Каникулы с Ка Ён

Мягкий гудок из динамиков прозвонил трижды, когда время на электронном табло Международного аэропорта Инчхон приблизилось ровно к трём часам дня. — Внимание! На посадочную полосу прибыл рейс номер KE 5061 авиакомпании Korean Air, следующий из Лос-Анджелеса. Просим пассажиров проследовать к пунктам паспортного контроля и выдачи багажа, а всех встречающих ожидать в зоне прилёта. Желаем Вам приятного времяпровождения и благодарим за то, что Вы выбираете нас. — Женщина сделала небольшую паузу и тут же принялась повторять на английском: — Attention... Ки Хун сильно проглотил и сжал ладонь в кармане ветровки, нещадно прокручивая в пальцах растрепавшиеся нитки. У самой линии роста его волос, там, где жёсткие пряди спадали на лоб неровно подстриженной чёлкой, успело собраться несколько капель пота, а челюсти сомкнулись до предела. Он откинулся на спинку металлического кресла, скреплённого с десятком точно таких же, и немигающим взглядом посмотрел на большой настенный экран, будто голос из динамиков не был достаточным доказательством тому, что это происходило в действительности. Ровные красные чёрточки складывались в цифры, и уже спустя несколько мгновений последний ноль на них сменился единицей — из рукава самолёта хлынула волна пассажиров. Ин Хо не спеша отвёл взгляд от его лица, про себя отмечая нездорово худые щёки и расходящиеся в разные стороны морщинки. Губительная привычка то и дело напоминала о себе: Ки Хуну нестерпимо хотелось курить, а рука уже который раз за день по инерции тянулась в задний карман брюк, чтобы достать смятую пачку сигарет, но неизменно окуналась лишь в пустоту. Ин Хо запретил ему курить в тот самый день, когда их совместную жизнь, только-только начавшую входить в спокойный и привычный поток, нарушил звонок Ын Джи. Жизнь бок о бок не могла быть лёгкой. Они оба знали это, решая съехаться после всего, через что протащила их Игра, и оба приняли это как одну из неровных, скверных, но неотъемлемых частей друг друга. Прошлое не могло исчезнуть бесследно: оно вырывалось наружу, напоминая о себе, словно гнойная рана; отражалось в каждом обронённом слове и резком движении; мелькало в самой глубине глаз сквозь толщу опустошения. Прошлое смотрело на них глазами малышки, стоило Ки Хуну или Ин Хо заглянуть в её колыбельку, чтобы осторожно взять ребёнка на руки. Игра, игра, игра... Иногда Ин Хо казалось, что всё это — чья-то жестокая и не смешная шутка. Галлюцинация. Сон. Легче было думать, что нужно лишь проснуться от очередного кошмара — и он вновь окажется либо в своей дорогой чёрной спальне Ведущего, либо в тесной скрипучей кровати дешёвого хостела, за который он так и не заплатил много лет назад. Плевать где, главное — с твёрдой, закоренившейся в мозгу мыслью о том, что всё, что он делает — правильно и неизбежно, а Игра — естественный механизм, который питает природа человека. "Игра не остановится, пока люди не изменятся", — простая и честная истина, не дающая этому миру рухнуть под натиском человеческого бремени. Ведь в действительности люди не менялись: столетие за столетием они продолжали кружиться в кровавых хороводах, со всей жестокостью отсекая друг другу головы и паля тела на кострах, душа собственными руками за последний кусок хлеба и отрезая пути к свободе через газовые камеры. Ин Хо сам стал подтверждением этому, и именно это осознание оказалось решающим шагом ко всем последующим событиям. Иль Нам сумел дать Ин Хо смысл, буквально собрал воедино то, что вдребезги рассыпалось вместе с победой той кровавой ночью. И он верил. Он действительно верил в это слишком глубоко, чтобы воспринять всерьёз игрока 456: верил в то, что в людях нет ничего по истине человечного; в то, что Игра не делает из людей монстров, а лишь даёт им причину в полную меру раскрыть грязь и жестокость, живущие внутри. Каждый из них — и Ин Хо не был исключением — делал выбор, взвешенный и осознанный. Этот выбор тянулся задолго до того, как в руки этих людей попали визитки и одолженные у кредиторов деньги. Люди выбирали — и Игра была результатом этого выбора. Он думал об этом после разговора с Иль Намом. Думал каждый раз, когда садился в дорогое кожаное кресло и взбалтывал стакан с виски, отстранёно наблюдая за тем, как больше чем четыре сотни людей рассекают поле с механической куклой Ён Хи. Он думал об этом в ту ночь, когда игрок 456, выиграв впервые, был для него не более, чем скаковой лошадью. Думал даже тогда, когда Сон Ки Хун, сидя в его белом лимузине, поклялся вернуться в Игру и показать, как глубоко Ин Хо заблуждается. Однако по какой-то глупой иронии что-то с треском надломилось внутри самого Ин Хо вместе с последними патронами, которые Ки Хун отдал Ён Илю. Надломилось и с бешеной скоростью рухнуло вниз, стоило Ки Хуну опустить нож от чужого горла, сжимая рукоять до побеления костяшек. Всего за несколько дней ему удалось поставить под сомнение мысль, взращиваемую внутри Ин Хо годами: сомнение незаметно, сантиметр за сантиметром, просочилось туда, где ему вовсе не было места, и оказалось страшнее любого другого решения. Ки Хун сделал с ним это. Ки Хун был тем, кто должен был переступить через себя и ухватиться за последний шанс на нормальную жизнь вне Игры. Ки Хун, такой же потрепанный Игрой человек, словно в прошлой жизни выбравшийся с острова живым трупом, но вместе с этим сохранивший в себе человечность. Глупое, чужеродное слово в стенах острова, но именно оно привело их туда, где они были сейчас. Первые месяцы совместного существования были особенно тяжелыми. Именно "существования", ведь иначе это назвать было нельзя. Кто-нибудь, кто когда-либо знал Сон Ки Хуна достаточно хорошо, мог бы подумать, что такой вспыльчивый и импульсивный человек как он и вовсе не сможет сжиться с тем, чей образ он ненавидел годами. Ин Хо иногда ловил себя на мысли, от которой становилось почти стыдно — не за её жестокость, а за простоту, с которой она приживалась в его воспалённом мозгу: ему было бы проще, если бы Ки Хун злился. Если бы кричал, срывался и шёл на него с той безрассудной и чувственной яростью, которую невозможно перепутать ни с чем иным. Между ними должны были быть столкновения — громкие, неровные и оставляющие следы, словно того, что оставила после себя Игра, было недостаточно. Ему нужны были доказательства: что угодно, только бы это не давало им забыть, кто они такие. Вместо этого Ки Хун молчал. Он не хлопал дверями, не бросался словами и не мстил, а просто отстранялся. Это была высшая степень его обиды от предательства, которое совершил Ён Иль, и это неожиданно оказалось тяжелее любого наказания. Ки Хун говорил обычными фразами — иногда резко, будто словами был способен вспороть Ин Хо грудную клетку, а иногда не говорил вовсе. Он часто брал малышку на руки и без слов уходил от Ин Хо в принципиально другую часть мотеля, чтобы вернуться лишь к ночи. Не доверял. Ни после того, как увидел лицо Ведущего, ни после того, как Ин Хо выстрелил в стекло обзорной площадки и вытянул их троих наружу — не доверял. Но даже несмотря на весь холод, которым тот его одаривал, Ин Хо знал, что где-то в глубине души он простил. Не мог не простить, когда, стоя на краю высокой цилиндрической платформы, не смог произнести ни слова и лишь позволил Ин Хо едва ощутимо коснуться его впалой щеки, чтобы стереть с кожи непрошеную влагу. Это был именно Ки Хун, кто первым не выдержал и поцеловал его, всем телом вжимая в тесное пространство кухни, чтобы искусать чужие губы до основания. Ин Хо усмехнулся: недурной реванш с вымещением всех тех противоречивых чувств, что не стихая кружились внутри Ки Хуна благодаря нему. Сколько бы он об этом не думал, так и не смог вспомнить точного момента, с которого всё началось. Казалось, они принадлежали друг другу всегда, идя рука об руку по лезвию ножа, что делал их одновременно разными, но такими похожими один на одного. Не было шага, который можно было бы назвать переходом; не было границы, через которую они осознанно переступили, чтобы назваться... кем? Любовниками? Партнёрами? Парой? Они делили кровать с самого первого дня, хоть в этом не было необходимости: просто вместе сон шёл спокойнее, а чужое дыхание помогало заземлиться и не впасть в полное безумие. Тепло не требовало слов. Оно обжигающими, но излишне мягкими кругами расползалось по коже, когда Ин Хо сжимал Ки Хуна в объятиях с приходом темноты. Просто потому что трогать друг друга не видя лиц, позволяя себе на время забыть о прошлом, было проще, чем находиться в одной комнате при свете дня. Странной, неуместной заботой было пропитано всё вокруг. Она сквозила в том, как Ин Хо просыпался и первым делом неизменно проверял, дышит ли Ки Хун спокойно. В том, как со временем они научились больше доверять друг другу и по очереди сменять во время ночного плача малышки. И постепенно, требуя намного больше времени, Ки Хун начал меняться тоже. Перестало казаться инородным то, что Ки Хун мог, проходя мимо, поправить на Ин Хо воротник или разогреть еду на две порции — наоборот, это стало чем-то само собой разумеющимся, словно иначе быть априори не могло. Любовь к Ин Хо была тем, в чём Ки Хун никогда бы не нашёл сил признаться — ни себе, ни кому-либо ещё. Было видно, как порой она пугала его своим напором и глубиной, что пропитывали их взаимоотношения до основания. И если Ин Хо принял её как дар, то Ки Хун всё ещё пытался с ней бороться время от времени, позволяя результатам этой борьбы выливаться в багровые пятна на чужой шее и яростно покусанные губы. Любовь к Ин Хо значила предать всё, чему он остался верен даже в условиях бесчеловечной Игры; значила предать Чжон Бэ, Чжун Хи, Сан Ву и Сэ Бёк, которые погибли по воле системы, во главе которой стоял Ин Хо. Но Ки Хун пытался. Правда пытался — и Ин Хо так сильно... гордился этой попыткой. После всего Хван Ин Хо не поверил в людей — это был не его путь. Но он поверил в Ки Хуна. Или Ки Хуну? Они всё ещё нередко спорили о том, как устроен мир, и каждый раз их спор грозился перерасти в ожесточённый конфликт, если не получалось вовремя остановиться. В их взаимоотношениях было слишком много сомнений и разногласий, но вместе с тем они были теми, кто понимал друг друга лучше, чем кто-либо другой. У каждого за плечами покоились грехи, воспоминания о которых время от времени вырывались наружу, а руки были по локоть запачканы в крови, однако это — цена того, чтобы, пройдя сквозь ад, вернуться оттуда бок о бок. За два с половиной года они не стали "нормальной парой", о каких принято говорить в лёгких любовных дорамах и о которых слагают тысячи слащавых песен. Но они стали чем-то более устойчивым. Глубоким. А потом их на рассвете разбудил громкий рингтон с прикроватной тумбочки Ки Хуна, после которого уснуть не удалось ни одному из них. "Что?" — стало единственным, что Ин Хо, нехотя выпустив Ки Хуна из сонных полуобъятий, услышал от него перед тем, как его дыхание участилось, а скатившаяся по щеке слеза заставила вскочить с кровати: Ка Ён должна была на несколько дней вернуться в Корею. Воспоминание прервал громкий голос из динамиков, объявляющий прибытия и отбытия других рейсов. Люди вокруг без остановки шумели, суетясь и катя чемоданы в разные стороны, чтобы найти нужные посадочные выходы и по несколько раз сверить документы. Какое-то время Ин Хо так и стоял над Ки Хуном, наблюдая, как пассажиры рейса Ка Ён покидают рукав и стоят у стоек, регистрируя своё прибытие. Один за другим они начинали направляться к ленте с чемоданами, и лишь когда стеклянные двери открылись, выпуская первого из них в зону прилёта, Ки Хун на ватных ногах осторожно поднялся со своего места. Он вынул руку из кармана и разжал подрагивающие пальцы, неуверенно смотря на маленький кожаный чехол — подарок Ка Ён, о содержимом которого не догадывался даже Ин Хо. Ки Хун долго и тщательно выбирал его сам, на протяжении нескольких дней беспрерывно куда-то уезжая из мотеля. Глаза Ки Хуна напряжённо сканировали толпу, и он сильно проглотил, пряча подарок во внутреннем кармане ветровки. Его челюсти сжались слишком плотно: казалось, весь остальной мир перестал для него существовать, сузившись лишь до прохода между стеклянными воротами, будто от них зависела вся его жизнь. Совсем как тогда на острове, когда персонал предлагал игрокам поставить подпись на документе с участием: либо всё, либо ничего. Ин Хо тоже долго смотрел на ворота, стоя слегка позади. Выражение его лица оставалось не читаемым, как и всегда: за много лет контролировать самообладание стало привычкой, и Ин Хо не мог перестать укреплять её даже тогда, когда в ней больше не было необходимости. Он нервно провёл языком по верхней губе и глубоко втянул воздух. Встреча с дочерью была важна для Ки Хуна — одна лишь мысль о ней была способна разбить его вдребезги, чтобы вновь собрать воедино —, а значит, для Ин Хо она была важна тоже. Всё, что касалось Ки Хуна, не могло не быть важным. Вдруг тыльной стороны его ладони коснулось знакомое тепло, заставляя пальцы сжаться скорее инстинктивно. Ин Хо медленно перевёл взгляд на Ки Хуна и внимательно прошёлся им по всей его фигуре, останавливая на тонких пальцах, касающихся его руки в поиске поддержки. Они мелко подрагивали и искали опоры, а чужие плечи показались Ин Хо слишком прямыми, хоть в обычное время Ки Хун неизменно сутулился. — Ты напряжён. — Озвучил очевидное Ин Хо. Ки Хун сглотнул, но ничего не ответил. Лишь поплотнее сжал губы и отвёл ладонь от ладони Ин Хо: он до сих пор часто делал это непроизвольно, так и не научившись за столько лет полностью принимать в себе то, что нахождение Ин Хо рядом его успокаивало. Вероятно, взгляд Ин Хо задержался на лице Ки Хуна слишком прочно, но оттого он отчётливо уловил момент, когда в его глазах что-то дрогнуло. Не радость — она была слишком запретна —, но и не боль. Глаза Ки Хуна наполнились удивлением, смешанным с отчаянной, почти стыдной надеждой, от которой его дыхание сорвалось на полувздохе. Влажный блеск проступил так стремительно, словно чувство находилось внутри слишком долго, напитываясь и разрастаясь, и просто ждало повода выйти на поверхность. И именно в этот момент Ка Ён подняла голову. На секунду она так и застыла на самом проходе, останавливая движение своего маленького красного чемодана. Люди огибали её, расходясь потоками, катили сумки и разговаривали по телефону. Кто-то с объятьями спешил к близким, другие — в зону ожидания такси, но это всё было неважно. Ка Ён стояла прямо напротив Ки Хуна, и между ними словно образовалось хрупкое и нерушимое пространство, в котором места хватало лишь для них обоих. Она смотрела на отца с такой же смесью самых разных эмоций, будто видела впервые, и Ин Хо вдруг словил себя на мысли, насколько сильно Ки Хун с дочерью были похожи. Минута растянулась в секунды, секунды — в мгновения. Он мягко опустил ладонь Ки Хуну на талию, с лёгким давлением подталкивая, чтобы вернуть к реальности. Дыши. Иди к ней. И только тогда они отмерли. Ки Хун сделал несколько осторожных шагов вперёд, двигаясь навстречу Ка Ён. С каждой секундой его шаг становился всё быстрее, и Ин Хо незаметно его отпустил, идя немного позади. Ка Ён двинулась ему навстречу, и лишь когда расстояние между ними сузилось до одной напольной плиты, оба замедлили шаг. Воздух тут же сгустился, став вязким и напряжённым, а прежнее удивление сменилось неловкостью. Ки Хун поднял руку в попытке то ли помахать Ка Ён, то ли просто из-за того, что не знал, куда её деть. Он скорее инстинктивно потянулся вперёд, желая обнять Ка Ён, но она тут же отстранилась, делая шаг назад и смотря на него из-под ресниц. Не прямо. Левая бровь Ки Хуна дрогнула и приподнялась вверх, и он, проглотив какую-то мысль, полуобрывочно кивнул дочери. Его руки медленно и отстранёно опустились, как будто он всё ещё до последнего надеялся, что Ка Ён передумает. — Привет, Ка Ён, — наконец выдохнул он, словно заново пробуя её имя на языке. Ка Ён потупила взгляд и кивнула ему в ответ. — Эм... — неуверенно протянула она. — Привет. Слова пусто повисли между ними, словно друг перед другом стояло два незнакомых человека, а не отец с дочерью. Ки Хун пожевал губу, а его взгляд пробежал от одного её зрачка к другому. Она больше не нуждалась в нём, как раньше, Ки Хун знал это уже давно: его рука, по локоть измазанная в чужой крови, так и не смогла набрать её номер даже после уничтожения Игры. И всё бы могло бы стать поправимым — вот только с того самого дня прошло не менее двух лет, за которые слишком многое успело поменяться. — Давай я понесу, — кивнул на чемодан Ки Хун, стоило характерному щелчку донестись со стороны Ка Ён, когда её рука опустилась на ручку. — Не стоит, — ответила она и упрямо прижала чемодан к себе. — Он не тяжёлый. Ки Хун моргнул, глядя на дочь и без слов уточняя: "Ты уверена?". Но Ка Ён оставалась непреклонной. — Ты выглядишь... чудесно, Ка Ён-а, — вдруг хрипло вырвалось у него. — Правда. Америка пришлась тебе к лицу. Признание мягко осело в воздухе. Ка Ён подняла на отца взгляд, в котором смешалось слишком много всего: это не было упрёком или злостью, но на глубине её глаз показалась наружу детская, неподдельная обида от несправедливости, с которой может столкнуться лишь ребёнок, оказавшийся заложником решений, принятых ничего не смыслящими взрослыми. Она кивнула, поджимая губы. — Спасибо. Было видно, что Ки Хуну хотелось сказать так много: спросить, как ей нравится жизнь в Америке, действительно ли она привыкла или всё ещё чувствует себя там гостьей? нашла ли друзей? Да что там? Конечно нашла! Но смеётся ли она с кем-то также легко, как смеялась в детстве? есть ли у неё любимое место, привычный маршрут, человек, которому она звонит, когда тяжело? Однако даже мысли об этом казались либо запоздалыми, либо лишними, застревая внутри и так и не доходя до губ. — Ладно, — уступил Ки Хун, не сумев придумать ничего лучше. — Пойдём? Машина рядом. Он повёл рукой в сторону, где предположительно находилась машина, и сделал шаг вперёд, прокладывая путь через поток людей. Ка Ён потянула вверх ручку чемодана, и колёсики тихо стукнули по плитке аэропорта. Она повернула голову коротко, почти машинально, и наконец впервые встретилась глазами с Ин Хо. Всего на мгновение, но этого было