Часть 1
13 декабря 2025 г., 18:50
Смех – это синхронизация дыхательных и вокальных модулей в режиме радости
После пробуждения пустошь встретила его прохладной широтой и пронизывающей тишиной. Пейзаж был отнюдь не радостным – серым и выгоревшим, – однако для того, кто только что вырвался из стерильного ада, он оказался удивительно красивым. Обугленные панели корабля до сих пор неприятно мерцали в ночи. «От Центрального района мы точно далеко не улетим», — раздумывал Калеб, вспоминая карту ближайших секторов. Остановка потребуется в любом случае и желательно бы приземлиться там, где будет возможность хоть немного подлатать двигатели корабля. Механические пластины на его левой руке периодически потрескивали: то ли от повреждений после боя прошлым днём, то ли от того, что энергия внутри него ещё не успела стабилизироваться после передачи. Калеб взглянул на спящую на его плече Миру: раны, благодаря его энергии, зажили (хоть и ценой дикой слабости, которую он испытывал до сих пор), но кровавые потёки уже засохли на пластинах её экзоскелета, оставив мрачные узоры. «Надо было её протереть… А можно было бы? Нет, без её разрешения такое не стоит делать. Мира не поняла бы и ей могло бы быть неприятно», — с неловкостью подумал Калеб. Он слишком часто видел Миру на грани смерти и от того одного взгляда на её алые пятна вызывали в нём самые неприятные чувства – куда более болезненные, чем любые его ранения. Калеб, наслаждаясь мгновениями рядом с ней, прикоснулся к её волосам и прижался щекой к макушке. Столько раз он представлял, как на свободе будет держать свою единственную в объятиях, как они наконец-то будут дышать одним воздухом, спать под одним небом, использовать имена вместо «названий моделей», существовать без приказов и стеклянных стен. Но ни одна фантазия не могла сравниться с реальностью. Резкий щелчок его повреждённого экзоскелета и последовавшая за ним вибрация под его плечом заставили Миру подскочить. На секунду в её глазах отразилась та пугающая пустота, что появлялась, когда её нейро-система не успевала синхронизироваться с сознанием после глубокого сна. Обычно после такое бывало после её «смерти». — Подсистема тактического сканирования… не отвечает. Не отвечает… подсистема… — Мира зажмурилась и медленно потрясла головой, касаясь висков, где обычно мигали сенсорные индикаторы SVI-панели. Калеб привстал и погладил её по спине. Затем она резко остановилась и нахмурилась. — Тихо, — Мира механическим движением постучала пальцем по своей голове. — Здесь тихо. — Не волнуйся, это я. То есть… это я немного вмешался. Мира ещё раз дотронулась до висков, будто проверяла, действительно ли исчез тот вечный, навязчивый компьютерный фон, сопровождавший её всю жизнь. — Панель, кажется, вышла из строя, — в некотором замешательстве продолжила она. — Она даже не пытается запустить протокол диагностики. Калеб, почему в моей голове тишина? Он отвёл взгляд и чуть виновато улыбнулся. — Ты спала так глубоко, что твоя панель каждые три минуты подавала сигнал: «ОБЪЕКТ ВНЕ ЗОНЫ ОБЗОРА». Я глушил её. Несколько раз. Она у тебя почему-то снова включалась через сброс. — Каждые три минуты? — Каждые три, — подтвердил он. — В итоге я подумал, что модуль завис и, кажется, чуть-чуть… повредил контакт, когда в последний раз его глушил. Она немигающим взглядом смотрела на него, силясь понять, к чему он ведёт. Калеб же слегка прыснул от смеха – растерянность делала её совершенно очаровательной. Он миролюбиво поднял руки вверх, будто показывал: «Я, честно, старался не навредить». — Насколько «чуть-чуть»? — Ну, скажем так, он больше не издаёт тревожащих звуков у тебя в голове. Обещаю, я постараюсь его починить. Просто я хотел, чтобы ты отдохнула. Мира заторможенно отвела глаза, что-то анализируя, после чего загадочно повторила: — Ты глушил мою