Ярость в уплату

Лунный мститель стоял на краю утеса, с которого открывался вид на маяк ратника. Пять дней. Пять дней он выслеживал след энергии куувяки, и все пути вели сюда, к этому острову и его стражу. Не к осколкам сердца, оно уже было прахом. К чему-то другому. К концентрированной, почти осязаемой вспышке силы, которая мерцала где-то в глубине каменной башни. Флинс что-то нашел, и это что-то пахло возможностью. Грешник пришёл тихо, как тень, крайне бесшумно. Он просочился туда, где ратник заполнял свои отчеты. Комната была такой же, как в его памяти: аскетичной, залитой трепещущим светом главного огня. Флинс сидел за столом, его спина была пряма, синие волосы, переходящие в пепельный внизу, ниспадали на костюм. Он писал, и этот звук был единственным в тишине. Недолго она продлилась. — До чего жалкое зрелище. Столько бумаг, и такой безынициативный темп. Перо Флинса не дрогнуло. Он дописал строку, аккуратно поставил точку и лишь потом медленно обернулся на стуле. Его желтые глаза встретили пылающий розовый взгляд грешника. На его бледном лице не отразилось ни удивления, ни страха. Лишь легкая, знакомая усталость. —Рери. – Флинс отложил перо. – Какая неожиданность. Я не слышал звонка. Или, прошу прощения, грохота вашего привычного вторжения. —Отбрось словесный мусор, – Рери шагнул вперед, его массивная обувь глухо ступала по камню. Воздух вокруг него сгущался, закручиваясь ярко фиолетовыми вихрями энергии Бездны. – Что ты спрятал здесь? Я чувствую это. Энергия, чище, чем куувяки, сильнее. Флинс слегка склонил голову, рассматривая его. —А, вы, наверно, о кристаллизованном сгустке лунного света, что я извлек на берегу моря? Да, занятная штука. Невероятно стабильный источник энергии. Я планирую использовать его для улучшения дальности маяка, большей точности отсчетов. Флинс рассказывал это так, словно они с Рери старые друзья. Он говорил спокойно, но в каждом слове была игла. Он знал, зачем пришел грешник. И знал, что обладает тем, что тому нужно. Ярость подступила к горлу Рери. Его пальцы сжались в кулаки. —Отдай. Это не для твоих жалких отчетов или тусклого огонька. —Отдать? – Флинс поднял бровь. – Но мы с вами не в тех отношениях, чтобы я просто так раздавал ценные ресурсы. Особенно тому, кто регулярно пытается разнести весь Нод Край. Это, знаете ли, дурной тон. Ратник встал, его движения были плавными. Он подошел к небольшому укрепленному ларю у стены и открыл его. Оттуда хлынул мягкий, серебристо-голубой свет, осветивший его аристократические черты. Внутри на черном бархате лежал кристалл размером с кулак, пульсирующий тихой, невероятно плотной мощью. Рери почувствовал, как все его существо, каждая частица его растерзанной души, потянулась к этому свету. Это могло дать ему огромный прилив силы. Он чувствовал это всем своим телом. —Назови свою цену, – выдохнул он, и в его голосе прозвучала непроизвольная, животная жажда. Флинс закрыл ларец, оставив в комнате лишь отсветы от огня. Он обернулся, прислонившись к ларю спиной, скрестив руки на груди. —Цену? Вы... небогаты, дорогой Грешник. У вас нет ничего, что могло бы заинтересовать меня. Разве что, кроме... Он сделал паузу, и его пустой взгляд медленно, оценивающе прошелся по огромной фигуре Рери: от забинтованных кожаными ремнями ног до скрытого лица, задерживаясь на обнаженной, мускулистой груди. — …Кроме вас самого. Вашей.. силы. Но не в том виде, в котором вы ее обычно предлагаете. Рери нахмурился. Единственный видимый глаз сузился до щелочки. —Говори понятнее. Флинс оттолкнулся от ларца и сделал несколько шагов навстречу, сокращая дистанцию до опасной. —Вы жаждете энергии. Я... испытываю определенный дефицит впечатлений. Охрана кладбища и маяка – дело благородное, но до одури монотонное. Вы же… вы полыхаете. Как костер в ледяную ночь. Я предлагаю сделку. Он остановился в двух шагах, глядя снизу вверх. В его утонченных манерах не было и тени слабости, только расчетливый интерес. —Вы остаетесь здесь. На одну ночь. Вы – мой… источник вдохновения. Мое отвлечение от скуки. А утром – вы получаете кристалл. И уходите, без битвы, без попыток убить друг друга. Просто… обмен. Рери замер. Его мозг, отточенный веками мести и выживания, лихорадочно анализировал ловушку. Это была ловушка, конечно. Но что именно Флинс планировал? Пытку? Унижение? —Что значит "источник вдохновения"? – прошипел он. На губах Флинса появилась та самая тонкая, манипулятивная улыбка. —Это значит, что я буду использовать вас так, как сочту нужным. Чтобы развлечь себя. В рамках, конечно, которые не приведут к вашему окончательному уничтожению. Вы отдаете контроль. На одну ночь. Взамен получаете то, за чем пришли. Довольно прямолинейно. Ярость вспыхнула в Рери с новой силой. Использовать его? Как вещь!? Как игрушку для скучающего стража!? —ТЫ С УМА СОШЕЛ, РАТНИК?? Я разнесу ТЕБЯ и эту башню ВДРЕБЕЗГИ, и САМ ВОЗЬМУ ЧТО ХОЧУ! Грешник рванулся вперед, его рука потянулась к копью. Уголки глаз альва озарились ярким, бело-синим пламенем, взяв в левую руку свой фонарь, правую он убрал за спину. Конечности грешника были обвиты с молниеносной скоростью, которая немедленно остановила его стремительный рывок, схватив за запястья, лодыжки, обхватив торс, не больно. Но невыносимо прочно. Внешне выглядела рвано, синего цвета. Напоминала молнии. Они обвили Рери с молниеносной скоростью, схватив его он зарычал, напряг всю свою силу бездны, пытаясь разорвать их. Но цепи были неподвижны. Они были сплетены из той же энергии, что и кристалл, — древней, стабильной, чуждой силам Бездны. —Видите? – спокойно сказал Флинс, наблюдая за его борьбой. – Я подготовился. Вы можете биться до рассвета. Или… можете сэкономить силы. Выбор за вами. Но помните — я предлагаю сделку, не плен. Рери тяжело дышал, его глаз пылал чистой, бездонной ненавистью. Он был в ловушке. Впервые за долгое время — в физической, унизительной ловушке. И эта вежливая мразь смотрела на него как на диковинку. —Убью тебя, – прошипел он, и каждое слово было пропитано ледяной яростью. – Рано или поздно. Разорву на части и разброшу твои останки другим ратникам. —Возможно, – легко согласился Флинс. Он подошел еще ближе, теперь он был в шаге от связанного мстителя. Его рука поднялась, и он кончиками пальцев провел по обнаженной коже груди Рери, по выступающим грудным мышцам. Прикосновение было легким, исследующим, но от него по спине Рери пробежала судорога отвращения. – Но не этой ночью. Этой ночью вы… мой долг. Или моя дань. Как посмотреть. Его пальцы задержались на соске, грубо сжав его через бинты. Рери вздрогнул, издав низкое, предупреждающее рычание. —Ага, – прошептал Флинс, и в его пустых глазах вспыхнул интерес. – Чувствительно. Несмотря на всю эту… оболочку из гнева. Это многообещающе. Он отступил на шаг, и цепи слегка ослабли, но до сих пор не давая делать резких движений или разорвать их. —Итак, Грешник. Ваш ответ? Ночь под моим контролем в обмен на кристалл? Или бессмысленная борьба до утра? Рери стоял, его грудь тяжело вздымалась. Ненависть кипела в нем. Но холодный, расчетливый ум, тот самый, что позволил ему выжить в Бездне, уже взвешивал. Унижение… против реальной, осязаемой силы. Одни сутки… против месяцев, а может, и года прогресса поглощения куувяки. Он ненавидел это, ненавидел его. Но он хотел этот кристалл. Сильнее, чем хотел раздавить этого бесстыжего альва прямо сейчас. Медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, он кивнул. Один раз, резко. Улыбка Флинса стала шире, холоднее и искреннее. —Превосходно. Тогда начнем. – Он повернулся и пошел к своей кровати, сбрасывая по пути плащ. – А для начала… Подойдите ко мне. По собственной воле. Это будет ваш первый акт послушания. Рери замер, скрипя зубами так, что, казалось, они вот вот раскрошатся. Затем он разжал пальцы и сделал тяжелый, гулкий шаг вперед. Затем другой. Цепи света делали движения скованными и более мягкими, следуя за ним. Он подчинился. И в глубине его пылающего глаза, рядом с яростью, зажглась новая эмоция — ожидание. Шаги Рери гремели по каменному полу. Каждый шаг был собственным актом насилия над собственной