более, чем достаточно. Всё это время он так и не сказал ни слова — не представился и не вмешивался в их разговор, лишь слабо кивнул при встрече —, а теперь жестом пропускал её вперёд. Ка Ён выгнула бровь, окидывая его настороженным взглядом, но всё же прошла вперёд. Дорога до парковки не была долгой. Ка Ён нахмурилась, когда они миновали поворот к спуску в метро, но это была отнюдь не главная причина её удивления. Три пары ног замедлились перед серебристым седаном Ки Хуна, и Ин Хо несильно скосил на Ка Ён взгляд, чтобы заметить, как стремительно поползли вверх её брови: машина была высокого качества и без сомнения слишком дорогая для того человека, которого запомнила Ка Ён. Она вопросительно посмотрела на отца, но уже через секунду упрямо проглотила вопрос. — Ты хочешь сесть на переднее? — спросил Ки Хун. — Ну, помнишь, раньше тебе так нравилось... Ка Ён моргнула. — Я уже не маленькая, — отмахнулась она и перевела взгляд за спину отца, выразительно намекая на Ин Хо: — И это невежливо. Она обошла машину сзади и приземлилась на место позади водителя. Ки Хун и Ин Хо последовали её примеру, и уже через минуту двигатель бесшумно завёлся. Ки Хун выехал с парковки и плавно вырулил на главную магистраль. Руль лежал в его руке уверенно, будто был собран специально для него — Ки Хун водил сосредоточенно и бережно, и Ин Хо соврал бы, если бы сказал, что не находил в этом особое очарование. Ему бы хотелось, чтобы однажды они отправились туда, где дорога бы никогда не кончалась, а прошлое ушло в небытие. Лишь он и Ки Хун, дорога и тёплое ощущение свободы. Возможно, они бы даже отправились куда-то настолько далеко, чтобы... — Как, э-э, — прервал его поток мыслей Ки Хун, обращаясь к Ка Ён, — прошёл твой полёт? Ты ведь летела целых десять часов. Ты не устала? — Всё нормально, — в такт ему ответила она. Ки Хун серьёзно кивнул, поджимая губы. Он всё ещё внимательно следил за дорогой, но в зеркале заднего вида то и дело мелькали его глаза, кидая взгляд на задние сидения, чтобы остановиться на фигуре Ка Ён. Облокотившись левой рукой о подлокотник, она слишком внимательно следила, как за окном одни стеклянные небоскрёбы сменяются другими, а люди куда-то спешат по зелёным улицам. На её голове плотно сидела чёрная кепка с логотипом какого-то американского лагеря, и Ка Ён не думала её снимать, хоть козырёк изрядное количество раз продолжал биться о стекло. В её лице легко угадывалось детское, ненасытное любопытство: время от времени она отрывалась от окна, думая, что её интерес оставался незамеченным, и изучающе разглядывала салон. Она изменилась. Это не могло остаться незамеченным даже для Ин Хо, хоть он видел её лишь мельком в отдельных документах, когда делал свод информации о победителях. Её лицо вытянулось, практически утратив детские черты и лёгкую припухлость в щеках. Взгляд стал острее и выразительнее: было в нём нечто такое, что явно давало понять, что перед тобой сидит глубокая, сформировавшаяся личность. Ин Хо подумал, что для Ки Хуна, должно быть, эта разница была подобна ножу. Спустя несколько секунд Ка Ён вновь подняла глаза, и в этот самый момент Ки Хун решил сделать то же самое: их взгляды встретились в зеркале и крепко зацепились друг за друга. — Я рад, что ты приехала, — признался Ки Хун, и уголок его губ дёрнулся вверх, смутно напоминая улыбку. Нечто во взгляде Ка Ён смягчилась, и казалось, что она была уже готова поверить. — Мне нужно оформить документы, которые нужны для получения американского гражданства, — ответила она, неловко отводя глаза от зеркала. — Это ненадолго. — Я знаю, — тихо произнёс Ки Хун. На какое-то время в салоне повисло молчание, однако он тут же поспешил его прервать: — Ты голодна? Мы могли бы заехать куда-нибудь, если ты не очень устала. Знаешь, за курочкой или стейком. Есть одно хорошее место по пути. — Я ела в самолёте, — отозвалась Ка Ён. Ки Хун кивнул и вновь перевёл взгляд на дорогу, пусто смотря, как по наполненным людьми улицам проезжают десятки автомобилей. Улыбка легко сползла с его лица, отчего несколько морщинок в дневном свете стали ещё выразительнее. Сзади послышалось слабое шуршание дорожной сумки Ка Ён и звук сдвинутого вбок чемодана, царапающего колёсиками стенки машины. Ки Хун глубоко вздохнул, словно внезапно вспомнил о чём-то важном, и, стараясь звучать как можно более обыденно, как бы невзначай кинул: — Ох, да. Это Ин Хо. Хван Ин Хо. Мой... — произнёс он, отрывая правую руку от руля, чтобы указать на Ин Хо, и запнулся, — друг. — Здравствуйте, — тут же откликнулась Ка Ён с заднего сидения. Ин Хо приветливо ей улыбнулся несмотря на напрягшиеся плечи. Они с Ки Хуном обсуждали это несколько дней назад и даже громко повздорили. Ин Хо не обижался на Ки Хуна за то, что тот не хотел, чтобы Ка Ён знала... о них. Он всецело уважал любой его выбор — как тогда, на острове, когда они продумывали план по нападению, так и сейчас —, однако в желании Ки Хуна сохранить всё в тайне было нечто эгоистичное, слишком упрямое. Ин Хо мог его понять: Ки Хун и без того много раз был для Ка Ён не лучшим отцом. Он срывался и исчезал, потом возвращался, чтобы жить вовсе не той жизнью, которую когда-то обещал, а затем это повторялось вновь и вновь. И связи с мужчиной, пусть даже они не сумели дать им определённого названия, под давлением Ки Хуна вошли в ту часть его прошлого, что была накрепко связана с Игрой и про которую говорить Ка Ён он не хотел. Они приняли решение не говорить о себе, о ребёнке Чжун Хи — малышке Сон Хи, которой исполнилось всего два годика, — и о том, что ей на время пришлось погостить у Джун Хо. Но это совсем не значило, что Ин Хо это решение разделял. — Приятно наконец познакомиться с тобой лично, Ка Ён, — вежливо сказал он, когда до мотеля оставалось ехать не более десяти минут.

***

Со звуком провёрнутого в замке ключа дверь одной из комнат Розового Мотеля открылась, когда Ка Ён толкнула её внутрь. За ним послышался мягкий, неровный шум — маленький чемодан, звеня колёсиками, перекатился через порог вслед за хозяйкой, легко проскользив по гладкому паркету. В нос тут же ударил сладковатый запах старых обоев, чистого белья и чего-то цветочного, чего точно не чувствовалось ни в одной другой комнате мотеля. Ки Хун пропустил Ка Ён внутрь, и она медленно вошла в комнату, удивлённо оглядываясь вокруг. Широкое пространство номера "Люкс" пусто смотрело на них в ответ. Комната была немного меньше чем та, которую выбрал для себя Ки Хун, однако места в ней всё ещё было достаточно, чтобы разместить не одного, а целых три человека. Первым, что бросилось в глаза, был огромный ярко-розовый бутон розы, распустившийся прямо над изголовьем кровати. Большой двухместный матрас лежал на деревянном постаменте, а рядом стояла маленькая прикроватная тумбочка. В другом конце комнаты нашёлся круглый столик, обставленный двумя стульями, откуда и распространялся этот мягкий цветочный аромат: посреди стола на плетёной салфетке стоял аккуратный букет из чайных роз, красиво дополняющий интерьер. И если Ка Ён, выйдя из машины, сразу заметила вывеску Розового Мотеля, то она даже не могла представить, насколько много розового могло оказаться внутри: бельё и полотенца, шторы и кресла, даже старые молочные обои пестрили орнаментом из розовых цветов, лианами плетущихся вниз. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Ки Хун, оставшись стоять в узком коридоре комнаты. — Дорога была длинной, а ещё эти часовые пояса... Организм не сразу поймёт, что уже вечер. Ка Ён что-то промычала в ответ, продолжая оглядываться по сторонам. Зацепившись за её интерес, Ки Хун сделал несколько шагов вперёд и взялся за ручку ещё одной двери. — Здесь есть ванная, если захочешь сразу принять душ, — в подтверждение своим словам он нажал на выключатель, чтобы Ка Ён могла получше рассмотреть ванную комнату. — Есть холодильник, комод. Телевизор работает, там много каналов. Располагайся так, как тебе будет удобно. — Он проследил за тем, как Ка Ён отставила в сторону свой чемодан, и как бы невзначай добавил: — Если что-то нужно, ты всегда можешь найти меня или Ин Хо в комнате 410. Это последний номер прямо по коридору. Ка Ён посмотрела на него и серьёзно кивнула. — Я справлюсь. Между ними вновь повисло молчание, неловко звеня в стенах просторной комнаты. Ки Хун понимал, что нужно было что-то сказать, может, спросить, комфортно ли она себя здесь чувствует, однако слова упрямо не желали складываться в предложения. Сглотнув неприятный ком, он покосился на букет роз, который они с Ин Хо поставили в комнату накануне, и на мгновение цветы помогли сбавить его внутреннее напряжение. Ки Хун поджал губы, глядя, как Ка Ён подошла к окну и выглянула наружу, отставляя в разные стороны плотные занавески. — Я знаю, что здесь немного... — тихо начал он, как будто оправдываясь за то, что это место не было достаточно гостеприимным. Он выбирал его, чтобы затаиться от мерзавцев, и уж точно не мог предугадать, что когда-то именно здесь ему предстоит встретиться с дочерью, — ...неуютно. Но ты можешь переставить здесь что-то, если захочешь. Или отвесить окна, чтобы было светлее... Он хотел сказать что-то ещё, однако Ка Ён вдруг его перебила, вновь завешивая окно. Она скрестила руки на груди, как всегда делала Ын Джи, и серьёзно на него посмотрела. — Откуда у тебя этот мотель? — спросила она. — Вы с господином... — С Ин Хо, — машинально поправил Ки Хун. — Вы с Ин Хо-аджосси содержите его вместе или типа того? Ты работаешь на него? Это ведь не что-то противозаконное, верно? Ворох вопросов застал его врасплох. Глаза Ки Хуна в удивлении округлились, а рот приоткрылся, чтобы что-то сказать, но тут же закрылся, так и не найдя нужных слов. Действительно, откуда? Откуда у отца-неудачника, что так и не смог подарить дочери на день рождения достойный подарок или накормить вкусной едой, нашлись деньги, чтобы выкупить целый мотель? Как мог человек, за которым ещё несколько лет назад гонялись кредиторы, а сам он спускал деньги на скачках, содержать это место в том состоянии, в каком оно было сейчас? Хуже было лишь то, что Ка Ён спрашивала об этой с теплотой, достаточной для того, чтобы дать ему ещё один шанс. Но как-то так выходило, что правда снова и снова оказывалась тем, о чём он не мог ей рассказать. — Я, — проговорил Ки Хун уставшим голосом, — несколько лет назад удалось выгодно вложиться. Мне с этим помогли. Не Ин Хо, — опередил её вопрос Ки Хун. — Он тут вообще не при чём. Ка Ён хмыкнула, и интерес в её глазах начал медленно угасать: она чувствовала, что это не было правдой. По крайней мере, не до конца. — Сразу, когда мы переехали в Штаты? — уточнила она. — Да, — кивнул Ки Хун. — Да, почти сразу. — Понятно. Если не деньги, то что оказалось для тебя достаточно важным, чтобы не сесть в самолёт шесть лет назад? Если этот самолёт вообще существовал. Не сказав больше ни слова, она сдвинулась с места и подошла к своему чемодану, тут же принимаясь его разбирать. Молния резко вжикнула, нарушая душную тишину. Ка Ён начала выкладывать вещи на покрывало ровными стопками, методично и отстранёно, скрывая от отца разочарованное выражение лица за волосами. Ки Хун неловко потоптался у выхода, понимая, что диалог иссяк себя. Он взялся за ручку двери и оглянулся на Ка Ён ещё один раз, ловя взглядом, как её пальцы привычно и быстро справляются с вещами. — Тогда отдыхай, — выдавил он, отступая в коридор. — Не будем тебя тревожить.

~~~

Тонкие, почти картонные стены мотеля — наследие дешёвого корейского строительства — могли лишь приглушить, но не впитать в себя каждое обронённое слово или случайный шорох. Стоя в пустом коридоре четвёртого этажа, Ин Хо в ожидании прислонился плечом к ближней двери и скрестил руки на груди. Автоматический датчик уловил человеческое движение, стоило Ки Хуну сделать первый шаг из комнаты, и сработал с едва слышным щелчком. Лампы одна за другой принялись загораться, тусклым светом очерчивая пространство, но Ин Хо не шевельнулся. Он внимательно смотрел, как Ки Хун замер, прислонившись к двери в номер Ка Ён, и как маска заботливого отца стремительно осыпалась с его лица, оставляя лишь измождённую, болезненную оболочку. Он дождался, пока Ки Хун заметит его, и только тогда сделал несколько шагов навстречу, сокращая дистанцию до того минимума, который они позволяли себе только наедине. — Ну как? — мягко спросил он несмотря на то, что прекрасно слышал их с Ка Ён диалог. Голос Ин Хо был глубоким и обволакивающим. Он по привычке протянул руку и почти собственнически опустил ладонь Ки Хуну на талию, чувствуя, как тот весь натянулся, словно струна под напряжением. — Всё в порядке, — не глядя, глухо бросил Ки Хун. Они оба знали, что это неправда. — Ты уверен? — переспросил Ин Хо, мягко сжимая ладонь. — Ложь — не лучший фундамент для этого дома, Ки Хун. — Я же сказал, что всё в порядке! Ки Хун ненавязчиво отстранился, заставляя Ин Хо вопросительно приподнять бровь. — То есть, — резюмировал Ин Хо, как бы невзначай уточняя, — когда она спросила, почему ты вдруг начал владеть целым мотелем, ты не ответил что-то нейтральное, и она уж точно не думает, что ты ей соврал? От его слов Ки Хун скривился. — Спасибо, что пересказал, — съязвил он, совсем не удивляясь чужой проницательности. — Мне стало легче. — Я не пересказывал. — Возразил Ин Хо и сделал ещё одну попытку, на носках подтягиваясь ближе, чтобы коротко поцеловать его в ухо. — Я просто знаю тебя. — Всё ещё не объясняет, зачем тогда было спрашивать. Ки Хун охотно подставлялся под ласки, хоть и время от времени дёргал головой в разные стороны, будто не до конца определился, стоило ли им противиться. Ладони Ин Хо успокаивающе гуляли по всему телу, а губы не переставали оставлять влажные следы на скулах. Он несильно прикусил нежную кожу, возвращая Ки Хуна в реальность, и отстранился, смотря своим тяжёлым, не читаемым взглядом. — Ты каждый раз говоришь, что "всё в порядке", — Ка Ён, мне и даже себе. И каждый раз это значит обратное. Ки Хун открыл рот, чтобы возразить, но под многозначительно поднятые брови Ин Хо тут же закрыл. — Хорошо, — сдался он, явно неудовлетворённый тем, что Ин Хо на корню присёк ещё одну маленькую ложь. Война взглядов не длилась слишком долго, когда Ки Хун всё же закатил глаза и перешёл на более тихий, оборонительный тон: — И что же ты хочешь услышать? Если ты такой внимательный, зачем просишь что-то тебе объяснять? — он сделал шаг вперёд и бросил Ин Хо в самое лицо: — Не нужно учить меня тому, что я должен говорить моей дочери, Ин Хо. Я итак вижу, что всё хуже некуда. Его голос не звучал раздражённо. Или, по крайней мере, если раздражение и было, то было оно не от злости. В словах Ки Хуна сквозила усталая попытка доказать самому себе, что осознанность и принятие решат все его проблемы. Ин Хо долго изучал его, со всей внимательностью заглядывая на самую глубину чужих глаз. Потом бесшумно вздохнул и задал главный вопрос: — Неужели ты ожидал, что после всего она бросится тебе на шею? В одну секунду на лице Ки Хуна резко сменились сразу несколько эмоций. Он нахмурился, стискивая пальцы до того, что на внутренней стороне ладони не могли не появиться белые полумесяцы, а затем в его взгляде проскользнула уникальная смесь уязвимости, словно Ин Хо своим вопросом поймал его в ловушку, раздражения и... стыда. — Я этого не говорил, — буркнул Ки Хун, избегая прямого взгляда на Ин Хо. — Но хотел бы, — догадался тот. — А ты бы нет? Ин Хо закусил губу от несправедливости. За всю свою жизнь ему так и не удалось стать отцом. Его ребёнок — девочка или мальчик? — погиб вместе с матерью на больничной койке в тот момент, когда Ин Хо ещё с надеждой смотрел на денежную копилку, подвешенную под потолком. Ему не довелось ни разу прикоснуться к его — или всё же её? — крошечной ладони, ни услышать первого смеха, ни увидеть, как маленькая, отдельная личность, имеющая общие с ним черты, взрослеет и учится жизни. У Ки Хуна же всё это было, и даже больше. В его взаимоотношениях с Ка Ён существовал фундамент, и довольно крепкий, но Ки Хун своими же руками продолжал разбирать построенные на нём стены, грозясь разрушить саму структуру. Почему он бездействовал, когда решение было так близко? Почему продолжал избегать дочь даже тогда, когда она вновь была рядом? Почему раз за разом продолжал разворачиваться перед тем, как наконец "сесть в самолёт"? — Ки Хун, — серьёзно позвал Ин Хо, вытягивая его из собственных мыслей. Автоматическая лампочка в коридоре погасла, не зафиксировав явных движений, но Ин Хо совсем не возражал против того, чтобы единственным источником света стал блеск чужих глаз. Он продолжил тихо, но твёрдо: — Я не пытаюсь занять твоё место или тем более учить тебя, что правильно, а что нет. Но я вижу, как ты обходишь самое главное и не могу не вмешаться. Ки Хун невесело хмыкнул, какое-то время тяжёлым взглядом его изучая. — Тебе и правда это нравится, не так ли? — наконец также тихо спросил он, выгибая бровь. — Вмешиваться. Уголок губ Ин Хо потянулся вверх. — Только когда это касается тебя. Едва различимый в темноте румянец трогательно окрасил Ки Хуну скулы. Ин Хо протянул к его лицу холодную ладонь и опустил на щёку, осторожно поглаживая пальцами кожу под ухом, как бы уговаривая Ки Хуна прильнуть ближе. Несколько мгновений тот напряжённо стоял, почти не двигаясь, но вскоре его молчаливая борьба потерпела поражение. — И что я должен был сказать? — так искренне и нерешительно поинтересовался Ки Хун, будто действительно не знал ответа на этот вопрос. — Значит, моё мнение тебя всё же интересует? — шутливо ввернул Ин Хо, но заметив, что Ки Хун этого не оценил, всерьёз задумался над ответом. — Я думаю, что тебе нужно перестать вести себя как вежливый владелец отеля и попытаться вновь стать для неё отцом. Ты кидаешься в неё дежурными фразами, но это просто шум, Ки Хун. Попробуй узнать её настоящую — чем она живёт в свободное время и куда любит ходить. Ты должен сделать этот шаг первым. Не Ка Ён. Ки Хун тяжело вздохнул и опустил голову, по-детски утыкаясь лбом в плечо Ин Хо. — Знаешь, — тихо пробормотал он, зажмурившись. — Мне всегда так не хочется, чтобы ты был прав. Это просто невыносимо. Ин Хо лишь едва заметно улыбнулся. — Я тебя удивлю, если скажу, что тоже?