SVI-панель, чтобы я могла отдыхать… Отдыхать… — как-то это всё было непонятно для неё. Мир, оказывается, мог существовать без писка, вибрации и постоянных микро-отчётов? — То, что я чувствую, не входит в протокол. Голова впервые… только моя. — Это хорошо? — тихо спросил Калеб. — Я не знаю. То, что ты сделал, противоречит правилам обращения с боевым экзоскелетом. Но это не больно. И не страшно. Непривычно. Калеб сплёл их пальцы и улыбнулся: — Я думаю, ты быстро привыкнешь. Главное помни: мы больше не в лаборатории, здесь нет протоколов и правил. Мира вдруг осторожно, с неловкой учтивостью, коснулась его: — Я очень высоко оцениваю твою помощь в том, что ты сломал мою SVI-панель, наблюдал за восстановлением моих систем и следил за витальными показателями моего тела. — Это можно сказать одним словом: «спасибо», — рассмеялся Калеб. Мира в недоумении свела брови. Это было ожидаемо. У неё вырезали даже право на собственные эмоции, что уж говорить о понимании вежливости и простоты речи. Неожиданно Мира едва ли не вплотную приблизилась к нему своё лицо. Улыбка Калеба медленно стала сползать, но Мира прижала пальцы к уголкам его губ, словно пыталась «прочитать» их движение. — Что ты делаешь? Что это такое? Что это означает? Назови мне протокол этой эмоции. — У нас больше нет протоколов, Мира, — повторил Калеб и мягко отвёл он её руки, но не отпустил. — А то, что я делаю, называется смех. Радость. Счастье. Мне хорошо с тобой, поэтому я смеюсь. — Эти звуки… Ха-ха… Повтори их. Я полагаю, они исходят из этих областей тела, — она прижала ухо к его груди, а кончики пальцев – к горлу. — Твой пульс учащён. Это так смех на него влияет? Это опасно? Её искреннее любопытство и незнание заставляли его сердце сжиматься от смеси нежности, боли и удивления. Как же над ней издевались, если она даже не понимала, что такое человеческий смех? Калебу повезло – ему хотя бы иногда удавалось бродить по своей камере или… видеть сны о голубой планете, на которой жили он и его единственная A-01. Интересно, научился бы он смеяться, если бы не те сны? Возможно. Ведь так или иначе во время бесцельных скитаний из угла в угол он воображал себе их совместную жизнь за пределами лаборатории. — Нет, это не опасно. Это… А-ха-ха! — Калеб чуть затрясся от смеха. Мира плотнее к нему прижалась, потом пригляделась к его лицу, анализируя мимику, и попыталась воспроизвести звук как аудиофайл, из-за чего вышел неуклюжим и одновременно милый: «хе-ХЕ?». — Ты молодец, но нет. Искренний смех и счастье нельзя сымитировать, и они не подлежат анализу. Настоящие эмоции не изучают, а проживают. Ты однажды научишься этому сама. Может, даже очень скоро. Я обязательно помогу тебе. Над пещерой, где они спали, пронёсся сильный порыв ветра, напоминая о том, что им больше нельзя здесь задерживаться. Калеб поднялся и протянул Мире руку: — Пойдём. У нас впереди ещё много жизни, к которой нужно будет привыкнуть. Мира долго смотрела на протянутую ладонь. Очень долго. Но всё же приняла её.Приближение – это осознанное сокращение межсубъектной дистанции
Корабль дрожал от турбулентности, панель навигации сигналила красным, но, к счастью, ничего критического. Калеб быстро выровнял корабль (руки работали уверено, твёрдо, хотя прежде он не управлял подобной машиной) и далее спокойно двигался по выбранному курсу, лишь с мелкими провалами давления. Мира сидела в кресле второго пилота: никакой помощи в управлении корабля от неё не исходило (Калеб бы и не позволил – ей следовало больше отдыхать), вопросов она не задавала, да и вообще разговор не пыталась сама завести, но по её расширенным глазам было ясно, что Мира отнюдь не безмятежна. — Всё нормально, — успокаивающе сказал Калеб, чуть подкручивая рычаг стабилизации. — Это были просто воздушные ямы. — Индекс турбулентности EDR 0.45 не