок, медленно, без какого‑либо напора спускался ниже к щеке, а затем уже губами касался оголённого, неприкрытого майкой участка на плече, попутно ладошками поглаживал по спине. Руки Жени свисали без сил, они сразу расплелись из сложенного по бокам положения, стоило Рубинову сорваться с места. Лицом он стойкость свою держал недолго, как только почувствовал накатывающую волну отчаяния, стало стыдно, зарылся им в шею Гриши, вцепился ладонями в свитер, обхватывая широкий торс, слегка задевал кожу пальцами у основания шеи. Единственное, что он был в силах сказать: «Прости». — Если ты до сих пор считаешь себя случайностью… — начал Гриша осторожно, когда понял, что Женя уже успокоился. — тогда я спешу разочаровать твои фантазии: случайность — это столкнуться плечами с незнакомым человеком. А прожить семь лет вместе, перед этим два года повстречавшись, — это не случайность, а осознанность. — Я знаю, конечно, это так, просто… — Женя отстранился от Рубинова на чуть‑чуть, не полностью, просто для того, чтобы найти его глаза и наконец с уверенностью взглянуть в них. — Ты мог бы встретить кого‑нибудь более… целостного? — Что? «Целостного»? Ты смеёшься. — Эта фраза прозвучала в весёлом возмущении. — Да я сам из кусочков склеен! В двадцать получить десятилетнего брата на руки и осознать, что ты теперь за всё в ответе — вот это настоящий удар по хрустальной вазе, а ты — парень, который долгие девять лет искал осколки от этой вазы и склеивал. — Хочешь сказать, что я не закончил? — Женя вскинул бровь и улыбнулся. — Нет, я хочу сказать, что ты всё никак не поставишь свой пыльный стакан в сервант к остальной посуде. — О боже. Ты не мог придумать ничего лучше метафор про обычный сервиз? — Мужчина рассмеялся в голос, а когда Гриша расслабил руки, выпустив его из своей хватки, ударил его в плечо кулаком, от чего тот ойкнул, а затем ударил в ответ. Эта шуточная «схватка» могла продолжаться до бесконечности, но Филя умел появляться вовремя. — Мне ставить ставки, кто выиграет? — Следом за этой фразой последовал лёгкий подзатыльник от Аси, и Тунин сразу вжался головой в плечи. — Цыц! Тебе ещё гирлянду перевешивать. — Всю свою строгость к пареньку она показывать не боялась, никогда не говорила ему что‑либо со злобой, все ее слова отражали лишь любовь, потому что не способна Стрельцова на неоправданные грубости. — Какой дурак проводку степлером закрепляет? А если замкнёт чего? Гриша стоял и уже во всю смеялся с выходки братца, а в это время Филя исподлобья сверлил Женю взглядом. В нём так и читалось: «Знал же, что гирлянду вешать буду, хоть бы остановил». А мужчина в ответ лишь руками развёл, мол, своей головой думать нужно.* * *
Огни возвещающе переливались синим, красным, зелёным и желтым цветами. В бокалах пузырилось шампанское, мелкие шарики один за другим всплывали на поверхность и лопались, от чего создавалось ощущение мороси, когда бокал подносился к лицу. Ароматы свежеприготовленной еды наполняли помещение и манили каждого в их предпочтения. Самым главным разливались совершенно не хаотичные смешки и разговоры, они не смешивались во что‑то головодробящее, всё это было привычным, не вызывало раздражение. Глазами мечась от одного лица к другим, с улыбкой на собственном, и слушать общие рассуждения и истории за весь прошедший год, вылавливая суетливую Риту в попытке усадить за праздничный стол. По сердцу больше не крылись снежные настилы, по нему разливалось теплое кроваво‑красное вино, приводящее моторчик работать, учащая биение, и ненадолго замедляя время, дабы вконец запечатлеть частичку этой жизни в своей памяти; не позволить себе никогда усомниться тем искренним дружеским лицам. Санталов раскручивал всё новые темы, а радостный уже вполне себе Филипп поддерживал рассуждения. Гриша больше завлечен был бесовством с детьми, с ним активничал даже Даня, обычно хмурый и не очень приветливый мальчуган. Ну а что поделать, коль у Рубинова душа к ребячествам лежит, он ведь как‑никак Тунина воспитал, и ничего — вон какой вырос. Туся, по‑простому ко всем приветливая — Соня Мимаева, по имени ее называют редко, все обходятся только прозвищем, пыталась вразумить бесят ближе к одиннадцати хотя бы что‑нибудь съесть, пока изголодавшийся и измученный гирляндами, кои проклял, Филя всё не умял до боя курантов. Но дети не горели желанием успокаиваться, в их голове возникла новая игра — прятки, в которой Гриша ожидаемо проиграл все пять попыток, ибо такую тушу даже в шкаф не всунуть, пусть даже скрутить в четыре раза — всё бесполезно. Потом пытались тянуть Женю, да его, благо, спасла Саша, отогнала мелкоту и отправила на подмогу прежнему страдальцу Санталова, мол, пускай успокаивает своих детей. Алиса Стрельцова взялась переделывать селедку под шубой; кто готовил старую, ей говорить никто не стал, поэтому Женя сидел ровно и молчал, даже не зыркая в сторону кухни. Август показывал Филе и Рите фокусы с картами. Если было понятно, почему младшей Санталовой подобное интересно, то при одном лишь взгляде на Филю, у которого буквально светились глаза и он искренне не понимал, как это происходит, Ася тяжело вздыхала, потому что ее брат исполнял все трюки совершенно неправильно, но, на удивление, ловко. Некоторые гости всё же задерживались, например, Гатеев с Кейнским отсиживаются на остановке в ожидании нового рейса. А поскольку