***

На кухне было тепло. Пар от курицы смешивался с пряным запахом специй и докипающего риса. Чеснок, перец и соус — всё это висело в воздухе плотным облаком, оседая на коже и распаляя аппетит. Масло в сковороде тихо зашипело, когда внутрь опустилась первая порция обмакнутых в сухари куриных ножек, и через секунду к витавшему запаху добавился густой, поджаристый аромат корочки. Закатав рукава домашней рубашки, Ин Хо стоял около плиты, переворачивая курочку с одного бока на другой. Он внимательно и методично следил за тем, чтобы бока подрумянивались как следует, а затем аккуратно выкладывал готовые куски в тарелку строго слева направо под определённым углом, чтобы как можно скорее положить на сковороду новую порцию. Он не суетился, делая всё заранее, словно под его действия был выставлен таймер. Когда-то ему приходилось много готовить: в детстве Джун Хо всегда был не привередлив к еде, однако Ин Хо самому хотелось его удивить, той или иной раз приготовив для него Самгетхан или Пибимпап. Теперь готовка превратилась в смесь удовольствия и необходимости, ведь кулинарные способности Ки Хуна ограничивались разогреванием доставок и молочной смеси, а в редкие дни — незатейливым блюдом вроде риса и яичницы. И сегодняшний день, если судить по тому, как оживлённо Ки Хун метался от одного края кухни к другому, определённо был именно из категории "редких" — первый ужин Ка Ён в Розовом Мотеле. На столешницу около плиты приземлилось широкое низкое блюдо, заставившее Ин Хо оторвать взгляд от курицы. Ки Хун высыпал на тарелку оранжевые палочки, равномерно распределяя по тарелке. — Ттокпокки? — удивился Ин Хо. — Ка Ён их любит, — пожал плечами Ки Хун. Он выбросил пакет, в котором привёз готовую порцию, и вернулся к тарелке, поправляя содержимое вилкой так, чтобы палочки уложились в ряд. — Говорит, что мама не разрешает ей их есть. Я заехал за ними в киоск, в котором мы ели их в прошлый раз. Голос Ки Хуна звучал мягко, когда он говорил об этом — Ин Хо не мог невольно не улыбнуться. Он бросил взгляд на порцию ттокпокки, запах от которой быстро распространился по кухне. — Выглядит аппетитно, — отозвался Ин Хо. Нечто в его интонации заставило Ки Хуна подозрительно на себя посмотреть. — Но? — Но твоё меню всё ещё нуждается в правках, — усмехнулся Ин Хо, возвращаясь к курочке на плите. — Для полноценного ужина этого слишком мало. Но тебе несказанно повезло, что я готовлю лучше, чем ты. — Кто тебе такое сказал? — фыркнул Ки Хун. — Вообще-то я несколько лет подряд держал куриный ресторан. Он скрестил руки на груди и опёрся бедром о столешницу. — Да, я помню, — кивнул Ин Хо, словно это был общеизвестный факт. — А потом прогорел. Ки Хун не стал комментировать то, что этот фрагмент его жизни не должен был быть настолько известен Ин Хо. — Это было не из-за готовки, — пробурчал он. — Разумеется. — Эй, я серьёзно, — Ки Хун несильно стукнул его по плечу и для убедительности развернул к себе в пол-оборота. — Из нас двоих именно ты сейчас готовишь по первому попавшемуся в интернете рецепту. Он не удержался и, словно хомяк, сунул в рот одну рисовую палочку — должно быть, ломка от сигарет давала о себе знать. Ин Хо оставалось лишь посочувствовать. Ки Хун выразительно закатал рукава и потянулся через всю столешницу, чтобы взять в руки нож. Неразделанный кусок курицы лежал на кухонной доске, и Ки Хун упрямо принялся нарезать его прямо на виду у Ин Хо. Всё это время он был каким-то другим: его глаза то и дело напряжённо, почти затравленно сканировали окружающее пространство, а мелкие движения тела, не заметные Ка Ён, казались Ин Хо слишком рваными и хаотичными, как будто Ки Хун не был уверен в том, что должен находиться в собственном доме. Сейчас же Ин Хо подумал, что его Ки Хун вернулся в привычный тонус: он вновь язвил и спорил с Ин Хо по мелочам, упрямо доказывал свою правоту, даже если она не несла за собой особого смысла. Под воздействием тепла его плечи расслабились, вынуждая тёмную тонкую рубашку повиснуть на его тощем теле, а его лицо с излишней сосредоточенностью следило за быстрым и неровным движением рук. — Ты так порежешься, — спокойно предупредил Ин Хо, но Ки Хун на него не оглянулся. — И что? Ин Хо уменьшил на плите огонь и сделал несколько шагов в его сторону. В узком пространстве кухни Ки Хун даже если бы захотел, то не смог бы отойти слишком далеко. Ин Хо подошёл к нему слева и мягко накрыл его ладони своими так, чтобы нож по-прежнему оставался зажатым между пальцами Ки Хуна. — Лучше начать резать вот здесь, — под уверенным, синхронным давлением нож прошёлся вглубь куска, попадая точно по соединению костей. Ин Хо чуть сильнее прижал его кисть, чтобы рука не соскользнула. Лезвие почти пугающе легко прошло через мясо. Отчего-то этот момент показался Ин Хо важным, почти интимным: словно завороженный, он стоял к Ки Хуну вплотную, краем уха ощущая щекотное прикосновение и согревая шею теплом, которое исходило то чужого дыхания. Неизменным оставался лишь нож, который они крепко держали вместе, плотно зажимая между ладоней. Так бы это ощущалось, если бы Ки Хун, стоя с прислонённым к чужому горлу ножом, смог сделать решающий надрез? И куда бы их привёл этот расклад? Смогло бы это повлиять на пламя, которое Ки Хун разжёг внутри, или всё закончилось бы концом их противостояния? Это было неизбежно — так или иначе один из них должен был сделать шаг через себя, однако Ин Хо не мог не задаться вопросом о том, смог ли бы Ки Хун смириться с системой, не прикончив себя этим самым ножом прямо после греха. И ему вдруг стало не по себе, если бы ответом стало "Да". Должно быть, Ки Хун подумал о том же, сильно проглотив и слегка повернув голову в его сторону. — Ин Хо, — окликнул он, внимательно заглядывая в глаза, но никак не продолжая мысль. — У тебя хорошо получается, — зачем-то сказал Ин Хо и оставил на его шее короткий поцелуй. Нет, точно бы не смог. Он готов был поклясться, что мог бы навсегда остаться вот так — стоя бок о бок в узком пространстве потрёпанной кухни и сквозь несколько слоёв одежды ощущая, как в грудной клетке Ки Хуна колотится сердце навстречу его собственному. Каждый выстрел, каждый обгоревший кусок металла, оставшийся после взрыва острова, и каждое действие, которое Ин Хо совершил вопреки Игре, — всё это определённо стоило того, чтобы оказаться в этом конкретном моменте. И если бы для этого потребовалось взорвать ещё тысячу таких островов, променяв их на жизнь с Ки Хуном, Ин Хо ни за что бы не отказался. Из коридора вдруг послышались тихие шаги, и Ки Хун первым встрепенулся, отшатываясь от Ин Хо. — Yeah. It's almost nine o'clock in Korea. — Ка Ён остановилась в дверном проёме, поднеся к уху телефон, и мгновение просто наблюдала за ними, непонимающе сдвинув брови. Она выглядела отдохнувшей, с энтузиазмом глядя сначала на отца и на Ин Хо, а затем переводя взгляд на три расставленные порции. — We are going to have a dinner. Thank you, wish you'll have a good day. Гудок от сброса вызова донёсся с её телефона, когда Ка Ён опустилась на один из трёх стульев, тут же стянув с тарелки одну рисовую палочку. — Ты впечатляюще разговариваешь на английском, — похвалил Ин Хо. В её произношении практически не было корейского акцента, а даже наоборот — некоторые слова на корейском она произносила на американский манер, не забивая голову заботами о том, насколько грамматически правильно это могло прозвучать. — Должно быть, тебе было легко завести друзей в Америке. Ка Ён осторожно приподняла брови, про себя оценивая слова Ин Хо. — Это была мама. Ки Хун сполоснул под водой руки, убирая в морозильную камеру так и не доразделанную курицу, и обернулся. — Мама? — озадаченно спросил он. — Ты разговариваешь с ней не на корейском? Ка Ён хмыкнула, беря вторую палочку. — Так быстрее, там все так говорят. — Она поднялась с места, чтобы помочь расставить на столе тарелки и приборы. — К тому же, отчим уверен, что это помогает мне улучшить произношение. — И, что, у тебя прямо всё-всё по-английски? Ни одного корейского слова? Ка Ён выразительно на него посмотрела, и Ки Хун тут же прикусил язык: крыть было нечем. Какое основание у него было требовать от Ка Ён общения на родном языке? Да и с кем? Он поставил на середину стола графин с красным, как кровь, гранатным соком. То ли потому, что Ка Ён оказалась слишком гордой, чтобы первой задать отцу вопрос о том, почему они собирались ужинать втроём, то ли потому, что сама мысль о том, чтобы остаться с отцом наедине, казалась ей неловкой, — но в комнате повисла странная тишина, которую Ки Хун явно не спешил разбавить. Ин Хо перехватил приборы, смотря со своего места сначала на Ки Хуна, сидящего напротив, а затем на Ка Ён во главе стола, и решил взять эту миссию на себя. — Твоя мама сделала смелый шаг, переехав так далеко, — задумчиво произнёс он. — И ты тоже. Новый язык, люди, правила... Это всегда радикальное решение, особенно когда за тебя его принимает кто-то другой. Трудно было освоиться на новом месте? Людям, переехавшим в другую страну, едва ли нравится отвечать на подобные вопросы, особенно спустя столько лет: на них всё чаще хочется закатить глаза, а воспоминания и вовсе улетучиваются из головы на фоне вошедшей в привычную колею жизни. Ин Хо был уверен, что и сам бы скривился, находись на месте Ка Ён, однако начинать с чего-то стоило. — Со временем ко всему привыкаешь, — расплывчато ответила Ка Ён. Она откусила от курочки большой кусок с таким наслаждением, словно действительно скучала по этой еде. Ки Хун потупил взгляд и протащил рисовую палочку по тарелке, неуютно поджимая губы. — Привыкаешь... — Да, — пожала плечами Ка Ён. — Это сначала тяжело, а потом уже и не представляешь, что может быть иначе. — Привычка — сильная вещь, — протянул Ин Хо, кивая на её слова. — Иногда мы и сами не замечаем, как что-то, что до этого считали невозможным, начинаем принимать за само собой разумеющееся. За этим могут стоять разные причины, однако смысл почти никогда не меняется. Плечи Ки Хуна слегка напряглись, а взгляд опустился Ин Хо на линию челюсти. — Ин Хо, — предупреждающе начал он. Ин Хо почувствовал, как чужая нога резко опустилась на его носок, но сделал вид, что ничего не произошло. — Думаю, мне просто повезло, что мне было десять, — не обращая на них внимания, продолжила Ка Ён. — В шестнадцать сменить страну, как по мне, куда тяжелее. Ки Хун тут же оживился. — Правда? — он ухватился за небольшую открытость Ка Ён как за спасительную соломинку. — Почему? Я всегда думал, что в этом возрасте наоборот легче адаптироваться. Ка Ён неопределённо качнула вилкой. Уголок её губ дёрнулся в сторону, тут же вернувшись на место, словно она не только всерьёз задумалась над ответом, но и не была до конца уверена в том, хотелось ли ей поделиться с ним своей мыслью. — Хотя бы из-за языка, — наконец ответила она и подняла взгляд на отца. Секунду-другую она просто смотрела на него, прежде чем продолжила: — Ребёнку проще избавиться от акцента и приобщиться к грамматике. В шестнадцать хочешь-не хочешь, но будешь ощущаться себя... другим, если чувствуешь языковой барьер. Трудно быть собой, когда не хватает слов. Ки Хун постарался улыбнуться ей, но улыбка вышла какой-то вялой, виноватой. — Выходит, домашний разговор на английском всё же помогает? — Выходит, так, — неохотно протянула Ка Ён, точно ожидала другого ответа. — Вот и хорошо, — Ки Хун ёрзнул на стуле, так и не прикоснувшись к еде. — Ты ведь всегда была умницей. Я в тебе не сомневался. С этими словами нечто внутри него против воли закрылось. Закусив нижнюю губу изнутри, Ки Хун сделал попытку спрятать взгляд под слегка отросшей чёлкой, словно вместе с темой о языке крест ставили и на нём. — Мне тоже приходилось практиковать английский в довольно сжатые сроки, — вдруг как бы невзначай вклинился в их разговор Ин Хо. — По работе. И, между нами, американцы — невероятно специфические собеседники. Они ценят уверенность больше, чем правильную грамматику. Если ты молчишь достаточно убедительно, то они даже не подумают о том, что ты просто подбираешь слова. Казалось, Ка Ён это заинтересовало. Она оторвалась от еды и подняла на него взгляд с проблеском любопытства. — Вы работали в Америке? Ин Хо усмехнулся и покачал головой. — Нет, здесь, в Корее, — ответил он. — Но люди со многих стран мира приезжали к нам, так что я