классифицируются как «просто воздушные ямы», — сообщила Мира. — Ты в этом разбираешься? — Нет. — Но откуда..? — В моём базовом пакете есть протоколы оценки турбулентности и… — Ты не программа, Мира. Мира медленно повернулась к нему, словно обрабатывала эту фразу на каких-то непривычных частотах. Её движения были угловатыми, почти машинными. — Тогда я… не знаю. Я, кажется, просто сделала предположение… Хм… Калеб? — Да? Она нажала на кнопку подлокотника и кресло плавно придвинулось к нему. Калеб тут же поставил управление на автопилот – Миру что-то беспокоило, и он должен быть рядом. — Почему внутри… в последнее время… слишком много данных? — Потому что ты учишься чувствовать и слышать саму себя, — тихо проговорил Калеб и неосознанно потрепал её тёмно-бордовую макушку, чему сам изумился. Мира окаменела от этого жеста и продолжила смотреть на него. Калеб так бы и утонул в её огромных раскосых глазах, если бы вдруг корабль снова не тряхнуло. Вибрация резанула пол, и Мира совершенно инстинктивно схватилась за его локоть. — Индекс снизился до 0.32, — доложила она. — Вот видишь? — улыбнулся Калеб. — Уже спокойнее. — Я… тоже становлюсь спокойнее. Это связано с падением EDR? Или с тем, что я нахожусь близко к тебе? Калеб наконец отвёл взгляд, пытаясь, как машина, вычислить правильный ответ, хотя сам говорил ей, что нет больше никаких программ, протоколов, алгоритмов и прочей дряни. На секунду ему стало жарко и тесно в собственной шкуре (экзоскелете) – так он не терялся даже в детстве под пристальными взглядами дюжины лаборантов. В итоге он сглотнул и хрипло выдавил: — Думаю, второе. — Зафиксирую. Нет. Пожалуй, не стоит фиксировать. — Почему? — Потому что нужно запомнить. — Ты быстро учишься, — не удержавшись, рассмеялся Калеб. Мира тут же склонила к нему голову: — Это снова смех? Я хотела бы определить точную причину реакции. — Ты милая. Иногда очень неожиданно милая. — «Милая» – это позитивная характеристика? Или это отражение несоответствия моих действий с ожидаемой моделью поведения? — Это комплимент. — О, — в смятении выдала она. Корабль наконец вошёл в более ровный поток: вибрация стихла, гул двигателей стал мягче, а свет приборной панели слабо озарял их лицо. Мира всё ещё сидела рядом, не возвращая своё кресло на прежнее место, и держала Калеба за локоть, но уже не из-за турбулентности – просто не отпускала. Он же ничего не говорил, не реагировал, даже старался дышать тише, лишь бы не спугнуть. Пусть держит и будет рядом – это для него важнее всего. Собственные порывы обнять или в очередной раз удивить её своим смехом, который так и порывался наружу, Калеб давил с удвоенной силой, опасаясь, что что-то сделает не так и Мира отодвинется. Возможно, это было правильным решением, потому что совсем скоро она перенесла свою ладонь: медленно, очень осторожно, положила её поверх его, будто бы проверяя новую гипотезу. А затем чуть неуклюже оплела своими пальцами. Калеб видел, как в её глазах вспыхнул настоящий живой интерес, и уже не мог больше притворяться статуей. Их пальцы крепко переплелись друг с другом. Мира же думала о том, что раньше она воспринимала прикосновения как сигнал, команду или часть ремонта её экзоскелета. А сейчас под пальцами чувствовалось слабое тепло, которое не пыталось с ней что-то сделать. Оно просто было и согревало её. Мире было очень… приятно. — Комплимент – это одобрительный отзыв. «Милая» – это комплимент. Означает ли это, что ты хочешь, чтобы я была милой чаще? — Нет, я хочу, чтобы ты была собой. Такой, какой ты становишься сейчас на свободе. — Я начинаю это понимать, — вполголоса сказала она, приподнимая руку и внимательно разглядывая этот дивный феномен под названием «держаться за руки». — Мне нравится быть рядом с тобой, Калеб. У него внутри поднялась тягучая волна, которую он так отчаянно