волей. Он остановился в двух шагах от кровати, где Флинс, уже без плаща, расстегивал манжеты своей рубашки. Альв не смотрел на него, полностью погруженный в этот мелкий, бытовой ритуал. —Ближе, – произнес Флинс, не поднимая глаз. Его голос был ровным, как поверхность мертвого озера. Грешник почувствовал, как ярость короткой, горячей волной ударила в виски. Он сделал последний шаг, и теперь стоял так близко, что мог бы раздавить этот хрупкий череп одним ударом лба. Запах Флинса — сухих трав, старого пергамента и чего-то холодного, металлического — ударил в нос. Флинс наконец поднял взгляд. Его пустые глаза скользнули по забинтованной груди, остановились на напряженных мышцах живота. —Снимите плащ, и начните с бинтов. С груди. Приказ. Простой, прямой, лишенный даже намека на просьбу. Рери замер, его пальцы сжались. Световые цепи на запястьях мягко напомнили о своем присутствии, излучая легкое, предупреждающее тепло. —Или нужна помощь? – Флинс слегка склонил голову. – Я не против. Но мои методы могут показаться вам… излишне старательными. Угроза, обернутая в вежливость. Рери ненавидел это больше всего. Он молча, резкими движениями, стянул плащ и швырнул его в угол. Затем его пальцы нашли конец бинта на своем торсе. Он дернул. Ткань, прочная, как стальная проволока, послушно ослабла, и он начал разматывать ее грубыми, небрежными движениями. Он не смотрел на Флинса. Он смотрел куда-то в пространство за его головой, в темноту. Слой за слоем обнажалась бледная кожа, огромное множество шрамов из которых сочилась ярко-розовая энергия бездны, рельеф мышц. Воздух комнаты, теплый от камина, касался обнаженной плоти, и Рери невольно напрягся. Это было не то чтобы неприятно. Это было… уязвимо. Он ненавидел уязвимость. Когда последний бинт упал на пол, Флинс сделал шаг вперед. Теперь между ними не было и полуметра. Он поднял руку, Рери инстинктивно отпрянул, но цепи мягко, неумолимо удержали его на месте. Холодные пальцы Флинса коснулись его грудины, чуть ниже ключицы. Касание было легким, почти невесомым, но Рери почувствовал его как ожог. —Интересная текстура, – пробормотал Флинс, словно про себя, водя кончиками пальцев по глубокому шраму. – Шрамы от бездны. Они не просто на коже. Они вплетены в саму плоть. Его палец нажал чуть сильнее, исследуя границу между обычной кожей и искаженной. Рери зарычал. Низкое, животное предупреждение, исходящее из глубины груди. —Убери руку. Флинс проигнорировал его. Его рука скользнула ниже, к соску. Он не ласкал. Он сжал его между большим и указательным пальцами, жестко, с клиническим интересом. Боль, острая и неожиданная, смешалась со всплеском чего-то другого, глубокого и постыдного. Рери дернулся всем телом, пытаясь вырваться, но цепи лишь туже обхватили его. —Чувствительно, – констатировал Флинс, его глаза сверкнули в свете огня. – Несмотря на весь ваш… объем. Тело, оказывается, помнит, что оно тело. Даже у Грешника. Он отпустил сосок и обеими руками уперся ладонями в обнаженную грудную клетку Рери. Ладони были холодными, он оттолкнул, не сильно. Но с непререкаемой уверенностью. —На кровать. На спину. Рери не двинулся с места. Его взгляд был ледяным кинжалом, воткнутым в лицо Флинса. Дышать стало тяжелее. Ярость требовала действия, любого действия, лишь бы стереть это выражение спокойного превосходства с этого бледного лица. Флинс вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка. —Полагаю,первый урок должен быть наглядным. Световая цепь на правой лодыжке Рери дернулась с неимоверной силой. Его нога подкосилась. В тот же миг цепи на запястьях потянули его руки в стороны, лишая равновесия. Могучий грешник, с глухим стоном рухнул на узкую металлическую кровать. Он оказался на спине, раскинувшись, прикованный к стойкам кровати световыми узами на запястьях и лодыжках. Позорная, беспомощная поза. Он зарычал снова, на этот раз с настоящей, дикой яростью, дергая конечностями. Узы не поддались. Он был прикован, как животное, как пленник. Флинс медленно подошел к краю кровати, глядя на него сверху вниз. Его