Гений? Подражатель? Фальшивка?

Занка видит, как где-то за глазными яблоками взрывается салют из его слабости и гадости. Смех рвется наружу, разрывая грудную клетку, и он правда надеется, что ломает уставшие ребра. Кровь в глазах напротив заставляет свою собственную бежать по венам, отравляя уже пораженную нервную систему, и он соврет если скажет, что ненавидит этот момент расщепления. Хорошо и плохо, бело и черно идут рука об руку, и он устал разделять их на разное. Они одно целое, как сам Занка, бьющийся в удушающем смехе, и сумасшедший, лежащий рядом. Гений? Подражатель? Фальшивка? Алмаз? Какая ему разница, если рука сама тянется к загорелой коже, размазывая кровь по щеке. Рука идет ко лбу, давит, проверяет. И в этом простом безумии нет места выверенной системе, в которой он жил все свои семнадцать лет. В нем нет правильного и неправильного, идеального и недоделанного. Нет порядка и правил. Безумие совершенно, полноценно, и оно удивленно вскрикивает: — Занка! Зан-Зан! — безумие тянет руку в ответ, предусмотрительно спрятав когти, — ты все еще хочешь со мной поиграть? И Занка улыбается восхищенно, смакующе, ведь собственными пальцами рушит тонкую грань между хорошо и плохо, вплетая их в запутанные и жесткие волосы. Тянет на себя, пытаясь застелить свой взгляд горящими глазами, чтобы потушить неприятный осадок воспоминаний. Чтобы маячила только несложная картинка насилия перед глазами, чтобы выбраться из того чертового колодца и вдохнуть больной глоток воздуха. Смех стихает, остаются только судорожные вдохи и выдохи. Яд еще парализует, но теперь делает это сладко и тягуче. Безумие отчего-то выжидающе смотрит, не дергается, не двигается. Лишь окровавленная улыбка ползет вверх по-привычному. Занка тянет его за волосы на себя, получается неуклюже, комично. На него наваливаются всем весом, давя на свежие раны. Но чужое тело ощущается правильно, ведь само по себе это явление не является таковым. Занке хочется в моменте сделать все, что будет насиловать его устои и подходы к жизни.

Ведь нет смысла в правильной формуле, если ответ в конце не сойдется.

Он не гений, даже не фальшивка. Он набор правильных движений и слов, запрограммированная машина без права на отступ от заложенного кода. И не будет от этого выхлопа, в конце он останется той же оболочкой, которую так яростно навязывал себе на протяжении жизни. Занка понимает это именно сейчас, когда его как собаку тормошат по волосам, нахваливая всеми словесными оборотами. — Занка!.. Ты так меня обрадовал! Какой же ты у меня молодец… И он вдруг чувствует, что слезы уже затекают в уши неприятным холодом. Занка плавится, теряется в двух тропинках, одна из которых ведет к намеченной цели, а вторая к горячим рукам, которые уже бессовестно блуждают по искалеченному телу. Выбор становится очевидным, когда он выгибается до хруста в спине навстречу к палящим касаниям. Сверху слышится смех, но сейчас он не рушит, а собирает. Занка тянется к нему, хватает за руки, послушно открывая доступ к белой коже. Ему бесконечно мало и до ужаса много. Ему хочется, чтобы ядовитые когти сорвали идеальную картинку с его тела. Чтобы не оставили и шанса вернуться к привычной жизни. Ведь Занка устал являться и существовать. Занке хочется хотя бы раз быть. — Эй, Джаббер, — голос слегка сиплый, — эй… — Так ты еще можешь говорить, Зан-Зан, какой же ты умница, — Расхититель тянет гласные на свой обычный манер, опускается ближе к заплаканному лицу, — что ты хочешь? Скажи мне, расскажи! — Хочу чтобы ты сделал, что хочешь ты, — Занка вымученно составляет предложение, язык еле двигается, в отличие от вороха мыслей, — ты же хочешь? — Хочу, — Джаббер кивает болванчиком, — очень хочу! И смолток остается совершенно бессмысленным, ведь безумию не нужно разрешение на свои желания. А Занке не нужно, чтобы сейчас учитывали его. Ведь его желания до отвратительного идеальны и правильны, будь он в своем уме, быстро бы двинул по челюсти напротив, добивая посохом за то, что посмели возжелать очернить его безупречность. Но Занка только сейчас узнал, что все это было напускным. И только лежа в грязи и крови под тяжелым телом, намереваясь совершить что-то, что по его мнению поистине гадкое, он наконец чувствует себя свободным. Он выбирается из колодца, смотря на происходящее трезвым взглядом. Его смешит, что только под действием яда, избитый до полусмерти он видит себя насквозь.