прятал все те бесконечные годы одиночества. — Как и мне нравится быть с тобой. Мира слегка наклонилась, чтобы проанализировать его выражение лица, и, найдя какое-то подтверждение своим мыслям, ещё ближе придвинулась. — Тогда разреши задать уточняющий вопрос. — Конечно. — Когда ты смотришь на меня так, — она коснулась его груди, прямо над сердцем, — почему твой пульс увеличивается? Калеб шумно вдохнул, чувствуя, что сердцебиение вот-вот сломает рёбра, и не сразу нашёл, что ответить: — Потому что… ты очень близко. — Это плохо? — Это замечательно. Миру удовлетворили все ответы и она положила голову ему на плечо, как будто это было естественным продолжением их разговора. — Тогда я буду близко. Чтобы тебе было хорошо. Калеб замер. Мгновение спустя позволил себе обнять её одной рукой. — Параметр «близко» подтверждён, — шутливо прошептал он.Потеря — это неизбежная плата за привязанность
«Тебя не заберут обратно. И ты не умрёшь. Это наш последний побег. Обещаю.» Мира очнулась с застрявшим в горле криком и по инерции стала звать Калеба, которого больше не было рядом. Он принял удар на себя, чтобы она осталась жива, чтобы смогла убежать и спрятаться. Только она не понимала, зачем? Ради чего это было и какой смысл спасения, если рядом не было Калеба? Мире была привычна пустота – с ней она существовала столько лет, что считала её чем-то естественным для всех. Но та пустота была другой: ровной, тихой, плоской, не трогающей её. А сейчас пустота стала тяжёлой, живой, давящей – она будто расползалась по костям. Мира не знала, какими способами справляться с новым ощущением, которое внешне походило на привычную пустоту, но внутри обладало совершенно иной структурой. А может, это вовсе и не пустота?.. Всё ей было неприятным и необъяснимым. — Калеб… Микроприводы на шее вибрировали разрозненно, без алгоритма, а в дыхательном модуле возник сбой ритма – неопасный, но пугающий. В лаборатории такие скачки фиксировались как паническое напряжение нейросети в условиях эмоциональной стимуляции. Тогда Мире казалось, что это просто фраза в протоколе. Теперь она вдруг почувствовала, как что-то ледяное поднималось в ней – пугающе знакомое и одновременно новое. Планета внезапно стала слишком тесной, хотя ещё совсем недавно она считала её невообразимо огромной. Мира прижала ладонь к груди – именно там болело. Даже её улучшенная нервная система и не человечески высокий болевой порог не могли подавить это. Одиночество… Могло ли это быть одиночество? Она впервые формулировала эти мысли, и сама пугалась того, что слышала внутри себя. Теперь Мира почувствовала, что микроприводы в области грудной панели стали отдавать вибрацией, которую в лаборатории определили бы как эмоциональный сбой системы. Под веками стало влажно и что-то горячее скатилось по щеке. «Это слёзы?» Они текли сами, и она даже не понимала их функцию. «АНАЛИЗ: боль эмоционально-психогенного типа. СТАТУС: неопределённый. ПРИОРИТЕТ: критический. ДЕЙСТВИЕ: алгоритм отсутствует». Мира прижала руки к лицу, чтобы попытаться остановить то, что из неё вырывалось. — Я не понимаю… — прошептала она. Вскоре понимание, кажется, стало приходить само. «Я плачу, потому что… внутри что-то разламывается? Потому что рядом нет Калеба?» Она скучала. Так сильно скучала, что организм не выдерживал. И она чувствовала желание идти к Калебу. Потому что это будет правильным и иначе она не сможет. Мира поднялась на дрожащие ноги и огляделась: весь Филос был пронизан удушающим запахом пыли и гари; всё вокруг было чужим, бесполезным и ненужным. И всё же даже сквозь всю эту гниль она чувствовала Калеба. Где-то глубоко под кожей, в каком-то новом, ещё не освоенном месте внутри в ней шевелилась уверенность, что он жив и совсем недалеко от неё, хоть и пространство отвечало ей лишь тишиной. Мира сжала кулаки. Правило