выражение было бесстрастным, лишь легкая искорка интеллектуального любопытства оживляла его пустые глаза. —Вот. Гораздо лучше. Теперь я могу работать, не опасаясь за свою безопасность. – Он сел на край кровати рядом с бедром грешника, положив руку на его мощное, обнаженное бедро, поверх ткани штанов. Прикосновение было владетельным. – Вы ведь помните условия? Контроль. На одну ночь. Это включает в себя и контроль над вашим положением в пространстве. Его рука двинулась вверх по бедру, к пряжке ремня. Пальцы нашли холодный металл. —Мы продолжаем. Снимаем все лишнее. Полагаю, на этот раз вы не станете… сопротивляться? Ведь это лишь продлит процесс и добавит вам неприятных ощущений. А мы оба, я думаю, хотим поскорее перейти к сути нашего… обмена. Рери стиснул зубы так, что челюсти свела судорога. Глаз, полный немой, кипящей ненависти, был прикован к лицу Флинса. Он ненавидел. Его бесило. Бесила каждая его черта, каждый звук его голоса, каждый проблеск света в его глазах. Но холодный расчет снова взял верх. Бессмысленно рваться сейчас. Нужно выждать, перетерпеть, получить кристалл. А потом… потом он оторвет ему голову и насадит на свое копье. Он перестал дергаться. Его тело обмякло на кровати, но не от расслабления, а от сконцентрированной, звериной покорности, за которой скрывалась буря. —Умный мальчик, – почти ласково произнес Флинс, расстегивая пряжку. Звук молнии разрезал тишину. – Видите? Сотрудничество делает все гораздо проще. Он стянул с Рери штаны и обувь, освобождая его полностью. Холодный воздух ударил по коже, и мускулы на животе Рери непроизвольно напряглись. Он лежал обнаженный, скованный, под пристальным, оценивающим взглядом этого утонченного монстра. Флинс не торопился. Он встал и отошел, чтобы снять свой собственный костюм. Делал он это неторопливо, с той же безупречной аккуратностью, с которой заполнял отчеты. Каждый предмет одежды был аккуратно сложен и отложен в сторону. Его тело, которое он обнажил, было полной противоположностью телу Рери — стройное, почти хрупкое на вид, бледное, без единого шрама. Но в его движениях, в его взгляде была сила иного рода. Альвы ведь, на самом деле, многим чем отличаются от людей — сила абсолютной уверенности и холодной, нечеловеческой воли. Он вернулся к кровати и встал на колени между разведенных, но скованных цепями ног Рери. Его глаза скользнули вниз, и тонкая бровь чуть приподнялась. —О. – Он произнес это просто, как констатацию факта. – Даже в таком состоянии… тело реагирует. Рефлексы сильнее гнева, любопытно. Его рука потянулась вперед. Рери замер, его дыхание остановилось. Он видел приближающиеся пальцы, холодные и точные. В прикосновении не было ласки. Нежностью здесь и не пахло. Это было прямое, властное взятие в руку, полное обладание. Флинс изучал форму, текстуру кожи, реакцию на малейшее изменение давления. Он делал это с отстраненным, научным интересом, и от этого было в тысячу раз унизительнее. —Перестань, – вырвалось у Рери сквозь стиснутые зубы. Его голос дрогнул от ярости и чего-то еще, чего он не хотел признавать. —"Перестань"? – Флинс повторил, мягко сжав руку, и Рери не смог сдержать резкий, сдавленный вдох. – Но мы только начали. И это… это лишь прелюдия, разминка. Чтобы проверить отзывчивость материала. Он наклонился. Его дыхание, теплое и ровное, коснулось самой чувствительной кожи. Рери выгнул спину, отрывая затылок от кровати, но энергия, сковываящая его, напоминала о своем присутствии. —Нет... — это был уже не приказ, а хриплый, почти мольбой протест. Флинс посмотрел на него снизу вверх, и в его пустых глазах наконец вспыхнуло что-то живое — не тепло и не страсть, а темный, ненасытный азарт охотника, который наконец-то загнал дичь в угол. —О, да, – прошептал он. – Именно так. Эта борьба. Эта абсолютная, чистая ненависть, смешанная с… чем-то еще. Это именно то, чего я хотел. Спасибо, дорогой Грешник. И прежде чем Рери смог что-то сказать, рот Флинса коснулся его члена. Рери издал звук, который не был ни криком, ни стоном. Это был хриплый, захлебывающийся