был своего рода посредником и разговаривал с ними, чтобы обеспечить им... качественное пребывание. Под тихое "А-а", донёсшееся со стороны Ка Ён, нога Ки Хуна надавила на Ин Хо сильнее, чем в первый раз. Ки Хун многозначительно посмотрел сначала на него, а затем — уже намного мягче — на Ка Ён. — Ну, Ка Ён не посредник, — подчёркнуто произнёс он. Его ладонь скорее по инерции потянулась к ладони Ка Ён, чтобы накрыть, но он вовремя отдёрнул себя, не отрывая посуровевшего взгляда от лица Ин Хо. — Она учится и общается на этом языке для себя, а не потому, что ей нужно кому-то что-то переводить. Ин Хо выдержал его взгляд с привычным спокойствием. Его лицо, точно маска, не выражало не единой эмоции против раскрывшегося, настороженного вида Ки Хуна. Разумеется, Ка Ён не могла догадаться, о какой именно работе говорил Ин Хо: в современном мире десятки тысяч компаний, выходящих на международный уровень и готовых сотрудничать с Кореей, требуют беглого знания английского языка, однако даже не сам факт косвенного упоминания работы, а то, каким будничным тоном Ин Хо о ней отзывался, вызвал у Ки Хуна такую резкую реакцию. Он шумно втянул воздух и вновь обратил своё внимание к Ка Ён, которая с интересом за ними наблюдала. — Честно говоря, я даже представить себе не могу, насколько это, наверное, непросто, — попытался вернуть разговор в прежнее русло Ки Хун. Ка Ён недоумённо моргнула, и в глазах Ки Хуна вдруг загорелся огонёк, словно он вспомнил о чём-то важном. — Но ты, кажется, нашла отличное хобби, чтобы с этим справляться? — лицо Ка Ён вытянулось в удивлении, и он тут же поспешил оправдаться: — Прости, увидел твои рисунки, когда ты разгружала чемодан. Судя по всему, из блокнотов ты не вылазишь? Ка Ён, казалось, просияла изнутри, но виду не подала. — Да так, просто наброски, — скромно отозвалась она. — Иногда беру в руки карандаш, когда совсем думать не хочется. — И что ты рисуешь? — спросил Ки Хун, всем корпусом пододвигаясь ближе. — Пейзажи? Я помню, как в детстве ты любила рисовать море: проводила длинную черту посрели листка и говорила, что именно такой вид открывается на Чеджу. Неожиданно они в один момент и тот же потянулись к тарелке с ттокпоки и их пальцы едва заметно соприкоснулись, вызывая смущённый смешок с каждой из сторон. — Люди интереснее, — задумчиво ответила Ка Ён, обмакивая рисовую палочку в соусе. Впервые за весь вечер в её голосе промелькнули те самые искорки энтузиазма, которые Ки Хун запомнил ещё с её раннего детства, будто Ка Ён только и ждала разговора об этом. — У них разные черты лица и постоянно меняются выражения. В Америке, например, лица вообще другие — более резкие, что ли. Знаешь, — обратилась она к отцу, похоже, совсем забыв о том, что должна была на него дуться, — иногда достаточно всего одного штриха, чтобы полностью изменить характер на бумаге. Ки Хун ловил каждое её слово, боясь сделать хоть один неправильный вздох, чтобы не спугнуть. — Иногда в жизни случается также, — слабо поджав губы, задумчиво пробормотал про себе под нос он. Его бровь дёрнулась вверх, когда интересующий его вопрос вырвался сам по себе: — И ты научилась этому сама? В смысле, это ведь явно не так, что берёшь в руки карандаш и сразу знаешь, с чего начинать. Ка Ён забавно закатила глаза. — Существует ведь интернет, — напомнила она отцу, усмехаясь. — Так что я часто рисую по шаблонам оттуда, когда нужно придумать позу, — на мгновение она задумалась, вероятно, перебирая в памяти каждый из листков в блокноте. — Хотя практика с реальными людьми — это всегда по-другому. Мне её иногда не хватает. Ки Хун тут же выпрямился, задержав дыхание от неожиданности, словно был готов превратиться в камень прямо здесь, среди трёх тарелок с рисом и курицей. Его пальцы неслышно побарабанили по колену, а пятка дёрнулась на колене Ин Хо. — Если тебе, — несмело, с нервной хрипотцой в голосе начал он, — вдруг нужен, э-э... — Натурщик, — подсказал Ин Хо. — Да, натурщик, — кивнул Ки Хун, сжимая ткань джинс до предела. — Если тебе вдруг понадобится кто-то, чтобы попозировать для композиции, то, ну... я бы мог. Если ты захочешь. Эти слова, как хрупкое, неосознанное обещание, расстелились между ними наподобие моста. Ка Ён долго молчала, не произнося ничего в ответ: лишь изумлённо, не веряще смотрела на отца, крепко удерживая в руке собственную вилку. — В таком случае, — мягко перебил их Ин Хо, подбадривающе улыбаясь Ки Хуну уголком губ, когда тишина затянулась, — тебе придётся действительно постараться, чтобы усидеть на месте дольше пяти минут. Это сработало. Ки Хун трогательно поджал губы и повёл рукой в сторону Ин Хо, будто воспринял слова за личное оскорбление. — Вообще-то, я могу быть очень дисциплинированным, — сделал попытку защититься он. — Даже дышать могу перестать, если Ка Ён скажет замереть. Ин Хо игриво склонил голову вбок. — Правда? Как-то не замечал этого за тобой. — Смотреть нужно внимательнее, — без настоящей злости пробурчал Ки Хун. — Это ничего, — прокашлявшись, наконец заверила его Ка Ён, вновь возвращая диалог к тому месту, на котором он оборвался. — Вообще-то, я неплохо рисую по памяти. Небольшая заминка пришлась к месту. Они оба посмотрели на неё, и Ки Хун со всей гордостью ахнул: — По памяти? Что, прямо из головы? — Ну... да, — подтвердила она, задумываясь над своими словами лишь на секунду. — Сначала непривычно, а потом пальцы сами запоминают нужные черты. Когда мы только переехали, я рисовала именно так. Вилка с наколотым на неё кусочком курицы так и застыла в воздухе, когда Ин Хо не донёс её до рта. Он взглянул на Ки Хуна, чтобы убедиться, что смысл признания Ка Ён до него дошёл, однако доказательств этому, казалось, в чужом лице не было. Между тем Ка Ён продолжила, фокусируя взгляд на еде в своей тарелке: — Это как камера для того, чего на самом деле могло не происходить в реальности. Даже если ты не профессионал, ты всегда знаешь, что имели ввиду твои собственные пальцы, а значит, можешь буквально воплотить в реальность то, что сидит у тебя в голове. Это на самом деле помогает, когда можешь выместить на бумагу всё, чего тебе не хватает — как будто создаёшь доказательство того, чего не было, но чего очень хотелось. Эти слова против воли зацепили нечто внутри Ин Хо, дёрнув за тонкие ниточки, едва поддерживающие в его жизни смысл чего-то кроме Ки Хуна. Ка Ён действительно была умна не по годам, осознанно или нет, но говоря о глубоких вещах самыми простыми фразами. — Уметь превратить прошлое в рисунок и оставить его в альбоме — это очень сильный поступок. Не все могут решиться на то, чтобы забыть о прошлом и найти в себе силы двигаться дальше, — рассудительно произнёс Ин Хо. Его задумчивый голос тянул слово за словом, а взгляд на мгновение рассеялся, словно он говорил о чём-то большем, чем то, что напряямую касалось Ка Ён. Ин Хо медленно моргнул, и когда вновь открыл глаза, его лицо оказалось полностью обращённым к Ки Хуну. Кончик языка едва заметно прошёлся по нижней губе, и, куда тише, он невесело продолжил, обращаясь лишь к одному человеку: — Даже если в глубине души знают, что это для них самый лучший выбор. Казалось, что весь мир сомкнулся именно в этом моменте, сковывая их обоих невидимыми наручниками. Можно было продолжать сглаживать углы, общаясь между собой дежурными фразами; можно было и дальше делать перед Ка Ён вид, что они просто два хороших друга, шутливо подначивающие друг друга и не имеющие за плечами обломки болезненного, горького прошлого, которое нельзя было просто спрятать, сделав вид, что его никогда не существовало. На деле же безмолвное напряжение никуда не уходило. Начатое с невинного комментария, оно витало в воздухе, как непроходимая духота в жаркий летний день, и даже открытая форточка в виде попытки завязать простой, семейный диалог, не помогала выгнать его из комнаты. Оно искрило, грозясь в один момент сорваться и накалиться до предела, и продолжало всплывать в коротких, на первый взгляд незначительных фразах — этот спор всегда продолжался вне зависимости от того, обсуждали ли они Игру напрямую, или негласно сходились на попытке оставить её в стороне. Ки Хун плотно сжал челюсти, отчего тонкая венка забилась на его виске с невероятной скоростью, и раздражённо бросил со своего места, не сдержавшись: — Дело не в том, могут люди сделать это или не могут. Он посмотрел на Ин Хо, и взгляды тут же накрепко зацепились друг за друга. Ка Ён повернула голову, по очереди наблюдая сначала за отцом, а затем за Ин Хо: вероятно, резкая смена атмосферы давала ей предельно ясно понять, что с каждой секундой разговор переставал касаться её, переходя во что-то более тяжёлое и негласное. — А в чём тогда? — выжидающе спросил Ин Хо. — В том, что неправильно думать, что всё можно просто оставить, словно этого никогда не происходило. Давление на носок Ин Хо увеличилось. Ки Хун вжался в него всей ступнёй, нахмурившись. — Это так, — легко согласился Ин Хо, давая ему небольшое преимущество, прежде чем задать главный вопрос. — Есть вещи, забыть которые не получается, как не пытайся. Но разве "забыть" и "оставить в прошлом" — это одно и то же? Ты действительно думаешь, что человек не был бы счастливее, если бы вместо геройствования выбирал то, что окажется для него лучшим в долгосрочной перспективе? Сколько бы раз Ин Хо не спрашивал его об этом, он никогда в самом деле не понимал ответа. Слово за словом, начатый диалог всё больше раздваивался, замыкаясь между Ки Хуном и Ка Ён, словно круг. Ин Хо не говорил конкретными фразами, не обращался к нему, ни к Ка Ён напрямую. Становился ли по-настоящему счастливым тот, кто различал границу момента, в котором стоило переступить через себя и оставить в прошлом то, что продолжает хвататься за тебя, возвращая в привычную точку? Была ли счастлива Ка Ён после того, как заглушила в себе "геройскую" часть и перестала ждать от Ки Хуна звонков, чтобы раз за разом давать ему надежду на прощение, тем самым оставив Корею и важную часть себя далеко за Тихим океаном? Смог бы постепенно обрести счастье Ки Хун, если бы не встретил Вербовщика на той злосчастной станции метро и сел в самолёт, навестив дочь? А Джун Хо? Что, если бы вместо того, чтобы играть в героя-полицейского, он никогда не видел того, в кого превратился Ин Хо? О счастье трудно было судить, оглядываясь лишь на них с Ки Хуном. Но был ли тогда шанс у самого Ин Хо много лет назад? Суровый взгляд Ки Хуна был громче любых слов. — Меня делают счастливее девяноста девять вещей, Ин Хо, — медленно проговорил он, — но это не значит, что одна из них значит для меня меньше, чем другая. "Игра", — догадался Ин Хо. Сам факт того, что где-то там происходили убийства других людей, которым Ки Хун стал свидетелем, по важности он сравнивал с дочерью и шансом на обеспеченную, безопасную жизнь. — Тогда выходит, — задумчиво подытожил Ин Хо, принимая правила, отданные Ки Хуном, — что эта одна вещь важнее остальных? Но ведь они — такая же часть прошлого, о котором ты споришь со мной, пытаясь доказать, что забывать её не стоит. Ин Хо и не заметил, когда Ки Хун успел наклониться к нему через стол, хмуро сведя на переносице брови. — Хватит делать вид, что тебе самому хотелось бы оставить всё так, как было. — Ты знаешь, что это не так, — спокойно отозвался Ин Хо. На несколько мгновений левая бровь Ки Хуна перестала дёргаться, и казалось, что слова смыли с него весь пар негодования, когда Ин Хо перечеркнул это всего несколькими фразами: — Я пытаюсь сказать, что любой игрок редко замечает момент, когда партия перестаёт быть развлечением и становится приговором. Ты привык думать, что каждый сценарий написан под тебя. Но иногда полезно выбрать путь, который будет полезен лично тебе, а не пытаться спасать тех, кто об этом не просил. Хватка Ки Хуна на вилке усилилась настолько, что его пальцы побелеле от напряжения. На его лице не было одной конкретной эмоции — гнев, разочарование и ощущения предательства смешались в нём, как коктейль. — Достаточно, Ин Хо, — процедил он сквозь зубы. Ки Хун поднялся со стула, не зная зачем и куда именно хотел пойти, как вдруг Ка Ён отзеркалила его жест и подняла в руках тарелку с остатками еды. — Спасибо, — отстранённо проговорила она, удаляясь с комнаты. — Я поела. Ин Хо проводил её взглядом и медленно опустил руку с вилкой на стол. Аппетит исчез окончательно.