снега намело так, что все дороги практически никак не разглядеть, число водителей сократилось до исключительно опытных, потому и маршруты поменялись, да и праздник на носу, всего пара часов разделяет старый год от наступления нового. Опоздали на назначенный рейс они из‑за Никиты, Туся названивала Диме и несколько раз спрашивала, куда на этот раз пропал Кейнский, да ответа внятного так и не получила, говорит, на работе задержали; да только Мимаева на его оправдания уже давно глаз точит. Часы перевели свои стрелки на заветные без пятнадцати двенадцать, время подходило к новому году. Женя, только пришедший со стороны спальни и усевшийся на свой стул, услышал первый звонок в дверь, второй звонок расслышали все, но среагировал на него Гриша, сразу направившийся открывать гостям. Щёлкнул замок, и в проходе показались старые добрые опоздавшие. Басистое и очень громкое «Здрасте!» разнеслось по квартире. Женя был уверен, что Диму слышат даже соседи соседей. Туся встала из‑за стола в гостиной и пошла к прихожей, за ней аккурат увязалась и Саша; Борис в это время усаживал детей по своим местам, пытался завлечь едой. — Явление Христа народу, — восторженно и нарочито громко с улыбкой выказала Мимаева, показываясь из‑за угла. — Кейнский, какая может быть работа до одиннадцати вечера в новый год? И снова повисла тишина. Гатеев был мужчиной внушительных размеров, для его куртки была освобождена специально целая тумба, и пока они с Рубиновым пытались уложить все пакеты с гостинцами, Никита начал снимать с себя уличную одежду. Повернулся к источнику звука только, когда фраза закончилась и вещи были помещены на вешалку. Он нарочито медленно поправил волосы, а потом с прищуром начал отвечать: — А, Тусенька! Ну не начинай... — Мужчина специально демонстрировал открыто ненастоящие и наигранные эмоции, как бы начиная язвить. — Знаешь, зима — золотое время для слесаря: трубы лопаются, замки ломаются... — Тусь, правда, у него срочный вызов был на Коммунаров, — начал вступаться за товарища Гатеев, отвлекаясь от подарков. — Видишь, — Никита показал рукой на Диму, а затем, пожав плечами, подошёл к девушке и ткнул ее в плечо ложкой для обуви, — не моя вина, что автобусы ходить перестали. Девушка хотела сказать что‑то еще, но Саша дёрнула ее за рукав олимпийки, чем привлекла всё внимание Мимаевой на себя. Взглядом она показала, что пора перестать беспокоиться, и та ее послушала, правда, перед этим очень тяжело вздохнув. Как только все уселись за стол, а куранты пробили двенадцать, зазвенели бокалы, вновь разлился радостный смех, а значит, пришло время для тоста. Женя, прежде сидевший тише воды и ниже травы, вдруг встал с места во весь рост, выпрямился и, постукивая по бокалу, явил желание сказать первое слово в наступившем году. Все затихли, и их взгляды, озарённые улыбками, были устремлены на него в ожидании речи. Мужчина чуть пошатываясь от уже выпитого алкоголя, оглядывал каждого присутствующего. Филя сидел с ртом, полностью набитым оливье, и держал бокал с шампанским, Ася нежно опрокинула свою голову ему на плечо. Риту и Даню, споривших по поводу неразделённой тарелки, остановил старший Санталов, отобравший у них ложки. Август, вечно активный, уже готов был ко второму тосту, явно показывая, что его будет произносить он, а Алиса Стрельцова поглядывала на внука, чтобы тот, случаем, не перебил говорящего. Никита, Дима и Туся с Сашей обратили всё свое внимание к Жене, а Гриша сидел и нежно улыбался, встретившись с ним взглядом. — Не стану врать — я до сих пор не понимаю этот праздник до конца. Для меня это повод выпить с близкими людьми, хотя раньше я это делал один с не очень хорошими. Однако разницу я чувствую... — Он выдержал паузу, опустил взгляд куда‑то в бокал. — С вами на душе теплее, что ли, становится. Тогда ничего, кроме одиночества, я не ощущал. Век человека и правда короткий. Если учесть все мои ошибки и справить — даже этого времени не хватит на лучшую жизнь. Но... Мне кажется, никогда не надо стремиться к идеалу, верно? Всё, что мы пережили — это опыт, который со временем отзывается приятными воспоминаниями... Давайте выпьем за встречу, за... огромное количество пересечений. Вся нежность, на которую он был способен, разлилась на его лице в полуулыбке. Все гости встали, и вновь зазвенели бокалы; в шумных возгласах рядом возникла фигура Гриши, который жестовым предупреждением взял из руки мужчины бокал и отвёл в сторону, чтобы свободной рукой наконец притянуть к себе и поцеловать. Вкус выпитого шампанского мешался с вином, которое опробовал Рубинов; всего несколько секунд, а опьянило, словно от еще пяти бокалов. Сердце забилось быстрее от ощущения того самого чувства, которое заставляет его душу сжиматься, притеснять пустующее место с ежедневным напоминанием о том, что любовь — она повсюду. Женя многого не понимал и многого боялся, упустил достаточно шансов, чтобы иметь полное право о них сожалеть. Ныне же — круглогодично позволяет почувствовать на сердце холод, чтобы не корить себя. Долго в своей груди он теплил чувство,которое заставляет быть частью чего‑то большего, чем просто собственное «я». Женя всегда хотел принадлежать не только себе. Он никогда за этим не гнался, но когда нашёл, вцепился настолько крепко, что ныне считает себя законченным эгоистом, конечно, с усмешкой на лице.