номер один: она не программа, как сказал ей Калеб. Она должна ориентироваться на собственные решения. Правило номер два: чувствовать и слушать себя, как сказал Калеб. Даже если чувства похожи на сбой системы. Мира стала искать. Она шатко, но решительно пошла вперёд через развалины и обломки. Вот только сколько бы она ни выкрикивала его имя – ответа не было. Сколько бы раз она ни обыскивала окружение, перебирая мусор, опрокидывая металлические балки и заглядывая в проломы, – Калеба не было. Парк аттракционов пуст. Пещера поблизости пуста. Пустырь пуст. — Калеб, пожалуйста, вернись. Я не знаю, что со мной… Что это за состояние… но оно болит. Ужасно, очень сильно болит. Мира сбилась со счёта времени. Она не осознавала, сколько часов или минут прошло – существовало только движение ног и то те утратили чёткие команды к движению. Она плелась по дороге, уставившись в потрескавшийся асфальт, словно он мог дать ответ на её единственный и главный вопрос: где Калеб? По щекам снова текла вода. Чем дольше она оставалась одна, тем чаще наполнялись её глаза влагой и тем солонее становились губы. Это был единственный алгоритм, который тело могло предложить. «Инструкция 4.2.5: в случае провала операции сохранять дистанцию с врагом, укрыться, ждать указаний и/или самостоятельно провести тактический анализ и выполнить ряд соответствующих с обстановкой рекомендаций, заложенных в базу данных. Инструкция 4.2.6: избегать импульсивных действий. Инструкция 4.3.1: запрещается возвращаться в зону поражения.» Ничего из этого не подходило под окружающие Миру условия. Калеб переписал все эти инструкции на свой манер: 1. Вернуться в Лингшир (вдруг по пути она встретит Калеба?) 2. Укрыться в заброшенном доме (возможно, жители расскажут ему, что она там, ждёт его?) «Я должна сделать то, о чём меня попросил Калеб… Где же он? Что с ним? Я так скучаю по нему. Я… Я несчастлива без него.» — Я… боюсь, — призналась она. В ту ночь в разрушенном парке аттракционов она впервые вместе с ним ощутила счастье. Даже в окружении ржавого воздушного поезда, сломанного колеса обозрения и неработающих аппаратов с обгорелыми игрушками, Мира на секунду – всего секунду! – посмела быть не оружием, а только девушкой, которая смотрела в яркие глаза своего близкого друга и чувствовала счастье. А потом на них опять напали. За что? Что они сделали, что не заслужили даже одной ночи спокойствия? — Калеб, — повторила она, и голос дрогнул так, как раньше дрожали её руки при повреждении сервоприводов. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Я не хочу быть без тебя. Она попыталась воспроизвести его голос. Представить, как он держит её, обнимает или тянет куда-то вдаль за собой. Мира постаралась даже улыбнуться той самой человеческой, нелогичной, неподдающейся инструкции улыбкой, но она так не умела. Она научилась улыбаться по-своему, а улыбка Калеба была неповторимой. «Как и сам Калеб.» Образ сразу распался.Обретение – это восстановление утраченного смысла
— Ты научилась плакать, да? — Калеб со всей возможной нежностью, на которую он только был способен, находясь в грубом металле экзоскелете, погладил щёку Миры. Его переполняло столько чувств, что он даже не представлял, как проявить их перед Мирой, передать хотя бы их долю: тепло, облегчение, благодарность… любовь, которую он всё ещё боялся произнести вслух. Калеб и не думал, что Мира будет его искать после разлуки. Он заверял её идти дальше, жить дальше и надеялся, что её доверие к нему вынудит её последовать этим полу приказам. Но, кажется, Калеб приуменьшил глубину чувств Миры к нему. Это звучало как нелепая фантазия, но она делала его счастливым, а фиолетовые глаза Миры и все её действия последних нескольких часов укрепляли в нём веру в то, что его самые смелые грёзы наконец-то стали сбываться. — Как