***

Их спальня не была привлекательным местом. Стены здесь пропитались запахом дешёвого табака даже несмотря на то, что Ки Хун всегда упрямо выходил курить наружу. Книги Ин Хо заполонили полки, которые годами пустовали, а его вещи лежали рядом с вещами Ки Хуна, словно там для них было самое место. Свет единственной лампы тускло рассеивался по помещению, отражаясь в стекле двух хрустальных бокалов и делая комнату ещё более замкнутой. Эти стены хранили в себе слишком многое: в них Ки Хун в холодном поту просыпался от кошмаров и, стиснув зубы, придумывал, как вновь пробраться в Игру; прямо на этом кресле Вербовщик позволил ему забрать последнее приглашение, забрызгав стену кровью; cюда они с Ки Хуном вернулись вдвоём, бережно укладывая малышку на кровать, чтобы обсудить, что им делать дальше. И именно тут они любили друг друга больше, чем где либо — горько и отчаянно, с неподдельной нежностью изучая друг друга, когда ночь вступала в свои права. Каждый уголок хранил память о том, через сколькое они прошли бок о бок, построив нечто крепкое и чувственное из разрушенных на острове обломков. После ужина ни один из них так и не произнёс ни слова. Это было похоже на то, как если бы время отбросило их на несколько месяцев назад — в те дни, когда раны от последней сыгранной в истории Кореи Игры были всё ещё свежи, а им с Ки Хуном предстояло решить, как жить дальше. После всего Ки Хун давно перестал смотреть на него тем израненным и недоверчивым взглядом, однако сегодня, сидя за этим столом и непринуждённо разговаривая с Ка Ён, Ин Хо невольно поёжился, увидев его вновь. Он заслуживал этого, и Ин Хо это знал. Однако вместе с тем это ранило сильнее, чем он готов был признать. Мотель уже давно спал. Ин Хо тихо прикрыл за собой дверь, шагнул внутрь и, почти не думая, легко стянул с себя чёрную водолазку, оставаясь лишь в простой майке-алкоголичке. Домашний, уязвимый жест — такой, который в другой жизни мог проскользнуть лишь наедине с собой. Жёлтый свет падал на пол из начищенного стекла ванной комнаты, а вода приглушённо журчала за раздвижной дверью: Ки Хун нашёлся именно там. Его силуэт, сгорбившись над небольшой раковиной напротив, расплывался за плотными матовыми пальмами на двери, и Ин Хо неслышно подошёл ближе, берясь за ручку. Ки Хун его не заметил — так и продолжил небрежно хлестать в лицо холодной водой, отчего несколько маленьких капель упало на кафель. Ин Хо облокотился о дверной косяк, наблюдая за ним со всей внимательностью. Резкие, почти раздражённые движения чужих рук прорезали влажный воздух, двигаясь так усердно, словно Ки Хун надеялся смыть не усталость, а нечто более тяжёлое. Несколько минут тишину ванной нарушало лишь журчание воды. Ровное и упрямое, оно одно держало пространство в движении: капли срывались с ладоней Ки Хуна стекали по его запястьям и падали на пол, чтобы раздробиться тихим эхом, но Ин Хо не шевелился. Он дождался, пока кран с несильным скрипом закроется, и только тогда Ки Хун замер, так и не дотянувшись до полотенца. Их взгляды встретились в отражении не до конца запотевшего зеркала, однако, как и всегда, этого времени хватило, чтобы они зацепились один за одного слишком прочно. Напряжение сгустилось в воздухе, как металл: они долго изучали друг друга сквозь зеркало, словно вели молчаливый диалог, понятный лишь им обоим —, и от этого расстояние между ними казалось странно интимным и одновременно невыносимо длинным. Лицо Ки Хуна нахмурилось скорее по привычке, отчего линия челюсти показалась Ин Хо жёстче, острее. Не от злости, а скорее от внутренней собранности, которая дала трещину, когда человека застали в момент особой уязвимости. Он несильно поджал губы, и Ин Хо едва заметно наклонил голову. — Ты думал, что я скажу ей. — Наконец нарушил тишину Ин Хо, намекая на инцидент с ужином. Его голос звучал ровно: он не спрашивал и не догадывался, а утверждал. Ки Хун сильно проглотил. Капли холодной воды так и продолжили стекать с его подбородка в раковину, подсыхая на полпути. Он не обернулся, но в тусклом свете ванной комнаты Ин Хо увидел, как напряглись его плечи. Рука, до этого замершая в нескольких сантиметрах от полотенца, словно ватная, машинально сжалась на нём, и Ки Хун медленно вытер лицо, совсем не спеша отвечать на вопрос. — Я думал, что ты скажешь про остров, — отрезал он. Разговоры об Игре всегда были болезненными и тяжёлыми для обоих, однако после всего забыть о них было невозможно. — Про кровь и про деньги. Про то, кем мы там были. Ин Хо выдержал взгляд сквозь зеркало. — Про то, кем ты был, — поправил он. Выдохнув через нос, Ки Хун повернулся к нему, опираясь поясницей о раковину, и скрестил руки на груди. Выражение его лица было красноречивее любых слов: глаза напряжённо сканировали чужое лицо, а скулы в свете полугорящих ламп заострились ещё сильнее, чем обычно, делая лицо болезненно-суровым. Ему не нужно было произносить этого вслух, чтобы Ин Хо понял: он боялся. Никогда не Ин Хо: не Ведущего и уж точно не Ён Иля. Ки Хун боялся себя — всего того, что его собственные руки, всего несколько часов назад державшие руль машины с его дочерью, натворили на острове. Ки Хун часто упрекал его Игрой, однако все те разы были иными. Это всегда звучало, словно выученный заранее текст, с которым они оба согласились — просто потому, что так было проще. Не давало забыть о том, сколько ступеней отделяло друг от друга их положения. Но взгляд, которым Ки Хун одарил его сейчас, был ему не знаком. Он был диким и молящим одновременно, с искрящейся изнутри жизнью в самом ядовитом её проявлении. Ки Хун переходил в наступление, словно израненное животное, требующее защиты, но всё ещё пытающийся защитить своего ребёнка от главной опасности. — И про то, кем был ты, — произнёс Ки Хун. Невозможно было упустить недоверие, сквозившее в его словах. — Ей этого знать не нужно. Наполовину влажное полотенце опустилось в раковину. Мягкое выражение сползло с лица Ин Хо, уступая место привычной пустоте, и он долго и пристально всматривался в глаза напротив, перебегая глазами от одного зрачка к другому. Без сомнения, Ин Хо умел говорить красиво. Однако сейчас был просто не такой случай. — Не ты решаешь, что ей нужно знать, — без сожаления отрезал он. Он чувствовал, как только что задел внутри Ки Хуна нечто важное, но продолжил: — Ты решаешь то, чего ты сам боишься. В холодной тишине комнаты слова превратились в горькие, чужие. Ин Хо заметил, как резко забилась жилка на правом виске Ки Хуна, как он до побеления сжал челюсти, едва пытаясь не сорваться. Его нижняя губа дрогнула и скривилась, словно Ки Хун получил опровержение тому, во что продолжал верить вопреки здравому смыслу. Слова били больно, попадая точно в цель и вызывая рой воспоминаний от Игры, но зато это было честно. Ки Хун смотрел на него, не скрывая живых, неподдельных эмоций, пускай они и делили надвое его привязанность с разочарованием. И Ин Хо отвечал ему тем же. Крепкий, бессловесный разговор отпечатывался во взглядах без привычного притворства, которое они позволяли себе днём. Не было нужды скрываться: были лишь двое людей, выбравших друг друга вопреки самих себя, и продолжавших принимать последствия этого выбора. Ин Хо не выдержал первым. Он устало выдохнул и моргнул, оканчивая молчаливую борьбу. — Я не собирался рассказывать, — признался он. — Я вовсе не тот, кто должен это начать, не сегодня и не так. Ки Хун сильно нахмурился, делая небольшой, но ощутимый в стенах комнаты шаг навстречу. — Здесь нечего начинать, Ин Хо. Она ребёнок. — Сквозь силу процедил Ки Хун. Не было понятно, кто из них подошёл вплотную к другому: в один момент они просто оказались напротив друг друга, напряжённо дыша в унисон и пытаясь выловить ответы в глубине глаз. Рука Ки Хуна опустилась на плечо Ин Хо и крепко сжала, заставляя его остаться на месте. — Мы вышли с острова не для того, чтобы все вокруг узнали о том, что Игра годами творила с невинными людьми. И я не скажу тебе "спасибо" за спасение, если сейчас ты допустишь, чтобы моя дочь или кто-либо ещё — любой прохожий или отчаявшийся жизнью человек — смог хоть на грамм представить себе то зверство, на которое вы двигали людей. Ин Хо внутренне скривился, хоть и не подал виду. Конечно, Ки Хун знал о его прошлом игрока, как знал и о причинах, толкнувших Ин Хо занять пост Ведущего, однако это никогда не мешало ему его этим попрекать. Ки Хун никогда не причинял ему боли физически: ни когда в его руки попал отданный Ин Хо нож, ни когда свет в Розовом Мотеле погасал, оставляя их одних. Но он всегда умел ужалить словами, легко давя на те места, путь к которым Ин Хо стоил полной разрухи в собственной голове. Он посмотрел на Ки Хуна из-под ресниц и, не разрывая зрительного контакта, накрыл его руку своей. — Это так. Игра — это твоя и моя ноша, а не её, — согласился Ин Хо. Он сделал паузу и слегка закусил губу, чтобы продолжить: — Я не прошу тебя рассказать ей правду про Игру, но я считаю, что Ка Ён заслуживает того, чтобы знать, что теперь всё поменялось. Что ты поменялся, Ки Хун. — Его пальцы нежно, но крепко переплелись с пальцами Ки Хуна, и Ин Хо легко отвёл их сцепленные ладони от собственного плеча. — Я не вмешиваюсь. Это твой выбор делать вид, что ничего не произошло. Но я с ним не согласен. Несколько секунд взгляд Ки Хуна недоверчиво блуждал по чужому лицу, прежде чем его веки избавились от напряжения, пусто и невыразительео расслабляясь. Фокус сместился куда-то назад, за спину Ин Хо, и Ки Хун вопросительно дёрнул бровью, возвращая к нему внимание. — Ты опять пил? Ин Хо бы улыбнулся, не касайся разговор действительно важных вещей. Должно быть, пустой стакан на прикроватном столике не остался без внимания. — Не уходи от темы. — Предупредил он. — Ты звучишь так, будто сам не испытываешь соблазна взять в рот сигарету. Ки Хун фыркнул, но на этот раз его голос звучал мягче. Он никогда не умел долго злиться. — Так пил или нет? — повторно спросил он. Ин Хо слабо выдохнул, признавая: — Пил. Ки Хун кивнул сам себе, как бы подтверждая собственную догадку. Всего на мгновение его пальцы в ладони Ин Хо сжались чуть сильнее, чем было необходимо, словно он вдруг испугался, что если разожмёт хватку, то разговор оборвётся. Прерывистый и грубый вздох сорвался с его губ, оставляя их едва приоткрытыми — Ин Хо уставился на них, как будто видел впервые. Как будто не касался этих губ своими бесчисленное количество раз, когда они сминали его в ответ, и не успел изучить каждый сантиметр мягкой, местами покусанной кожи. Сбивчивый воздух коснулся щеки Ин Хо, и только это вынудило его оторвать взгляд. Ки Хун порывался что-то сказать, но слова то и дело застревали на полпути. Было видно по тому, как резко дёрнулся его кадык и сжалась челюсть, что внутри него идёт ожесточённая борьба, в которой он не знает, какую сторону принять. Эта борьба разъедала Ки Хуна изнутри, словно яд, разгоняла по венам кровь и лишала спокойного сна, вырываясь наружу. С момента приезда Ка Ён он правда старался держать её под контролем, но здесь, в покинутой ванной их видавшего виды номера, что-то сумело дать трещину. Что-то более личное и хрупкое, что Ин Хо до сих пор только учился в нём различать. Он не торопил и не задавал вопросов. Только держал его руку в ответ также крепко, чтобы дать почувствовать, что он здесь. Всегда здесь для Ки Хуна. — Я... — снова попытался Ки Хун. И всё. Слова застряли на полпути. Он прикрыл глаза на мгновение, будто собираясь с мыслями, но вместо продолжения плечи едва заметно опустились. Проиграл. Как бы парадоксально это не было. В месте, где человечность обнажали до костей и проверяли на прочность, Ки Хун упрямо оставался верным себе. Он мог биться за людей, мог в одиночку идти против системы и быть готовым отдать жизнь за чужого ребёнка; разламывался — и собирал себя обратно из беспочвенных, непонятных для Ин Хо обломков чего-то живого. Настоящего. Ки Хун злился и срывался, терял контроль и осознанно пачкал руки в чужой крови, спорил с правилами и бросал вызов самой конструкции Игры, даже когда стоял в ней по горла с самого первого дня. Он совершал ошибки — много, много ошибок... Гораздо больше, чем могла бы предположить его заражённая Игрой голова, но именно это заставляло Ин Хо любить его с каждым днём всё сильнее, вспарывая самому себе грудную клетку тем осколком человечности, который Ки Хун сумел вложить в предложенный Ин Хо нож. Сон Ки Хун был сильным. Самым сильным человеком, которого когда-либо знал Хван Ин Хо и которым он не прекращал восхищаться. Но именно эта сила, заключающаяся в том, чтобы оставаться человеком там, где это должно было стать слабостью, давала трещину в той жизни, которую Ки Хун, по горькой иронии, нёс сквозь себя. Всего одно имя заставляло его горло сжиматься в спазмах, а непрошенную влагу катиться по щекам. Даже когда Ин Хо впервые его произнёс — осторожно, почти нейтрально, прощупывая почву —, незамедлительная реакция не заставила себя ждать, вырываясь наружу отчаянно, почти агрессивно. Система не могла сломать Ки Хуна. Не поучилось это и у смерти, предательства и крови. Но достаточно было лишь намёка на дочь — и вся его собранность начинала трещать по швам, выдавая с головой. Словно прочитав чужие мысли, Ки Хун аккуратно высвободил свою руку из крепкого захвата. Он сделал попытку отвернуться к раковине и оборвать диалог, но Ин Хо опередил его, не резко, но настойчиво беря чужое лицо в ладони. — Посмотри на меня, — спокойно произнёс он, и Ки Хун не смог не поддаться. Большой палец осторожно огладил его щёку, и тепло тут же передалось сквозь подушечки, согревая их обоих. — Ты можешь поделиться со мной чем угодно, ты знаешь. Мы здесь одни. Всё в порядке, джагия. Быстрее чем увидел, Ин Хо почувствовал, как одинокая слеза скатилась по неровной коже, теряясь где-то в его пальцах, чтобы подсохнуть по пути. Ки Хун весь сжался в его руках, покрываясь мелкой дрожью с каждым неровным вздохом. Ин Хо перехватил его крепче, разглаживая пальцами отросшую щетину. — Я вижу, что тебя это тревожит больше, чем ты хочешь показать. Ты хочешь быть сильным для Ка Ён, и у тебя действительно это получается, — осторожно начал он, удивляясь тому, что всё ещё был способен на ту нежность, проскользнувшую в его голосе. — Но, прошу, не обманывай хотя бы меня. Всё ещё пытаясь противиться, Ки Хун безрезультатно мотнул головой и подмял губы, однако механизм уже был запущен. — Ты боишься её. Боишься спрашивать её и получать ответы; боишься бороться за место отца, которое по праву твоё. Ты боишься прошлого, избегаешь настоящего и не позволяешь себе даже думать о будущем, в котором вы могли бы быть ближе, — произнёс Ин Хо, попадая в самую цель. — Это в Игре всё было просто: одни и те же правила, азарт и только два исхода — либо проходишь дальше, либо умираешь. Для чего вырывать себя из привычного ритма жизни и что-то менять, когда можно просто вернуться туда, где никто не посчитает тебя неудачником? Ки Хун крепко, почти до боли перехватил его руку своей, но ладонь в лица не сдвинул. — Не смей обвинять меня в том, что зависело не от меня! — опасно процедил он. — Я то же самое могу сказать про тебя. Ин Хо ожидал чего-то подобного. Он позволил Ки Хуну пережить этот внезапно подступивший приступ гнева. Он продолжил уже мягче, будто к ране от его прошлых слов можно было легко приложить пластырь. — Но она прилетела в Корею и спит в твоём мотеле, Ки Хун. — Он поймал его взгляд своим, без слов заставляя смотреть лишь на себя и убеждаясь, что смысл его слов доходит до Ки Хуна. — Она ездит с тобой в одной машине и ужинает, хотя могла бы взять такси и снять номер в каком-нибудь отеле. Ка Ён больше не та маленькая девочка, Ки Хун, и она выбрала тебя, хоть у неё и её матери были все причины этого не делать. Кажется, его слова возымели нужный эффект: чужие ресницы слабо затрепетали, влажные и склеившиеся от пота и нескольких слёз, а сам Ки Хун наконец вдохнул полной грудью. Он всё ещё не до конца взял себя в руки, но его дыхание начало медленно выравниваться. — Сегодня она смеялась. — В тишине комнаты его голос отдался лёгкой хрипотцой, отчего ему пришлось откашляться, прочищая горло. — Ка Ён. Знаешь, как давно я этого не слышал? Знаю. Знаю, как никто другой. Ин Хо не успел ответить, когда Ки Хун его опередил. — Раньше она много смеялась. Часто со мной, но ещё чаще — надо мной. В его голосе появилась теплота. — Я тогда постоянно что-то ронял, путал слова или забывал даты. Она смотрела на меня как на клоуна — и хохотала, — приятная, мягкая усмешка появилась на его губах от всплывших воспоминаний, заставляя Ин Хо невольно засмотреться. — Этим своим детским смехом, без стеснения, прямо в лицо. Я делал это нарочно иногда, строил из себя идиота, чтобы услышать этот звук, — признался Ки Хун, а затем на мгновение затих, о чём-то глубоко задумавшись. — Знаешь, времена, когда я слышал её смех и мог быть его причиной... Это было лучшее время в моей жизни. Кривоватая, искренняя улыбка растянулась на губах Ин Хо. Ему всегда слишком сильно нравилось смотреть, с какой затопляющей нежностью, почти благоговением Ки Хун рассказывал о дочери. Поразительно, но именно это одновременно исцеляло и вскрывало старые шрамы. — Сегодня он был другой, — заметил Ки Хун. — Он был тише, взрослее. Но он точно был настоящий. — Ин Хо почувствовал, как чужие руки опустились ему на талию и сцепились за спиной, как за единственной опорой. Ки Хун сильно проглотил, роняя слова с неподдельной горечью: — Я понял, как сильно скучал по этому. — Ты всё ещё можешь быть его причиной, — заметил Ин Хо. — Я уже давно не тот человек. Левая рука Ин Хо переместилась Ки Хуну на затылок, и он пропустил между пальцев несколько жёстких прядок. — И она тоже, — возразил он. Ки Хун упрямо, но без злости закатил глаза. — Ты не понимаешь. Одним движением пальцы Ин Хо сжали чужие волосы чуть сильнее, ощутимо оттягивая назад. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — на этот раз Ин Хо звучал твёрже, предупреждающе. — Ты не скучаешь по прошлому. Точно не по тому, что происходило с тобой до того, как ты сыграл впервые. Ты скучаешь по тому, каким был рядом с ней. Своими тёмными, почти полностью чёрными глазами Ки Хун изучал его какое-то время, гоняя в голове мысли одну за другой. — Тогда я не чувствовал себя, — тихо произнёс он, пытаясь подобрать правильное слово, — лишним. Ин Хо облизнул губу. Он осторожно отпустил Ки Хуна, нехотя сбрасывая с собственного тела чужие руки, и развернул его лицом к зеркалу. В отражении тут же появилось его нахмуренное, непонимающее выражение, и Ин Хо позволил себе небольшую шалость, наблюдая, как Ки Хун пытается расшифровать его сквозь зеркало. — Ты и сейчас не лишний, — наконец нарушил тишину Ин Хо, вновь прижимаясь к нему так близко, чтобы присутствие было ощутимым. В тусклом свете комнаты они оба смотрели на одно и то же лицо в отражении, и, не говоря об этом напрямую, старались разглядеть завивающуюся шевелюру и широкую улыбку. — Это твоя дочь, Ки Хун. Сколько бы она себя в этом не уверяла, в глубине души она никогда не будет считать тебя лишним в своей жизни. Не гаси её смех своей вечной скорбью. Вдруг Ин Хо нахмурился, неудовлетворённый тем, что видел перед собой. Словно не хватало одной-единственной детали, выбивающейся из цельной картинки, которую он успел себе представить. Ки Хун так и не заметил, когда его успели усадить на холодный бортик ванной, но не то, чтобы он сильно возражал. Отыскав всё необходимое в подвесном шкафчике, Ин Хо вернулся к нему, захватив из раковины влажное полотенце, и принялся аккуратно вытирать Ки Хуну нижнюю часть лица. — Тебе нужно побриться, — объяснил он, начиная щекотно наносить пену для бритья. — С таким лицом ты пугаешь её сильнее, чем мои разговоры о выборе. Ки Хун хотел было возразить, но Ин Хо уже потянулся к полке за принадлежностями, доставая из стаканчика один из станков. Это было привычно. В их мире, где доверие было дефицитом, такие простые вещи как бритва в чужих руках у горла становились высшим проявлением близости. — И как только ты со мной уживаешься? — язвительно проворчал Ки Хун, но щёку всё же подставил по-удобнее. Круговыми движениями Ин Хо вновь принялся втирать пену во влажную, разгорячённую кожу. Левой рукой он покрепче перехватил станок, а правой приподнял Ки Хуна за подбородок, корректируя угол в удобном положении. Его движения были точными, почти хирургическими, а прикосновения неожиданно успокаивающими. Ин Хо почувствовал, как Ки Хун замер, глядя на его сосредоточенное лицо перед собой, и как напряжение в чужих плечах начало постепенно ослабляться. Скорее машинально, чем осознанно, Ин Хо высунул наружу кончик языка и слегка прищурился, поднося лезвие к лицу Ки Хуна. Казалось, они оба задержали дыхание, внимательно смотря друг на друга в почти интимной, хрупкой близости. Холодная сталь бритвы коснулась кожи, осторожно счищая щетину ровными полосками. Ки Хун шмыгнул носом, уставши смотря, как мягкие волосы Ин Хо пропустили сквозь себя тусклый свет лампы. — Ки Хун, — негромко позвал Ин Хо, приподнимая подборок пальцами. Его тон вновь стал серьёзным. — Ты винишь себя в том, что выжил и смог начать новую жизнь, но посмотри на это иначе. Ты уже доказал, что можешь быть достойной опорой. Ты смог стать хорошим отцом для Сон Хи: только благодаря тебе она здесь, с нами и... Ки Хун дёрнулся, как от удара, и тут же зашипел, когда бритва полоснула нежную кожу над верхней губой: наружу выступила маленькая красная капля. Он тут же потянулся, чтобы накрыть ранку пальцем, но Ин Хо уже успел прижать к ней полотенце. — Сон Хи — не наша дочь, Ин Хо, — отрезал Ки Хун. — Говорить так неправильно. Слова прозвучали резко, отстранённо. Ин Хо посмотрел на него со смесью усталости и надорванного раздражения. Они и раньше говорили о Сон Хи: решали, как правильно оформить на неё документы, какую фамилию присвоить и какую комнату отдать под детскую, — однако никогда напрямую не смотрели на себя с перспективы семьи. Сон Хи росла и развивалась, как и положено детям её возраста. Первое слово он произнесла в полуторогодовалом возрасте и с тех пор делала неплохие успехи в изучении других названий, однако к Ин Хо и Ки Хуну она по-прежнему обращалась, лишь указывая пальцем и бессвязно мыча. Конечно, в этом была их вина. Негласно слово "папа" было слишком чужим, запретным, а их имена она выговорить пока была не готова. Ин Хо нахмурился, возвращая станок к тому месту, на котором прервался. — Она живёт с нами, — ответил Ин Хо так, словно это было объяснением всему. Лезвие вновь коснулось кожи, срезая жёсткие волосы. — Она засыпает у тебя на руках и просыпается, когда слышит, как мы ворочаемся. Для мира и для неё самой мы единственные, кто у неё есть. Она не должна расти, чувствуя себя гостьей в этом доме или думая, что её растят двое незнакомцев, связанных общим кошмаром. Под его руками Ки Хун напряг скулы, мешая бритью, но Ин Хо решил оставить это без внимания. — Мы не можем просто присвоить её себе! — в чувствах возразил он. — Мы знаем, чья она, и какой ценой нам досталась. Её мать и отец погибли в этом проклятом аду, и это не то, что можно переименовать. Ин Хо вздохнул, прикрывая веки. — Ребёнку всё равно, через что она досталась, Ки Хун. — И что? Мне не всё равно! — Речь не о тебе. — Осёк его Ин Хо. Его голос звучал строго, не терпящий возражений, но бритва не прекращала касаться шеи с излишней бережностью. — Именно потому, что мы знаем правду, важно, чтобы рядом с ней был тот, в ком она сможет видеть родительскую фигуру. Худшее, что мы можем сделать, это оставить ребёнка расти на дистанции. Ки Хун хмыкнул, закатывая глаза. — И много ты знаешь о воспитании детей? На мгновение станок остановился в миллиметре от его кожи. Ин Хо медленно убрал его от лица Ки Хуна, стряхнул пену о край раковины и, не говоря ни слова, поднял серьёзный, прямой взгляд. Он не выглядел уязвлённым, однако во внезапно проступившей тишине стал глубже, словно нечто внутри него аккуратно закрылось. — Достаточно, чтобы смочь поспорить с тобой, — ровно ответил он. Старые картинки одна за другой невольно закружились в памяти, когда он, вернув лезвие к лицу, тихо продолжил: — Когда Джун Хо был совсем ребёнком, его мать без конца пропадала на подработках. Мы растили его, передавая из рук в руки в промежутки, когда у нас находилось на это время. Ки Хун удивлённо выдохнул. — Ты никогда об этом не говорил, — на тон тише сказал он. Из его голоса исчезла прежняя колкость. — Потому что это не подвиг. В последний раз проведя станком вдоль щеки, Ин Хо подошёл к раковине, позволяя воде тщательно вымыть остатки волос между зубцами. Промытая бритва опустилась в стакан к его собственной, и тут же исчезла в глубине шкафчика. Ин Хо во второй раз смочил полотенце и отжал его, чтобы прижать к нежной, ровной коже. Оно прошлось по линии челюсти, затем перешло к скуле и перекочевало на подбородок. Пальцы Ин Хо сосредоточенно, почти педантично натянули Ки Хуну щёку, проверяя, не осталось ли шероховатостей. Пристальным взглядом он оценил результат проделанной работы, удовлетворённо кивая самому себе. — Я так и не научился называть её матерью,— вдруг признался он. — Отца я почти не помню, но рядом с ней я прожил всё детство. Она готовила, ждала меня по ночам, заботилась как могла. Но слово не шло. — Ин Хо не знал, что именно толкнуло его к рассказу об этом спустя столько лет молчания. Он видел, как мать Джун Хо не прекращала заботиться о нём, слышал, как она множество раз называла его сыном, однако лишь в то мгновение, когда позволил себе призваться в этом кому-то ещё, ощутил облегчение, смешанное с виной. После всего он ведь так и не позвонил Маль Сун, передавая новости о том, что с ним всё в порядке, через Джун Хо. — Я знаю, что значит жить рядом с человеком, который делает для тебя всё, и не иметь для него правильного имени. И я не хочу, чтобы у Сон Хи было так же. Пока ей хватит того, что за ней закреплена фамилия матери, а потом, когда она станет старше и потребует ответов, мы ей их дадим. Она не должна расти с ощущением, что рядом временные взрослые, — на секунду он запнулся, решая, стоит ли продолжать. — И Ка Ён это касается тоже. Не повторяй эту ошибку дважды. Ки Хун виновато потупил взгляд, рассматривая свои босые ноги, словно это в сотню раз интереснее. Он закусил губу изнутри, замечая, как тень Ин Хо приближается к нему вдоль холодного кафеля, и пальцами вцепился в бортик ванной. — Извини, — выдавил он. — Я не должен был во всём тебя винить. Ин Хо улыбнулся одними губами и обхватил руками теперь уже чистое лицо: всё же, так целоваться было значительно приятнее. Обстоятельства не смогли сделать Ки Хуна менее упёртым, а скорее лишь подкрепили в нём это качество, и признание собственной неправоты перед Ин Хо всегда давалось ему с трудом. — Всё в порядке, — ответил Ин Хо. Он наклонился вперёд, прижимаясь к его уже приоткрытым губам своими. — Не думай об этом, Ки Хун. Поцелуй вышел требовательным, глубоким. Язык Ин Хо плавно скользнул внутрь, растягивающим движением проходя по ряду зубов и исследуя жаркие стенки, словно продолжение прикосновения. Каждый раз, когда инициатива переходила в руки Ин Хо, он целовал его жадно, настойчиво, словно боялся, что Ки Хун вот-вот от него исчезнет. Он терялся в чувстве, близкому к отчаянию, но оно лишь распаляло его ещё сильнее. Ки Хун тихо выдохнул в ответ и тут же сцепил руки за его спиной, чтобы притянуть ближе. Тёплый, отзывчивый. Приглушённый звук растворился между ними, рассеивая тепло по щекам. Ладони Ин Хо легли ему на талию, бережно прощупывая ряд позвонков, а затем переместились под домашнюю футболку, забираясь под лопатки. Колено упёрлось в край ванны, попадая ровно между разведённых ног, и Ин Хо чуть подался вперёд, прижимаясь через бортик так, чтобы тепло его тела стало ощутимым даже через ткань. Не пошло, но достаточно близко, чтобы Ки Хун почувствовал, что его хотят. Не из-за слабости или жалости, а просто потому, что он есть. Вдруг хватка на его спине усилилась, и Ки Хун, прежде чем отстраниться, в последний момент настойчиво потянул его на себя, перехватывая первенство. Он особенно сильно прикусил Ин Хо губу, но тут же прошёлся по уязвлённому месту языком, извиняясь. Когда он всё же отвёл своё лицо назад, чтобы столкнуть лбами, между их губами на мгновение протянулась тонкая ниточка слюны — почти незаметная, но ощутимая. Ки Хун тяжело дышал, но всё же приоткрыл глаза, встречаясь затуманенным взглядом с Ин Хо. — Ты думаешь... она сможет когда-нибудь принять нас? — Ин Хо задержал дыхание на этих словах, поражаясь тому, как беззащитно звучал Ки Хун. — Ну... всё это. Нас с тобой. Ка Ён. Ин Хо уже и не надеялся на то, что Ки Хун захочет поднять этот вопрос. Но правда была в том, что он действительно не знал. Это был выбор Ка Ён, и он не мог быть за него в ответе, однако давать Ки Хуну ложные надежды, выдавать желаемое за действительное ощущалось не менее, чем предательство. Вновь. Ин Хо был готов сделать всё, что в его силах, если бы это помогло Ки Хуну наладить отношения с дочерью, но, как бы сильно он сам не продолжал настаивать на правде, изменить её отношение к ним оставалось за пределом его возможностей. Вытянув одну руку из-под футболки, Ин Хо аккуратно убрал со лба Ки Хуна отросшую прядку, которая вновь упала назад, стоило ему отвести ладонь. — Ей не нужно принимать "нас", — задумчиво произнёс он. — Ей нужно принять тебя. А мне достаточно того, что ты здесь, со мной в этой ванной. Не пытайся решить все задачи сразу, Ки Хун. Просто будь рядом. Это звучало так просто, что Ин Хо и самому захотелось поверить в собственные слова. Возможно, ему стоило бы послушаться этого совета: в их с Джун Хо взаимоотношениях всё ещё проблёскивали не закрашенные пробелы и... Развить эту мысль он так и не успел: Ки Хун вновь потянулся к нему, увереннее и жарче, чем в первый раз, однако не подрасчитал силу и они оба едва не соскользнули с узкого бортика. Плитка глухо скрипнула под ногами, и от оторванной от земли ноги дешёвый коврик съехал в сторону. Ин Хо успел увидеть, как, словно в замедленной съёмке, лицо Ки Хуна исказила гримаса ужаса, однако в последний момент тот успел ухватиться за противоположный угол, удерживая их обоих в опасном положении. На секунду в ванной воцарилось молчание. Придя в себя, Ин Хо заёрзал на Ки Хуне и осторожно сполз, отчего тот всё же съехал внутрь ванной, недовольно гудя себе под нос. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Ин Хо, вытягивая его за обе руки, и от несуразности ситуации в его голосе проскользнул смешок. — Очень смешно, — пробурчал Ки Хун. — Я посмотрю на тебя, когда тебе будет столько же, сколько и мне. На этот раз Ин Хо прыснул в открытую. — Ты старше всего на два года. — И что? — упрямо спросил Ки Хун. — Именно сейчас разница становится более очевидной. Не прекращая улыбаться, Ин Хо приподнял Ки Хуну край футболки и оценил степень ушиба: жить определённо будет, но синяк назавтра обещал выскочить приличный. Он быстро стащил из раковины влажное остывшее полотенце и немедленно приложил к спине. Ки Хун зашипел и обидно нахмурился. — У меня сейчас весь настрой пропадёт, — пожаловался он, но позволил Ин Хо выдержать холодную тряпку столько, сколько необходимо. — Лучше пошли в кровать. И кто был такой Хван Ин Хо, чтобы ему противиться?

***

Время обладает одним необычайным свойством. Нет, оно не только лечит, хотя и на этот счёт Ин Хо имел собственную и весьма критикующую точку зрения. Время также способно тянуться, как резина, мучительно медленно, когда нуждаешься в этом меньше всего, и мчаться с сумашедшей скоростью, стоит тебе лишь задуматься о том, как сильно желаешь, чтобы оно притормозило хотя бы на миг. Так и произошло: часы неслись друг за другом, складывались дни, а те — в недели, когда Ин Хо с неудовлетворением обнаружил, что прошло целых тринадцать дней с момента приезда Ка Ён в Розовый Мотель. Тринадцать из четырнадцати, если быть точнее, и тринадцать из тринадцати с половиной, если брать в расчёт то, что самолёт Ка Ён вылетал около обеда. Ин Хо ни разу не спрашивал разрешения, а Ки Хун и не препятствовал, но всё равно он был удивлён тому, как много времени Ки Хун позволил ему провести с собой и своей дочерью, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Конечно, Ка Ён в первое же утро позаботилась о том, чтобы заранее решить вопросы с документами. Ки Хун без личших слов предложил ей вместе поехать в центр, чтобы получить нужные бумаги, и Ин Хо только молча проводил до порога, напрочь игнорируя так и кричащий взгляд Ки Хуна: "Ты меня предал! Почему ты не едешь со мной?". К вечеру же от угрюмого выражения его лица не осталось ни следа: Ки Хун и Ка Ён вернулись ближе к вечеру с двумя коробками пиццы, заявляя, что все они просто обязаны посмотреть какую-то новую корейскую дораму. Брови Ин Хо поползли вверх, но не то, чтобы ему хотелось спорить, когда на губах Ки Хуна впервые за долгое время красотвалась хоть и слабая, но явно улыбка от упоминания Ка Ён. Кажется, сама идея домашнего кинотеатра принадлежала именно ему — но Ка Ён подхватила её довольно быстро, мастерски орудуя покрывалами и подушками, чтобы помочь Ин Хо соорудить странную породию на место для ночлега. Ки Хун в тот вечер говорил больше обычного: он начал активнее жестикулировать, выражая собственные мысли, и из его голоса пропала жёсткость, с которой в худшие времена ему приходилось вести за собой людей, сменившись чем-то мягким, похожим на теплоту. Ему было сложно подбирать нужные слова и Ин Хо почти физически ощущал то чувство неловкости, которое через себя нёс Ки Хун, но это изменение оказалось одной из самых привлекательных вещей, которые когда-либо проживал Хван Ин Хо. Он не мог перестать крепко сжимать чужую ладонь под одеялом, даже когда Ка Ён, скептично глядя на экран, обернулась на него, будто сравнивая его сходство с одним из кино-персонажей. Один раз они даже выбрались в город все вместе, долго гуляя по набережной и центральным улицам Сеула и завершая день в торговый центр. Ка Ён безумно понравилась новая пара шнурованных жёлтых кед, и Ин Хо с наслаждением наблюдал, как он впервые достаёт кошелёк, чтобы потратить деньги на что-то кроме пропитания или поиска наёмников для разрушения Игры. — Примерь это, — без доли сарказма сказал Ин Хо в том же магазине, протягивая ему лёгкую нежно-розовую рубашку. Глаза Ки Хуна забавно округлились, а брови поползли вверх, но Ин Хо не шутил. — Что? — отмахнулся он. — Нет! — М-м, — протянула из-за спины Ин Хо Ка Ён, — вообще-то она выглядит не так уж и плохо. Тебе стоит попробовать. Это была явная манипуляция, и Ин Хо не мог ей не восхититься: Ка Ён определённо знала, что ей отец перечить не захочет. Так что ему не оставалось ничего, кроме как напускно закатить перед Ин Хо глаза и выхватить несчастную рубашку, плетясь в примерочную. Когда шторка отвесилась, Ки Хун вышел из примерочной с таким выражением лица, словно в жизни не принимал решений хуже, чем решение прислушаться с совету Ин Хо в одежду. И к совету Ка Ён в придачу. — Нет, — сразу заявил он, поправляя манжет, который должен был сидеть на его запястье свободно. — Это слишком. — Слишком что? — спокойно отозвался Ин Хо, поражённо бегая глазами вверх-вниз, потому что, чёрт возьми, Ки Хун выглядел в ней великолепно! — Слишком... розовая. Ки Хун скривил нос и помахал правой рукой, пуговицу на которой не смог застегнуть самостоятельно, отчего лёгкая ткань словно поплыла по воздуху. — Нет. — В смысле "нет"? — В смысле, она тебе идёт, — Ин Хо встал с пуфика и вместе с Ка Ён подошёл ближе, оценивая образ. Ки Хун уставился на него так, как будто ослышался. — Ты сейчас издеваешься? Я не буду это носить, — Ки Хун закачал головой из стороны в сторону и со страданием посмотрел на Ка Ён, которая заинтересованно за ними наблюдала. Он сделал ещё одну попытку, произнося так, будто хотя бы эта причина была достаточно стоящей, чтобы Ка Ён и Ин Хо пришли в себя: — Это яркий цвет. — И? — в один голос спросили они. Ки Хун почти пожалел, что вообще высунулся в магазин. — И он привлекает внимание, — объяснил он. — А я не хочу это делать. — Тогда уже поздно, — усмехнулся Ин Хо и осторожно взял его запястье в ладони, чтобы закасать один из рукавов до локтя. — Ты уже это делаешь. Разумеется, в тот день в мотель Ки Хун вернулся именно в ней. Похожими днями оказался заполнен весь период времени, когда Ка Ён поселилась рядом. Это было похоже на глоток свежего воздуха, которого так давно не хватало в их потрёпанных, обожжённых жизнях. Казалось, что вместе с её присутствием в Мотеле появилась и жизнь — горячая, настоящая, та, которую Ки Хун впитывал в себя, словно губка, впервые за столько лет. По вечерам, когда Ин Хо возвращался в их общую комнату, он всё ещё нередко находил Ки Хуна, с напряжёнными до основания плечами сидящего на кровати и прокручиваевого в мыслях всё, что он сказал, о чём спросил или на что намекнул за целый день. Но он старался, правда старался быть для Ка Ён хорошим отцом, и они все это видели. Ин Хо казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть — и невидимая стена между Ки Хуном и Ка Ён, которую годы молчания строили так усердно, наконец рухнет. Что они оба были готовы к тому, чтобы начать всё заново, каким бы болезненым не был этот разрыв. Однако каждый раз, когда они приближались к этому моменту, нечто внутри Ка Ён замыкалось, не давая окончательно оттаять. Словно ей не хватало всего одного паззла, нескольких проворотов кубика, чтобы сложить в голове чёткую картинку, о которую следовало бы опираться. Это чувствовалось в движениях, которые хоть и казались расслабленными, никогда таковыми не были до конца; проявлялось в неловкости, когда они с отцом личшний раз оставались наедине, и мелькало в редких взглядах, когда Ка Ён задумывалась о чём-то особенно глубоко. Это никогда не уходило полностью, и Ин Хо знал, что Ки Хун чувствует это тоже.