выдох, полный ярости, унижения и неконтролируемого, предательского удовольствия, прорвавшего все плотины его воли. Его тело, преданное им самим в этой сделке, откликнулось с позорной, немедленной готовностью. Флинс не торопился. Он делал это методично, используя каждую известную ему технику, чтобы свести с ума, чтобы довести до края, чтобы выжать из этого могучего тела каждую каплю реакции. И мститель, прикованный, ненавидящий, чувствовал, как его мир, состоявший из мести и боли, начинает трещать по швам, размываясь под натиском этого всего. Он кусал губы под бинтами до крови, пытаясь заглушить стоны, но они вырывались — тихие, хриплые, полные отчаяния. Он пытался думать о мести, о разрушении, о Бездне, но все мысли расползались, как дым, под мастерскими прикосновениями Флинса. Это было слаще, и горше, и невыносимее любой боли, которую он знал. Флинс не доводил Рери до края — он удерживал его там, на самой грани, не позволяя сорваться, растягивая момент до невыносимой тонкости. Каждый раз, когда дыхание Рери срывалось в предпоследний, хриплый вопль, Флинс замедлялся, отступал, оставляя его в мучительном, пульсирующем лимбе. Именно в один из таких моментов, когда Рери лежал, задыхаясь, его мускулистый торс покрытый испариной, а цепи на запястьях звенели от непрекращающегося, мелкого тремора, Флинс оторвался. Его губы блестели. Он перевел дыхание, его пустые глаза изучали картину разложения: могучий Грешник, разложенный по его кровати, как жертва на алтаре, полностью во власти базовых инстинктов. —Нетерпеливы, – заметил Флинс, его голос был слегка хриплым, но в нем все еще звучала та же отстраненная вежливость. – Но торопиться некуда. У нас вся ночь. И есть кое-что, на что я обратил внимание. Его руки, холодные и цепкие, поднялись от бедер Рери к его грудной клетке. Он обхватил обеими ладонями массивные грудные мышцы Рери, сжав их с такой силой, что тот непроизвольно ахнул — не от боли, а от шока, от грубости, от абсолютной власти этого жеста. —Величественно, – пробормотал Флинс, как будто оценивая скульптуру. Его пальцы впились в плотную, упругую плоть, прощупывая каждый рельеф, каждое волокно. – Такая сила, такая мощь, и вся… здесь. В моих руках. Он начал мять их, с методичной, почти жестокой интенсивностью. Боль была странной, глубокой, переходящей в тяжелое, неприличное тепло. Рери зарычал, пытаясь вырваться, но цепи держали его с железной дисциплиной. Его тело выгнулось, пытаясь уйти от этих исследующих, владетельных рук, но Флинс лишь прибавил силы, пригвоздив его к кровати своим весом, когда наклонился ближе. —Чувствительны и здесь, – констатировал он, наблюдая, как под его пальцами соски на огромных грудях напрягаются, становясь твердыми, почти болезненно выступающими темными точками на бледной коже. – Интересно. Центры нервных окончаний. Реагируют на давление, на боль… на внимание. Он опустил голову и взял один из сосков в рот. Рери взревел. Глухой, яростный звук, полный невыносимого унижения и шокирующего, электрического удовольствия. Боль от укусов смешивалась с жгучими волнами наслаждения, которые, казалось, расходились прямо от груди вниз, в пах, заставляя его и без того возбужденное состояние стать почти невыносимым. Флинс переключился на другую грудь, оставив первую влажной, покусанной и невероятно чувствительной. Он ласкал одну рукой, в то время как его рот и зубы терзали другую, создавая симфонию перекрестных, сводящих с ума ощущений. Он дышал тяжело, его собственное возбуждение, наконец, стало очевидным, прижимаясь к бедру Рери. —Ты… тварь… – выдохнул Рери, его слова были разорваны, губы под бинтами были разбиты в кровь. – Я… убью… —Позже, – прервал его Флинс, отрываясь на секунду. Его глаза горели холодным триумфом. – Сейчас убьешь от этого. Я почти уверен. Он снова опустился, и на этот раз его рука, скользнувшая вниз, нашла Рери готовым, тяжелым, пульсирующим от невыносимого напряжения. Флинс сжал его, синхронизируя движения руки с работой рта на его груди. Это было слишком. Слишком много точек воздействия. Слишком