Занка не гений и очень устал им притворяться.

Задушенный крик вырывается из его груди, когда острые зубы вгрызаются в его живот. Он опускает глаза и видит огонь в рубиновом море. Бьет вроде наотмашь, но на чужое лицо приземляется слабая пощечина. — Плохо, Занка, — шепчет Расхититель, — старайся лучше. И он старается, ведомый хриплым голосом. Бьет и бьет, пока рука безвольно не падает на его макушку, а потом сбито выдыхает, когда холодный воздух касается горячей плоти. Его штаны спущены до колен, а наглый рот тыкается в нежную кожу. Грубая рука сжимается вокруг его члена, на пробу двигая вверх и вниз. Джаббер сам был не особо опытным в этом вопросе, удовлетворение он обычно находил в других вещах. Он смотрит на искаженное какой-то восхитительной мукой лицо, но не может для себя найти одобрение или хотя бы принятие его движений. Расхититель одержимо пытается выбить хоть какую-то понятную эмоцию, грубо водя по твердой длине рукой, но Занка будто совершенно не хочет приземлиться обратно в их реальность. — Занка, тебе нравится? — Джаббер настойчив, не может потерпеть поражение даже в такой заурядной игре, как выбивание из ледышки эмоций, — Занка… Но Уборщик упрямо держится, цепляясь за драгоценную и привычную ложь. Он хочет и не может отказаться от собственной клетки, в которую себя же и посадил. Понимает, что каждая секунда, каждый вдох и выдох сейчас решают его дальнейшую судьбу. Джаббер хмурится, вновь кусает, но уже бедро, слизывая кровь, перекатывая ее по языку. Он смотрит на его член, с головки текут прозрачные капельки, и в его голове появляется иррациональное желание попробовать. Язык проходится по бархатной коже и Джаббер наконец слышит позитивный отклик, Уборщик рвано выдыхает. Расхитителю не нужно дополнительной информации. Занка заходится в стоне. Тепло, мокро, слюняво, почти больно. Он откидывает голову, отдаваясь чувству узкого горла на своем члене. Джаббер двигается неумело, но до остервенения жадно. Он открывает для себя нечто новое и невероятно захватывающе. Он насаживается резко, намеренно душа себя, опускаясь до основания. Мокрый от крови нос утыкается вниз живота, Джаббер мычит в экстазе отсутствия кислорода, а Занка задыхается, прижимая его голову ближе. Расхититель тянет руки, впивается в тощие бедра, двигая их ближе, чтобы взять еще глубже. Концепцию минета, как доставление удовольствия партнеру он не понимает. Джаббер утоляет свой голод, почти не выпуская член изо рта, испытывает возможности своего тела. Насаживается глубже, перекрывая себе воздух, с каждым разом на более продолжительное время. По его щекам текут слезы, а из носа вылетают задушенные хрипы. Горло непривычно жжет, и Джаббер не уверен, что не кончит лишь от этих ощущений. Ослабевшая рука дергает его за волосы наверх, он встречается с поплывшим взглядом напротив. — Тебе больно? — Занка тяжело дышит, сбиваясь на всхлипы. Расхититель сдерживает смех, слыша нотки волнения в голосе. — Да, Зан-Зан, — его язык проходится по горячей длине, слизывая свою же слюну, — мне очень больно… Улыбка гадко расплывается на лице, он запускает руку под резинку широких штанов, крепко сжимает собственный член, двигая рукой резко и сбивчиво. — Мне так больно, поможешь мне Занка? — мерзость вылетает из его рта, Уборщик не успевает ответить, рвано хрипит, когда Джаббер вновь насаживается ртом без предупреждения. Перед глазами искры, он хочет отдернуть парня напротив, хочет помыться и вытравить из головы картину, расходящихся до трещин губ вокруг своего члена. Но Занка сам себя заставляет смотреть и впитывать каждое мгновение. Заставляет непослушные руки прижиматься к жестким волосам, наматывать дреды на кулак и толкаться в горячий рот как умалишенный. Ведь завтра ему захочется забыть, а этого нельзя никак допустить. Занка крепко решил, что быть ему уж слишком нравится. Джаббер булькает и хрипит вокруг его