Лекарство

– Нет. Чарльз уставился на ложку с сиропом так, будто в ней плавилась концентрированная форма всех его жизненных ошибок. Тёмная, липкая, подозрительно поблёскивающая. Он поморщился. – Я сказал — нет. У меня есть право выбора. И я выбираю не пить это дерьмо. – Ты уже три раза выбрал “не пить”, – спокойно ответил Мэттью, не меняя позиции. Он стоял у кровати, слегка наклонившись вперёд, словно вел переговоры с особенно упрямым дипломатическим кризисом. – И всё ещё лежишь с температурой под тридцать девять. Видимо, твоя демократия не работает. Он выглядел так, будто сам едва проснулся: рыжие волосы кое-как стянуты в хвост, пара прядей выбилась и торчала в разные стороны, на щеке красовался отпечаток складки от подушки. На нём была растянутая футболка группы, которую они слушали ещё до первого тура, и старые спортивные штаны. Вид оскорблённой заботы — самый опасный. – Открой рот. – Я тебе не собака, – буркнул Чарльз, отворачиваясь и притягивая одеяло ближе к подбородку. – Конечно нет. Собака, может, и выпила бы, – Мэттью фыркнул, затем сел на край кровати. Матрас тихо скрипнул. – Слушай. Я понимаю, ты ненавидишь вкус. Я бы тоже бесился, если бы лекарство пахло гнилыми апельсинами и сожалением о прошлом. Но ты же хочешь выздороветь? Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе всё равно проскальзывала тревога — та самая, которую он всегда пытался прятать за шутками. – Хочешь в тур без кашля? Без озноба? Без того, чтобы я таскал тебя на себе с гримёрки до автобуса, потому что ты “ещё минутку посидишь”, а потом сползаешь по стене? Чарльз что-то пробормотал в подушку. Что-то вроде «отстань» и «всё равно не помогло бы», смешанное в один раздражённый комок. Мэттью осторожно положил ладонь ему на лоб. Кожа была горячей, слишком горячей. Он сжал губы. – Ты издеваешься надо мной, да?.. – глухо донеслось из-под подушки. – Решил поиграть в “любящего заботливого парня”, пока я настолько слаб, что не могу дать тебе по морде?.. – Ну… может, совсем чуть-чуть, – признался Мэттью и улыбнулся, уже мягче. – Но только потому, что я волнуюсь. Он убрал руку, но тут же коснулся пальцами виска Чарльза, убирая прилипшую ко лбу прядь волос. – И если честно, мне нравится, когда ты такой… уязвимый. Нежный. Почти котёнок. С температурой. Злой. Пушистый. Чарльз резко повернулся к нему лицом. Глаза блестели — от жара или от злости, понять было сложно. – Ещё раз назовёшь меня пушистым — откушу тебе палец. – Тогда ты точно не получишь сироп. – Так это же плюс! Мэттью не выдержал и рассмеялся — коротко, тихо, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. Потом вдруг подался вперёд, опираясь рукой о кровать, сокращая расстояние почти до нуля. Его шутливость словно растворилась. Во взгляде осталось только тёплое, ровное внимание. Не поддразнивание. Не игра. Просто честность. – Чарльз… мне плевать, что ты ворчишь. Мне плевать, что ты ругаешься и строишь из себя сурового басиста, которому всё нипочём, – он говорил тихо, почти шёпотом. – Я знаю, что ты ненавидишь быть слабым. Ненавидишь, когда за тобой смотрят. Когда кто-то видит, что тебе плохо. Он сделал паузу, давая словам осесть. – Но я рядом не для того, чтобы смеяться над этим. Я рядом, потому что хочу помочь. Даже если для этого мне придётся каждый раз уговаривать тебя, как капризного ребёнка. Тишина повисла густая, почти осязаемая. За окном кто-то проехал, хлопнула дверь машины. Где-то в коридоре тикали часы. Чарльз смотрел на него долго. Потом выдохнул — медленно, будто сдаваясь. – Ты идиот, – пробормотал он. – Уже говорили сегодня. – Дай сюда этот сироп… пока я не передумал. Мэттью не стал торжествовать. Просто аккуратно подал ложку. Чарльз закрыл глаза, проглотил и тут же скривился, затряс головой, словно пытался вытряхнуть вкус изо рта. – Мерзость… Ненавижу… Почему ты такой… заботливый?.. – Потому что люблю, идиот ты мой, – без пафоса ответил Мэттью. – А я вот тебя — нет. – Зато я это компенсирую за нас двоих. Чарльз отвернулся к стене, зарываясь лицом в подушку. Уши у него были красные — даже под температурой это было заметно. Мэттью убрал ложку на тумбочку, аккуратно накрыл стакан салфеткой и погасил верхний свет, оставив только мягкое свечение ночника. Комната сразу стала тише, безопаснее, будто весь мир сузился до этого кроватного островка. Он посидел ещё немного, прислушиваясь к дыханию Чарльза. Оно было рваным, неровным, но постепенно выравнивалось. Мэттью вздохнул, разулся и, поколебавшись секунду, лёг рядом — осторожно, чтобы не потревожить. Матрас прогнулся. Чарльз шевельнулся. – Только не трогай… – сонно пробормотал он, не открывая глаз. – Не буду, – тихо пообещал Мэттью. Он устроился на боку, лицом к Чарльзу, оставив между ними минимальное расстояние — ровно столько, чтобы тепло чувствовалось, но не давило. Потом всё-таки осторожно положил руку ему на талию, поверх футболки. Ладонь была прохладнее, и Чарльз почти сразу расслабился, выдохнул глубже. Через минуту он сам подался назад, словно во сне, утыкаясь спиной Мэттью в грудь. Неловко, криво, но очень честно. Мэттью замер, потом мягко обнял его, подстраиваясь под дыхание. Большой палец медленно, почти неосознанно, поглаживал край футболки. – Ты тёплый… – пробормотал Чарльз. – А ты слишком горячий, – ответил Мэттью с тихой улыбкой. – Но я потерплю. – Не вздумай уходить… – Не уйду. Чарльз что-то неразборчиво проворчал, но пальцы сжались на его руке — слабо, но намертво. Сон накрыл его окончательно. Мэттью лежал неподвижно, чувствуя каждый вдох, каждый вздрагивающий выдох. Он не спал ещё долго, просто был рядом, считая удары чужого сердца и делясь своим теплом. Потому что иногда любовь — это не громкие слова. А тихо лечь рядом. И остаться.