~~~

Когда он переступил порог их комнаты поздней ночью, Ки Хун уже спал. С момента окончания Игр его сон едва ли можно было назвать спокойным: он долго и часто ворочался, с силой откидывая одеяло, пока его лицо искажалось в болезненной гримасе от очередного кошмара. Ки Хун нередко подскакивал посреди ночи, глубоко и задушено дыша, чтобы проглотить новый комок в горле и словно чужой ладонью провести по взмокшему лбу, стирая остатки страха. Мягкие простыни складками собирались под его весом, а матрац слегка пружинился, когда он поднимался с кровати и на носках удалялся к большому комоду, стаскивая оттуда новую пачку сигарет. Каждая такая ночь неизменно наполняла их балкон едким сигаретным дымом, что густыми клубами поднимался по морозному ночному воздуху, чтобы раствориться в неоновом свете вывесок круглосуточных магазинов. Ки Хуну нужно было время и свободное пространство, чтобы привести голову в порядок, и Ин Хо хорошо это понимал: поэтому никогда не выходил следом, оставаясь в холодной постели один. Он загребал Ки Хуна в объятия лишь когда тот возвращался в комнату, щекой прижимался к его взмокшей спине, но почти никогда не спрашивал, пока Ки Хун не решал поделиться с ним сам. Это было важно. Выбор всегда был важен, будь то пробуждение от ночного кошмара, разговор об Игре или осторожные прикосновения, и они оба негласно на него согласились. Согласились не заглушать, а оставлять пространство для старой боли, чтобы изо дня в день заново выбирать друг друга, словно это было чем-то само собой разумеющимся даже после того ада, через который их протащила Игра. Месяцы тянулись один за другим, и в последние недели перед звонком Ын Джи Ин Хо начал замечать в качестве сна Ки Хуна заметные изменения, но с приездом Ка Ён, казалось, они вновь вернулись к самому началу. Поэтому сейчас, видя, как размеренно вздымалась чужая грудная клетка в такт тихому сопению, Ин Хо на мгновение замер на пороге, остановливаясь на полушаге. Ки Хун даже не удосужился переодеться — так и свернулся на краю застеленной кровати. В несколько неслышных шагов Ин Хо преодолел расстояние между ними, подходя ближе. Уголок его губ против воли приподнялся в лёгкой полуулыбке, прогоняя с лица привычное нечитаемое выражение. Он протянул руку к своей половине кровати и зажал между пальцами ворох одеяла, вытягивая наружу. Тёплая ткань тут же опустилась Ки Хуну на плечи, прикрыла талию и спрятала под собой ноги, приятно согревая. На мгновение Ки Хун нахмурился, отчего на его лбу вступила заметная складка, но она тут же разгладилась, стоило Ин Хо отступить назад. Вот так. Его напряжённые мысли о Ка Ён могли подождать, если это означало, что Ки Хун наконец отдохнёт. В последний раз Ин Хо оглянулся на Ки Хуна, спящего и мирного, ставшего слишком родным. Наверное, ему бы давно стоило к этому привыкнуть, но каждый раз будто первый Ин Хо с удивлением обнаруживал, как что-то с силой сжимает его грудную клетку, наполняя тем глубоким, согревающим внутренности теплом, про которое он думал, что уже давно забыл. Проходя мимо округлого столика с грязно-розовым креслом, в котором словно в прошлой жизни когда-то лежало мёртвое тело Вербовщика, проигравшего Ки Хуну в собственной игре, он щедро плеснул в стоящий стакан виски и, прихватив его с собой, как можно тише прикрыл входную дверь, оставляя щёлочку приоткрытой лишь по той причине, что ручка бы неизменно скрипнула в тишине. Холодный напиток ударялся о стенки стакана в такт шагов, едва не выливаясь за края, пока ноги несли Ин Хо вдоль длинного коридора на четвёртом этаже: путь туда стал почти привычкой. Он поднялся по невысокой лестнице и, когда последняя ступенька оказалась позади, привычно толкнул дверь на крышу, глубоко втягивая ночной воздух. Приятно. Как-то Ки Хун даже упрекнул его за это — без злости или разочарования, только с тихим принятием в голосе —, но Ин Хо даже не думал менять в себе эту черту: он всё ещё наблюдал. Больше не за игроками и не за гигантской механической куклой, даже не за самим Ки Хуном — за городом. Ему нравилось смотреть за горящими вывесками и закрывающими полуночные магазины людьми, за тянущимися по пустым улицам бездомными и за тем, как прорезают темноту неба ночные авиарейсы. На острове всё было по-другому: одни и те же костюмы, лица, корчащие одни и те же гримасы в одном и том же порядке, будто следуя по заранее предписанному сценарию. В Игре не менялось ничего, отсюда же было видно гораздо больше. И хоть за месяцы совместной жизни с Ки Хуном Ин Хо так и не удалось пропитаться верой в людей, наблюдение за ними помогало ему привести мысли в порядок, когда от них не было умолку, или развеять пустоту. Отличие было лишь в том, что на этот раз принесённое из мотеля розовое кресло было занято кем-то другим. Ин Хо прокашлялся, чтобы не испугать своим внезапным появлением. — Можно присесть здесь с тобой? — негромко спросил он. Но Ка Ён, казалось, совсем не удивилась: она спокойно обернулась на него, слегка нахмурив в непонимании левую бровь, и спустя секунду удовлетворённо кивнула и хлопнула глазами, вновь возвращаясь к виду на город. Точно также, как всегда делал Ки Хун. От слабого порыва ветра волосы на её макушке зашевелились в разные стороны, и Ка Ён поёжилась, посильнее укутываясь в розовый мотельный плед. Её тёмный силуэт заметно проступал на фоне далёких небоскрёбов Сеула, и Ин Хо подошёл ближе, подтягивая старый стул-раскладушку, чтобы тут же в него опуститься. В руке Ка Ён нечто неярко блеснуло, и он в мгновение узнал в прозрачном пластике бутылку игристого соджу, что время от времени появлялась в их с Ки Хуном барной коллекции. Дешёвый, слабый напиток, который Ки Хун мог время от времени разделить вместе с ним. Уголок губ Ин Хо дёрнулся вверх, но он вовсе не собирался её спрашивать или останавливать, а Ка Ён даже не думала скрываться — видимо, оба понимали, что Ин Хо не был тем, кому стоило бы читать ей лекции. По крайней мере не тогда, когда его собственную ладонь оттягивал наполненный виски стакан. Ин Хо сделал небольшой глоток, чувствуя, как по стенкам горла заструилось знакомое горьковатое тепло, и краем глаза уловил, что Ка Ён в точности повторила его жест. Вопреки её привычному поведению в присутствии Ки Хуна, сейчас она не выглядела напряжённой или взволнованной. Может, оттого, что её бутылка была пуста на одну треть, а может потому, что перед Ин Хо не было нужды притворяться, будто ей нет до отца никакого дела. Ночной город раскинулся под ними, живой и необъятный, видимый с крыши мотеля как на ладони — скрыть правду могла лишь темнота. Вдали, там, где высились стеклянные небоскрёбы с сотнями рабочих офисов, без устали передавала сигнал телевышка, прокручивая красный луч вокруг свой оси, словно маяк. Центр Сеула ярко подсвечивался, будто ночи для его жителей вовсе не существовало: огни отражались в глади реки Ханган, а свет от бесчисленных многоэтажек уходил куда-то ввысь, стирая на горизонте мелкие звёзды. Между улицами их пустого района вдруг проехал одинокий автомобиль, скрипнув шинами из-за слишком крутого поворота, и понёсся прямо к главному мосту. Одна из букв на вывеске ближайшей соседней гостиницы слабо моргнула в темноте раз-другой, и вскоре с характерным звуком погасла насовсем. — Сеул красивый отсюда, правда? — вдруг прервал тишину Ин Хо, по прежнему смотря перед собой. — Да, — тихо выдохнула Ка Ён, отчего-то звуча рядом с Ин Хо слишком честно. — Я уже и не помню, когда видела его таким в последний раз. Он понимающе кивнул и сделал ещё один глоток. — Я тоже, — вдруг признался он. — Город кажется таким спокойным, когда смотришь на него вот так, но таким хрупким, — секунду Ин Хо помедлил, тщательно обдумывая мысль, и невозмутимо продолжил, будто говорил совсем не с ребёнком, а со взрослым и повидавшим жизнь человеком: — Внизу всё не так идеально, как кажется. Вдруг Ка Ён улыбнулась и мягко фыркнула. — Звучит как начало длинной философской беседы. Ин Хо поймал её улыбку: — Тогда, наверное, я староват для того, чтобы вести её с тобой. На какое-то время между ними установилась комфортная тишина, которую никто не спешил нарушать. Было что-то особенное в том, чтобы вот так сидеть на крыше мотеля и молчать, поочерёдно потягивая алкоголь вдали от старых шрамов. Ин Хо взглянул на Ка Ён боковым зрением, легко ловя её открытый силуэт: она была спокойна и расслаблена, и казалось, что улыбалась даже не губами — весёлые огоньки резвились в её раскрытых тёмных глазах. Ин Хо сглотнул, стыдливо отводя взгляд, когда неожиданная мысль поселилась в его сознании: это был взгляд Ки Хуна. — Ты очень похожа на него, Ка Ён, — осторожно, но твёрдо произнёс он, отчего улыбка тут же сошла с лица Ка Ён. Она повернулась и посмотрела на Ин Хо так, словно он её предал, но не стала перебивать. — На отца. Сильнее, чем ты пытаешься от этого отречься. — Ин Хо опустил взгляд в стакан, но в отражении не было подсказок — лишь его собственное выражение лица. — Я знаю, что он совершил слишком много ошибок и продолжает их совершать до сих пор. Я не собираюсь их оправдывать. Но у тебя есть его стойкость. Та часть, которая смогла изменить слишком многое. Ка Ён недоверчиво поджала губы, обдумывая его слова. Казалось, она всерьёз погрузилась в воспоминания, каждое из которых приносило лишь разочарование и боль, пробудившиеся после того, как Ка Ён тихо оставила их позади. Она всё ещё ждала, пусть правильнее было давно отпустить. Ждала, хоть гордость не позволяла ей этого признать. Ин Хо с какой-то жестокой иронией подумал, что Джун Хо был таким же: может, поэтому ему так хотелось помочь Ки Хуну наладить с ней взаимоотношения, пусть даже тот безрезультатно уверял его, что справится сам. Ка Ён подняла на Ин Хо пустой взгляд. — Стойкость? — её слова звучали почти насмешливо. — Я помню его другим. Инфантильным. Он всегда давал обещания, но ни разу так и не смог сдержать. Каждый раз, когда от него пахло сигаретами или когда он проигрывал деньги на скачках, он говорил, что всё изменится. Но ничего не менялось. Мама и отчим были сильно против, а мне хотелось видеть в нём заботливого отца. И пару лет назад я действительно поверила, что он прилетит. А потом он просто исчез. Каждое слово вылетало резко и отстранёно, пропитанное горечью и обидой, но Ка Ён не думала смягчать правду. Ин Хо внимательно слушал её, спокойно смотря, как менялись эмоции на её лице, перетекая из обиды к полному отрицанию. Он знал, что как бы многое в нём не поменяли упрямые убеждения Ки Хуна, сам он не был и в половину идеален — точно не после всего, чему он стал свидетелем на острове. Его действиями руководили принципы и упрямство, а эмоции брали над его состоянием полный контроль. Ки Хун кидался в Игры в омут с головой, даже если проще было позволить событиям идти своим чередом, и в этом была его главная ошибка: прилагая все усилия для разрушения Игры, он совсем не думал о том, что вместе с ними рушит и самое дорогое, что у него было. Этим Ин Хо упрекал его тогда, и последствия этого же выбора обрушивались на него сейчас. — Так что: нет, — резко повторила Ка Ён, будто забивая последний гроздь в похоронной крышке их взаимоотношений. — Он не умеет держать обещания. Ин Хо глубоко втянул воздух, вновь переводя взгляд вдаль. — Не соглашусь. Ка Ён нахмурилась и с иронией на него посмотрела, после чего раздражённо отмахнулась: — Вы плохо его знаете. — Я знаю его именно по обещаниям, — мягко возразил Ин Хо. В его память вдруг слишком ярко врезались воспоминания о том, как Ки Хун дал обещание защищать малышку во что бы то ни стало и как это едва ли не стоило ему жизни; как, сидя в том самом лимузине накануне начала Игр, он пообещал показать, что мир не всегда поступает так, как привыкла ожидать система. И оба из них он сдержал. — Потому что для него это не просто слова — это то, за что он готов отдать жизнь. Я понимаю, что он сделал тебе больно, Ка Ён, но такой человек как Ки Хун просто не может по-другому. Ка Ён фыркнула, показательно отворачиваясь, но слова Ин Хо против воли что-то в ней зацепили. Она злилась и даже не пыталась скрыть разочарования, но Ин Хо не мог её винить: на это были свои причины. Ки Хун был причиной. Ин Хо повернулся к ней, впервые с начала их разговора встречаясь взглядами напрямую. У Ка Ён были вопросы, и их было много, отчего сейчас она выглядела так, словно решала, хотела ли она их ему задать. — Раньше он не был таким, — всё же решила поделиться она. Её голос вдруг стал не по-детски серьёзным, и Ин Хо слишком явно уловил в нём печаль. Непонимание. — Я думала, что когда я выйду из самолёта, он налетит на меня как ни в чём не бывало и начнет оправдываться. Думала, что он будет как раньше предлагать сводить меня куда-то за последние деньги — что угодно, лишь бы загладить "вину" за своё отсутствие. Но это... — Ка Ён запнулась, открывая и закрывая рот, будто не знала, как правильнее выразить то, что она намеревалась сказать, — не совсем он. Я даже не уверена, что когда-нибудь его знала. Её лицо выражало яркую, неподдельную растерянность, будто осознание собственных слов с каждой секундой заставляло её перенести их в реальность, где они звучали опаснее. Она медленно повернулась к Ин Хо, ища в нём поддержку. — Этот мотель, машина, причёска и всё такое... — задумчиво перечислила она и приподняла брови, в упор смотря на Ин Хо, как бы говоря: "И вы тоже", — Вы знаете, откуда это взялось? Ин Хо отстранённо посмотрел сквозь Ка Ён, скрывая лицо за поднесённым к губам стаканом с виски. Во рту вмиг стало слишком сухо, а язык будто прирос к нёбу: он знал, что рано или поздно Ка Ён захочет знать правду. Знал, что она окажется слишком гордой, чтобы спросить это у отца, и что незнание лишь пустит новую трещину между ними, но впервые столкнулся с ситуацией, когда понятия не имел, как объяснить ребёнку правду об Игре. Что он мог ей сказать? Да и был ли он тем, кто должен? Но Ка Ён даже не думала отступать — ей нужны были ответы, и прямо сейчас перед ней сидел тот, кто мог ей их дать. Ин Хо сильно проглотил, вновь фокусируя взгляд на её сдержанном лице. — Вряд ли Ки Хун будет рад тому, что я тебе скажу, — тихо начал Ин Хо, заставляя голос звучать твёрдо. — Но бывают вещи, после которых человек просто не может остаться прежним. Не потому, что хочет измениться, а потому, что иначе не выживет. Иногда это про жалость, иногда — про выбор. Про то, сколько раз ты снова и снова решаешь остаться человеком, когда проще перестать им быть. Это была правда. Каждое слово, которое он когда-либо произносил в отношении Ки Хуна, было правдой. Он говорил медленно и размеренно, аккуратно обдумывая каждое слово перед тем, как произнести его Ка Ён. Это заставляло его вновь погрузиться в воспоминания, позволить странному тёплому чувству пробиться сквозь грудную клетку, сочась через интонацию. Ки Хун... Ка Ён нахмурилась, а потом слабо приподняла брови, качая головой. — Я не понимаю, — призналась она. — Я и не хочу, чтобы ты понимала, — сказал Ин Хо. — Но Ки Хун заслуживает, чтобы ты знала. Он прошёл через события, где каждый шаг имел цену. И он всегда платил сам. Даже когда имел возможность переложить это на других. Я думаю, о некоторых... вещах он расскажет тебе сам, когда будет к этому готов. Он не называл вещи своими именами; не говорил про названия Игр, про кровь и про деньги. Всё в его словах было пропитано выбором, совершёным человеком, которого Ин Хо полюбил не "благодаря", а "вопреки". Какое-то время Ка Ён молчала. Видимо, прокручивала все те отдалённые намёки, которые мог ей дать Ин Хо, но этого для неё оказалось достаточно. Её ресницы несильно затрепетали, когда она посмотрела на Ин Хо. — А Вы? — неожиданно спросила она. — Кем были Вы в этих... событиях? На мгновение вопрос выбил Ин Хо из колеи, но он тут же взял себя в руки, прочищая горло. — Хотел бы сказать, что я просто наблюдал, но это не было бы до конца правдой, а ты здесь именно за ней. — Он склонил голову вбок, глядя на Ка Ён, и она сосредоточенно ему кивнула. Ин Хо тут же отвёл взгляд в сторону, смотря куда угодно, лишь бы не Ка Ён в глаза: признаваться в этом было стыдно. — Я был тем, кто стоял рядом и не остановил, пока не стало слишком поздно. Я знал, что он сделает. Знал, что если он что-то задумал, то не сможет