члена, адреналин мчится по венам, живот сводит судорогой. Он мычит, закатывая глаза. Cлюна, сопли, слезы, кровь: все превращается в вязкую гадость, которая течет по его подбородку, капая на шею и грудь. Никчемный, жалкий, пригвозжденный к напряженному животу носом и лбом. Его передергивает. На пальцы, крепко сжимающие член, брызгает горячая сперма. Джаббера трясет, он превращается в безвольную куклу, которую все еще двигают в нужном темпе, пока волны оргазма выбивают из него заглушенный скулеж. Занка смотрит, почти облизывает это зрелище своими глазами, его самого уже выламывает судорогой. Но он как избалованный до безобразия ребенок хочет больше. Ему обидно, тяжело и грустно, что этот драгоценный момент закончится лишь из-за его плохой выдержки. Он вновь отпихивает Расхитителя от себя, просит немым жестом поднять голову, вся накопившаяся сила ушла на то, чтобы вколачиваться в его рот, сейчас рука опять безвольно падает на пол. Джаббер поднимает заплаканные глаза. Взгляд помутневший, опьяненный. Он ведет языком по животу, слизывая пот и пыль, доходит до груди, шеи. Липкий след от слюны приятно охлаждает горячую кожу. Занка смотрит в лицо напротив, но язык не слушается, и вовсе не от яда в организме. Он не хочет изворачиваться в унизительной просьбе. — Что такое Зан-Зан? — Джабер скалится, умом он обделен не был, — что мне сделать для тебя? И падение в бездну свободы для Занки должно сосредоточиться на кончике языка, в двух словах, в одиннадцати буквах. Так мало в моменте и так много в пределах жизни. Эта фраза отрежет путь к отступлению, к успокоению самого себя же фразами «меня изнасиловали, я не хотел». Если он скажет, Занка разрушит сваи, на которых держится его крепость притворства. И до боли в сжатых зубах мерзко осознавать, что именно сейчас судьба его личности будет решаться. Под землей, под ядом, под Джаббером. Занка зажмуривает глаза, видит белые точки перед веками. Внутри что-то разбивается вдребезги, когда с губ слетает: — Поцелуй меня. И Джаббер целует. Вгрызается зубами в тонкие губы, давит на челюсть, чтобы в следующую секунду протолкнуть свой язык в податливый рот. Он устраивает еще одну битву, в которой определенно точно не хочет проигрывать. Занка скулит высоко и протяжно, и этот звук вышибает обоих. В моменте неправильное и правильное наконец смешиваются воедино, нечто разрушенное за его грудной клеткой вновь прорастает и больше не отдает тупой болью под ребрами. Он больше не врет. Ни другим, ни себе. Занку кроет от шершавого языка, который вылизывает его нёбо, и его теперь не трогает, насколько это выходит за рамки его убеждений. Занка не смог стать гением, но честно стонать в чужой рот сейчас приносит ему намного больше удовольствия, чем все мысли о ненужном титуле. Окольцованная ладонь обхватывает его ноющий член, и пары ленивых движений хватает ему, чтобы скуля и изгибаясь, кончить себе на живот. Сил не хватает, чтобы банально двигать губами в поцелуе, но Джабберу это не особо и нужно. Он вытирает ладонь о грудь Занки, размазывая сперму по вспотевшей коже. Тянется вниз и вылизывает, как самый сладкий мед, дрожащее под собой тело. Через какое-то время до Занки наконец доходит звук хриплого смеха. Он открывает глаза, Джаббер отряхивает и поправляет одежду. — Да уж, Зан-Зан, ты и впрямь умеешь удивлять, — Расхититель опускается на корточки над его лицом, — я думаю ты так проваляешься еще пару часов, потом должен оклематься. Занке, если честно плевать. Он нечитаемым взглядом смотрит куда-то сквозь, понимая, что как раз ближайшие пару часов будут даны ему, чтобы заняться полным психологическим анализом произошедшего. И он был совсем не рад этому. — Зодилу скажу, что я проиграл, — Джаббер вспрыскивает от смеха, кидая взгляд наверх — Ктони, ты же подыграешь мне? Занка запоздало замечает под потолком, скрывающуюся в разноцветном портале голубую макушку.