интенсивно, слишком унизительно. Контроль, за который Рери цеплялся последними силами воли, рассыпался в прах. Его тело вздрогнуло в последней, отчаянной попытке сопротивления, а затем сдалось волне, которая была в разы мощнее предыдущих. Чувство, немое, сотрясающее все его существо, выворачивающее наизнанку. Он выгнулся так, что кровать затрещала, его горло издало хриплый, беззвучный крик, а пальцы, сжатые в кулаки в наручниках, побелели. Казалось, это никогда не закончится. Когда наконец спазмы стихли, он рухнул на кровать, совершенно опустошенный. Дыхание вырывалось из его груди прерывистыми, хрипыми рывками. Он был разбит. Уничтожен не в бою, а на этой жалкой кровати, под руками и ртом этого извращенного альва. Флинс медленно поднялся. Он вытер губы тыльной стороной руки, его собственное дыхание было неровным. Он смотрел на Рери с тем же научным интересом, но теперь в его взгляде читалось глубокое, мрачное удовлетворение. —Кажется, достигнут предел текущей выносливости. Но не окончательный. Он провел рукой по своему лицу, смахивая выбившиеся пряди волос. Затем его взгляд упал на Рери, на его массивную, все еще подрагивающую грудь, на покусанные, воспаленные соски, на абсолютную беспомощность во всей его могучей фигуре. —Но мы еще не закончили, – сказал Флинс, и в его голосе снова зазвучала решимость. – Наш обмен подразумевает… взаимность. Пусть и одностороннюю в исполнении. Ты отдал достаточно. Теперь моя очередь взять. Он встал с кровати, и световые цепи на лодыжках Рери ослабли, позволив ему развести ноги еще шире. Флинс взял с прикроватного столика небольшой флакон с маслом — часть его аптекарских запасов. Он не сказал ни слова, готовясь с той же методичностью, с какой делал все в эту ночь. Рери, придя в себя от первого шока опустошения, почувствовал холодный ужас, когда понял, что будет дальше. Он снова попытался дернуться, но его силы были на исходе, а цепи держали крепко. —Не смей…– его голос был хриплым шепотом, лишенным былой мощи, но полным остатков ярости. –Ты, тупой Ратник, клянусь Бездной…- —Клянись, – равнодушно прервал его Флинс, нанося масло на пальцы. – Это сделает процесс только интереснее. – Он встретил его взгляд. В его пустых глазах не было ни злобы, ни жалости. Только непоколебимое намерение. – Ты согласился, на контроль, на ночь. Это включает в себя и это. Прими это как… последнюю дань со своего гнева. И прежде чем Рери смог издать еще один звук протеста, холодные, смазанные маслом пальцы коснулись его там, где никто и никогда не касался. Он замер, весь превратившись в одну сплошную струну напряжения. Это было вторжение совершенно иного порядка. Более личное, более глубокое, более унизительное. Флинс не торопился. Он был безжалостно терпелив, готовя его с клинической тщательностью, игнорируя сдавленные, хриплые звуки, вырывавшиеся из-под бинтов Рери. Каждое движение его пальцев было исследованием, завоеванием, стиранием последних границ. Когда он счел подготовку достаточной, поднялся на коленях, расположившись между широко раздвинутыми бедрами. Флинс смотрел в единственный глаз Рери, в котором бушевала буря из ярости, паники и абсолютного бессилия. —Это, – прошептал Флинс, его голос впервые за ночь звучал приглушенно от собственного напряжения, – и есть суть нашей сделки. Ты хотел силу, я хочу это. Вид твоего полного подчинения. И он вошел в него. Боль была острой, разрывающей. Рери закричал — настоящий, не сдерживаемый крик, заглушенный лишь тканью на его лице. Его тело вздрогнуло в судорожной попытке извергнуть вторжение, но Флинс был неумолим. Он двигался медленно, с чудовищным самообладанием, давая ткани приспособиться, но не давая ни шанса на отступление. Его руки впились в могучие бедра Рери, его ногти вонзились в кожу. —Дыши, – приказал он сквозь стиснутые зубы, сам дыша неровно. – Просто дыши, боль пройдет. Останется… только факт. И он был прав. Постепенно, сквозь разрывающую боль, стало проступать другое ощущение — невыносимая полнота, невероятная глубина вторжения. Ощущение, что его ломают