остановиться и будет гнуть своё до конца. Но всё равно позволял этому случиться. Легко взболтнув стаканом с виски, Ин Хо пусто посмотрел на дно и тут же опрокинул в себя половину. Алкоголь приятно обжигал горло, оставляя горькое послевкусие и позволяя мыслям осесть вместе с этим ощущением. Со стороны Ка Ён долгое время не доносилось ни звука. Вряд ли спутанные объяснения о выборе и цене могли рассказать ей о многом, если не запутать с концами, но она принимала и их. — Вы жалеете. Это был не вопрос, а утверждение. Ин Хо не ответил, даже не повернул головы, но в этом не было необходимости: оба знали ответ. Ка Ён кивнула сама себе, и попробовала зайти с другой стороны: — Вы всегда были с ним знакомы? Ин Хо закусил губу изнутри. Она определённо умела задавать нужные вопросы, точно бьющие в цель. — Нет, не всегда, — ответил он, поднимая взгляд к ночному городу. — Но достаточно, чтобы понимать, почему он делает такие выборы. На несколько мгновений между ними воцарилась приятная тишина, и Ин Хо уже начал думать, что диалог исчерпал себя, когда Ка Ён, обдумав что-то для себя, вновь задала вопрос: — Значит, Вы не просто его друг, да? Ин Хо улыбнулся уголком губ, и в его голосе промелькнуло нечто похожее на гордость. — Смотря что ты подразумеваешь под этим словом. — Вы спите? Решение сделать новый глоток именно в этот момент стало ошибкой — от такой прямолинейности Ин Хо неожиданно и гулко проглотил виски, едва не поперхнувшись, и внимательно посмотрел Ка Ён в глаза. В её лице не было и намёка на шутливость, а глаза наблюдали за ним с такой пристальной внимательностью, что подумай Ин Хо соврать, Ка Ён бы ни за что на это не купилась. — Ты взрослая, и я не собираюсь тебе лгать, — осторожно начал он, на что она в ожидании приподняла брови, заставляя его сдаться: — Да, но это не то, чем всё определяется. Произносить это вслух оказалось... приятно. Они с Ки Хуном никогда не обсуждали отношения между собой: о том, что они жили вместе, знал только Джун Хо, но даже ему они ничего толком не объясняли. Ка Ён вдруг широко улыбнулась, хохотнув себе под нос. — Пф, — она, подобно победительнице чего-то грандиозного, сжала руку в кулак, прижимая в груди. — Я так и думала. Ин Хо удивлённо хлопнул глазами, отчего-то чувствуя себя смущённым. — Правда? — поинтересовался он, кусая на губах слабую улыбку. Взгляд, которым его одарила Ка Ён, был красноречивее любого ответа. Она словно была лишь в шаге от того, чтобы рассмеяться ему в лицо, спрашивая как у идиота: "Ты сейчас серьёзно?" — А вы скрывали? — задала встречный вопрос Ка Ён, поправляя съехавший с плеча плед. — Вы смотрите на него не как на, — она отставила на пол бутылку с соджу и приподняла ладони вверх, демонстрируя кавычки, — друга. И он на Вас тоже. Да хватает хотя бы того, что в мотеле с десятками номеров вы живёте в одном! Ка Ён, в отличие от Ин Хо, это явно забавляло. Её слова звучали просто и бесшумно растворившись между ними в тишине крыши. Они были лёгкими, почти обыденными, словно Ка Ён сетовала с ним о чём-то будничном, и от этой честности улыбка сползла с губ Ин Хо. "Это дочь Ки Хуна", — повторил он про себя, и то, что она знала о них, неосознанно заставляло Ин Хо ощутить за это ответственность. — И как, — медленно произнёс он, аккуратно формулируя вопрос, — ты к этому относишься? Ин Хо задержал дыхание, в упор смотря Ка Ён, и в его лице на мгновение проскользнуло нечто неуверенное, почти уязвимое. Впервые за долгое время он выглядел не тем человеком, который привык контролировать пространство вокруг себя, а как тот, кто ждёт ответа, не зная, имеет ли на него права. Ка Ён помолчала, изучая его в ответ, а потом потянулась за отставленной на пол бутылкой соджу, чтобы сделать ещё один глоток. Она поморщилась, будто не отпила из неё почти половину, и безэмоционально уставилась на город. — Мне всё равно, — пожала плечами она. — У него своя жизнь, у меня — своя. Не хочу, чтобы это прозвучало грубо, но вряд ли пятьдесят — самое время для того, чтобы загоняться о том, женщина в твоей кровати или мужчина, если Вы об этом. С губ Ка Ён сорвался короткий смешок, и он оказался всем, в чём нуждался Ин Хо: его суть развеялась в воздухе, доходя до его сознания так медленно, словно должна была пройти сквозь нечто плотное внутри. Ин Хо серьёзно кивнул, чувствуя, как напряжение, которое он даже не осознавал до конца, вдруг ослабло. Как ремень, что долгое время стягивал его слишком туго. — В таком случае забавно получается, — улыбнулся он и продолжил, чувствуя неожиданный прилив веселья: — у кого-то всю жизнь может не быть отца, а у кого-то их может оказаться три. Ка Ён уставилась на него в оба, а потом звонко рассмеялась, стоило смыслу шутки дойти до неё. — Не слишком ли это самоуверенно? — спросила она. — Насколько я знаю, Корея ведь всё ещё отстаёт в признании таких связей? Ин Хо согласно кивнул. — Но в теории, — задумчиво протянул он, со всей серьёзностью отнесясь к этому вопросу, — есть места, в которых это могло бы сыграть — та же Америка или Канада. Тогда получается ещё страннее: на одних документах можно быть одиночкой, а на других иметь целую семью. — Это значит, что мне стоит начинать готовиться? — уточнила Ка Ён, вопросительно приподнимая брови. — Если только ты не против, — ответил Ин Хо, вдруг почувствовав смущение от энтузиазма, с которым делился планами с Ка Ён. Она рассмеялась и покачала головой. — Нет, с чего бы? Единственное слово тихо, но уверенно сорвалось с губ Ин Хо: — Спасибо. Его взгляд взметнулся из-под ресниц, падая на зелёную бутылку в руках у Ка Ён. Он по-прежнему сидела в его старом розовом кресле, поджав под себя ноги, и неотрывно смотрела перед собой. — Это... достаточно взрослый выбор напитка, — заметил Ин Хо, получая от Ка Ён подозрительный смешок. — Это соджу. Но Ин Хо не остановился: он не осуждал и не спрашивал, но ему правда казался интересным момент, что из всех возможных вариантов Ка Ён выбрала именно соджу. — Вот именно, — возразил он. — Многие люди начинают с чего-то сладкого, а ты сразу выбрала честное, — мгновение он задумчиво помолчал, прежде чем как бы невзначай добавить: — И кстати, это значит, что завтра утром ты будешь знать, за что тебя ненавидит голова. Ка Ён притворно закатила глаза и упрямо сделала ещё один глоток. Соджу в её бутылке всё ещё оставалось больше половины, но она отставила бутылку на пол и встала. — Ладно, — предупредила она. — Я пойду спать. Несильный порыв ветра промчался вдоль крыши, и старый флюгер тихо скрипнул, повернувшись в заданном направлении. Огни внизу всё ещё расплывались в темноте, а погасшая буква на вывеске соседней гостиницы дважды моргнула в переулке. Ка Ён сделала несколько шагов к двери, берясь за ручку, но вдруг остановилась. — Я не знаю, что Вы сделали, — произнесла она так, чтобы Ин Хо точно её услышал, — и не уверена, что хочу знать. Но если мой отец выбрал впустить Вас сюда — значит, Вы не безнадёжны. Наверное, ему всегда нужен был рядом кто-то вроде Вас. Она сказала это легко, почти небрежно — а потом дверная ручка скрипнула под напором, и Ка Ён исчезла в слабом свете узкого коридора. Она сделала это быстро, совсем не ожидая от Ин Хо ответа, и ещё несколько секунд он просто смотрел ей вслед, пока дверь на крышу со скрипом не закрылась. Тихий вздох сорвался с его губ, и Ин Хо позволил себе слабую, кривую улыбку. В глубине души она уже дала Ки Хуну второй раз, и не прекратила бы делать это снова и снова. Просто ей нужно было чуть больше времени, чтобы это принять.

***

Спустя полторы недели с их последнего визита аэропорт совсем не поменялся. Всё тот же ревущий за окнами гул двигателей, те же голоса из динамиков и сменяющие друг друга стойки регистрации. Люди вокруг неизменно спешили на самолёты, готовые уйти в рейсы во всевозможные уголки планеты, чтобы совершить ещё один цикл человеческого воссоединения. Стеклянные окна тянулись вдоль терминалов, а громадные летающие машины медленно двигали по взлётным дорожкам, одна за другой поднимаясь в воздух. Ки Хун помог Ка Ён опустить чемодан с багажом на ленту, и милая девушка за стойкой улыбнулась всем троим, уточняя, сколько человек было зарегистрировано на рейс до Лос-Анджелеса. Ка Ён держала в руках посадочный талон, глубоко о чём-то задумавшись. Её рюкзак висел на одном плече, и она не переставая поправляла на нём ремешок, словно её было необходимо занять чем-нибудь руки. После сдачи багажа они направились к большому эскалатору и остановились немного поодаль от основания — за ним начиналась линия, за которую провожающим уже нельзя было проходить. Ин Хо остановился между Ки Хуном и Ка Ён, поочерёдно переводя взгляд от одного лица к другому. Из фигуры Ки Хуна не пропадала напряжённость, которую он уже давно научился различать: как будто тот боролся с самим собой, заяставляя тело стоять прямо и ровно дышать, говоря обычным, непоколебимым голосом, чтобы не выдать, насколько ему на самом деле тяжело. Ки Хун сжал руки в кулаки, до боли вжимая ногти в ладони, и потеребил внутреннюю часть кармана ветровки. Ка Ён тоже это чувствовала. Это было видно по тому, как она не спешила от них отходить, хотя посадка уже началась. Ки Хун тихо выдохнул и наконец положил руку ей на плечо, несильно, но ощутимо сжимая. Так, чтобы закрепить прикосновение. — Ну вот и всё. Дальше нам с Ин Хо уже нельзя. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривой. — Волнуешься? — спросил Ин Хо, встречаясь взглядом с Ка Ён. — Не особо, — ответила она, отчего-то избегая смотреть на отца. — Внутри будет интернет, так что я смогу отвлечься и посмотреть что-нибудь. Или поспать. Ки Хун кивнул ей. — Напиши, как только вы взлетите. И когда наберёте нужную высоту тоже напиши, — добавил он, продолжая держать её за плечо. — Ты можешь писать даже если тебе просто станет скучно, я... мы ответим, хорошо? — Да, — выдохнула Ка Ён, словно слово далось ей нелегко. — Я знаю. К прощаниям, наверное, невозможно привыкнуть. Сколько бы раз это не происходило, каждый раз что-то болезненое сжимается в груди с такой же силой, как в первый. Не важно, едешь ли ты на другой конец города, в другую страну или летишь на другой континент — расстояние может быть разным, но ощущение всегда остаётся прежним. Когда думаешь об этом, то всё кажется простым: несколько слов, короткие объятия и обещание написать, как только приземлишься — люди улыбаются друг другу делая вид, что всё под контролем, лишь бы не показаться излишне уязвимыми. А потом вдруг появляется этот тяжёлый ком, заполняющий горло поперёк и заставляющий резко замолчать, так и оставляя самые важные слова не высказанными. Прощание всегда странно устроено. Вроде бы все знают, что это не навсегда; что существуют телефоны, самолёты и социальные сети. Но именно в тот момент, когда когда человек разворачивается и уходит, в груди всё равно пробивается ощущение всепоглощающей потери. Ка Ён опустила взгляд, мгновенно беря себя в руки, и тут же посмотрела на отца. — Тогда пока? Ки Хун кивнул ей и медленно, стараясь в последнее мгновение задержать ладонь на её плече чуть подольше, отпустил, машинально делая шаг ближе к Ин Хо. Она неуверенно развернулась и, не оглядываясь, сделала несколько шагов к эскалатору. Вдруг, в самый последний момент, неожиданно для Ин Хо, Ки Хун сорвался с места и схватил Ка Ён за запястье перед тем, как её нога едва не ступила на движущуюся ступень. — Ка Ён, подожди. Ин Хо выдохнул и издал звук, похожий на удивление. Ки Хун бросил на него короткий взгляд, но в этот раз даже не попытался огрызнуться. — У меня есть кое-что для тебя, — тихо продолжил он. Ка Ён повернулась к нему всем корпусом, и Ин Хо увидел в её глазах ту самую, неподдельную надежду перед чем-то важным. Ки Хун слегка растерялся, глядя на неё в ответ, но уже через мгновение его рука потянулась во внутренний карман ветровки. Вытянув маленький кожаный чехол, едва занимающий треть его ладони, он осторожно вложил его в протянутые ладони Ка Ён. — Я хотел подарить тебе его ещё в самый первый день, но не знал, как начать разговор. Наверное, я боялся, хотя это странно, да? Ки Хун определённо волновался: он говорил быстро, местами проглатывая звуки и на ходу находя нужные слова, как человек, который напрочь забыл весь заготовленный текст. Ка Ён удивлённо моргнула и посмотрела на маленький чехол, но он интересовал её куда меньше, чем слова отца. Его руки немного дрожали, и Ки Хун впервые позволил себе накрыть ладони Ка Ён, чтобы хоть как-то унять тряску. — Мне жаль, что я не прилетел три года назад. Я знаю, что я не самый надёжный человек, и уж точно не тот отец, которого ты действительно заслуживаешь. Я... Ка Ён, я так сильно перед тобой виноват, что не думаю, что когда-нибудь вообще смог бы заслужить твоё прощение. И ты уж точно не обязана любить меня потому, что я твой отец, — он покачал головой, прогоняя непрошенную влагу. — Но я не хочу, чтобы ты думала, будто дело в тебе. Чёрт возьми, оно никогда не было и не будет в тебе. У тебя новая, хорошая жизнь в Америке, и точно будет замечательное будущее: ты ведь такая стрательная, и так хорошо учишься... И, наверное, появившись в нём, я бы как всегда всё испортил. Наверное, я слишком помешался на этом страхе и не подумал о том, что об этом думаешь ты. Одинокая слезинка не выдержала и таки скатилась по его лицу, оставляя после себя лишь подсыхающую дорожку. — Поэтому... Поэтому я хотел подарить тебе что-то такое, что будет напоминать тебе о том, как сильно я люблю тебя и дорожу тем, что ты есть в моей жизни. Лёгким кивком подбородка он указал на кожаный чехол, и Ка Ён словно в неверии к нему потянулась. Её глаза наполнились влагой, пока пальцы аккуратно распечатывали содержимое: из открывшейся прорези тут же потянулась длинная серебряная цепочка, а на ладонь опустился маленький резной медальон в форме анатомического сердца. Красные камушки красиво переливались в свете ламп, а на торце покоился маленький замочек. Ка Ён щёлкнула по нему, и кулон тут же окрылся. Старая совместная фотография, где Ки Хун — совсем молодой и беспечный — неумело держит недавно родившуюся Ка Ён, смотрела на неё в ответ из изящной рамки. Его волосы были растрёпаны в разные стороны, а от глаз расходились счастливые складки от широкой улыбки несмотря на крупные мешки. Подпись на другой стороне не была многословной: всего два слова, но они умещали в себя всё, чего Ки Хун так и не смог исполнить. "Я рядом". — Папа... Ка Ён хотела сказать что-то ещё, но так и не смогла. Она потянулась к Ки Хуну, и он тут же крепко обнял её, вдыхая запах её волос и зарываясь носом куда-то в макушку, чтобы полностью отдаться тёплому прикосновению. Их сердца бились навстречу друг другу, и не существовало ничего важнее того, чтобы просто стоять рядом, прижимаясь плотнее. Неизвестно, сколько они так стояли, вцепившись друг в друга словно в последний раз: люди приходили и уходили двигаясь вперёд и не обращая на них внимания — аэропорты слишком часто видят искренние объятия и неподдельные эмоции, и, видимо, именно поэтому решают не обращать на них внимания, давая людям полность отдаться лишь друг другу. Ка Ён приоткрыла склеившиеся от слёз ресницы и счастливо улыбнулась. Её взгляд упал на Ин Хо, стоящего рядом и наблюдающего за ними с мягкой улыбкой, и, не разрывая объятий, она протянула руку и к нему. Ин Хо попытался отмахнуться, но Ка Ён оказалась настойчивее, упрямо хватая его за руку и заставляя охнуть, когда запутанная конструкция из двух пар рук обвила и его. На удивление, Ки Хун даже не думал возражать и приветливо потёрся своей щекой о его, вновь возвращая внимание к Ка Ён. — Папа, — позвала она. — Теперь вы точно должны прилететь в Америку. — Кто "вы"? — не понял Ки Хун. — Пообещай, — твёрдо произнесла она и со всей серьёзностью предупредила: — Иначе я правда на тебя обижусь. Ки Хун не стал ничего больше уточнять, и Ин Хо подумал о том, сколько же на самом деле пришлось пронести через себя Сон Ки Хуну, чтобы вновь приобрести если и не полноценный, то уж точно очерченный Игрой контроль над собственной жизнью. И, возможно, тёплая и нежная волна успела пройти где-то под рёбрами от осознания, что он мог находиться в этот момент рядом с ним. — Обещаю, — прошептал Ки Хун, позволяя себе задержаться рядом ещё ненадолго.