изнутри, переделывают, заново определяют границы его собственного тела. Это было ужасающе. И от этого не было спасения. Флинс начал двигаться. Сначала осторожно, затем все увереннее, находя свой ритм. Каждый толчок был актом утверждения власти. Он смотрел в лицо Рери, наблюдая, как тот закусывает губы, как его глаз закатывается, как по его вискам струится пот. Он видел, как ярость в этом глазу медленно тускнеет, вытесняемая шоком, болью и нежелательным, предательским физиологическим откликом. —Вот так, – хрипел Флинс, его движения становились резче, глубже, теряя часть своей расчетливой сдержанности. Он наклонился, его губы оказались у самого уха Рери. – Ты… ты даже здесь… великолепен. В своем падении. Такой сильный… и такой сломанный. И весь… мой. На эту ночь. Его рука снова скользнула между их тел, нашла Рери, который, к собственному ужасу и позору, снова откликнулся на эту пытку полу-эрекцией. Флинс замер от удивления, а затем рассмеялся — коротко, хрипло, почти безумно. —Невероятно. Предел прочности… еще не достигнут. И он снова начал двигаться, теперь уже совмещая глубокие, властные толчки с жесткими, точными движениями руки. Он создавал адскую спираль ощущений, где боль и унижение смешивались с нарастающим, неконтролируемым удовольствием, выжимая из Рери последние остатки воли, последние крупицы сопротивления. Рери не мог больше бороться, он мог только принимать. Его мир сузился до этой точки соединения, до тяжелого дыхания Флинса, до жгучего стыда и нарастающей, чудовищной волны, которая снова поднималась из глубин его опустошенного тела. Он перестал сдерживать стоны, они вырывались тихие, разбитые. Флинс почувствовал это. Его собственные движения стали хаотичнее, потеряв последние следы контроля. Он впился зубами в мышцу плеча Рери, заглушая свой собственный крик, когда волна наконец накрыла его, сотрясая его стройное тело судорожными спазмами. Одновременно его рука совершила последнее, решительное движение, и Рери, с тихим, сдавленным воплем, снова сорвался в пустоту, его тело выгнулось в последней, бессильной судороге. Тишина, наступившая после, была мертвой. Флинс рухнул на него, его вес был ничтожен по сравнению с массой грешника, но в этот момент он казался неподъемной глыбой. Они лежали, слипшиеся потом, спермой и кровью от укусов, оба дрожащие, оба опустошенные по-своему. Первым очнулся Флинс. Он медленно, с тихим стоном, выскользнул из Рери и откатился на бок, на спину. Цепи на запястьях и лодыжках Рери наконец-то погасли, рассыпавшись на светящуюся пыль, свобода. Но Рери даже не пошевелился. Он лежал на спине, уставясь в потолок пустым, выжженным взглядом. Его грудь, вся в синяках и следах от зубов, медленно поднималась и опускалась. Флинс повернул голову, чтобы посмотреть на него. Его собственное лицо было бледным, но спокойным. Долгое время они просто лежали, слушая, как их дыхание выравнивается. —Кристалл… твой, – наконец произнес Флинс, его голос был тихим и хриплым, лишенным всякой театральности. – Он в ларце. Можешь взять его и уйти сейчас. Или… остаться до рассвета. Он не стал ждать ответа. Он просто перевернулся на бок, спиной к Рери, и, кажется, погрузился в сон или что-то его напоминающее. Рери лежал неподвижно. Кристалл, сила, цель всего этого кошмара. Она была в шаге от него. Он мог встать, взять ее и уйти, и никогда не возвращаться. Или вернуться — с яростью, в тысячу раз сильнее, и стереть это место с лица земли. Но его тело не слушалось. Оно было разбитой оболочкой, наполненной болью, странной тяжестью и воспоминанием о… всем. Он смотрел на спину Флинса, на позвонки, выпирающие под бледной кожей, на пепельные волосы, растрепавшиеся на подушке. Он не встал. Он остался лежать. И смотрел в темноту, чувствуя, как ярость медленно выползает из-под обломков его гордости, холодная, черная и неизменная. Но теперь к ней прибавилось что-то еще. Что-то сложное, тяжелое и отравляющее. Что-то, что заставляло его оставаться на этой проклятой кровати, в этой проклятой башне, рядом с этим проклятым стражем, до самого рассвета.