ты узнал? — тихо произнесла она, теснее прижавшись к его ладони. Мира сидела рядом с ним – измождённым и грязным – на кровати и понимала, что готова именно в этом самом месте просидеть вечность. А ещё она готова всю жизнь спать в пещере, перебегать из города в город, исследовать каждый уголок Вселенной, только бы это всё было вместе с Калебом. — Что-то в тебе поменялось с тех пор, как мы разлучились: взгляд теперь другой, интонации, даже движения. Многое в тебе изменилось ещё в парке аттракционов, но сейчас всё стало ещё… — Человечнее? — Да. К тебе возвращается жизнь. — Помимо счастья я узнала, что такое одиночество. Но я больше не хочу чувствовать одиночество. А счастье – хочу. — Так и будет, Мира. Мы же дали друг другу обещание: улететь с Филоса и отправиться на планету где-то на краю Глубокого Космоса, а это значит, что ты больше никогда не будешь одна, и я буду изо всех сил стараться тебя осчастливить. Губы Миры дёрнулись вверх и зависли в таком положении. Это движение всё ещё было для неё в новинку, но оно ей сильно нравилось. Она только сейчас стала понимать, что в ней всегда разгорался импульс улыбнуться, когда рядом был Калеб, но по незнанию не могла дать точному характеристику своим желаниям и уж тем более выразить их. Мира смотрела на него точно минуту и вдруг наклонилась так близко, что её волосы защекотали его нос. — Калеб, — прошептала она чрезвычайно серьёзно. — Да? — Калеб напрягся, не совсем понимая, к чему вот-вот могла привести такая близость. Вернее, понимая, но не веря. Не могла же Мира его..? — У тебя… — она состроила сосредоточенное лицо и, не моргнув и глазом, ткнула пальцем ему в подбородок, — грязь. Пыль. Микрочастицы. Это ухудшает внешний вид. Мира выскочила из комнаты и спустя считанные мгновения вернулась с маленьким куском ткани в руках. И, прежде чем он успел что-то сказать, она двумя пальцами стала аккуратно вытирать его. С предельной концентрацией. Как будто обезвреживала бомбу. — Мира, — улыбка так и порывалась расцвести, но Калеб держался, — это не обязательно. — Это необходимо, — холодно отрезала она. — Эстетический критерий важен. Утром после побега ты сказал, что хотел протереть пластины на моём экзоскелете, но подумал, что мне бы это не понравилось. Мне бы понравилось. Я смею предположить, что тебе тоже понравится. Взаимодействие обоюдного ухода – это хорошо для друзей. Так ведь? Или я ошибаюсь? — Нет, всё верно, — выдохнул он. — Готово. Теперь ты симпатичен. — Правда? — Да. «Симпатичен» – это корректный термин? — Это очень корректный термин. Спасибо, Мира. От разглядывания по-настоящему симпатичного лица Калеба Мира неожиданно для себя отвернулась и задумалась. Опять в ней зашевелилось что-то новое – где-то в области… лица? Как странно. Вероятно, у неё поднялась температура, хотя все датчики экзоскелета не оповещали её об ухудшении здоровья. За окном старого обветшалого дома, куда их пригласила пожить торговка с чёрного рынка и её внук, быстро вечерело. Мира вскоре широко и по-детски зазевала. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Калеб, приглаживая её короткие волосы. — Иди. Я никуда не исчезну – это тоже моё тебе обещание. Мира застопорилась. Восстановить свой функционал… Нет, отдохнуть ей бы не помешало. Но уйти?.. — Я не хочу уходить. Я хочу остаться здесь, — Калеб изумлённо разинул рот, но ни звука не издал. Тем временем Мира продолжила: — Я могу спать в том кресле, если я тебе мешаю. Она поднялась, но не успев ступить и шагу, упала прямо на мужскую грудь. Её запястье цепко заключили в цепи пальцы Калеба. Второй рукой он бережно обхватил её плечи. — Если ты хочешь остаться со мной – оставайся. Я тоже этого хочу. Мира замерла в его руках, но через секунду удобно улеглась на небольшой кровати и ответила таким же горячим, но слегка неловким объятием. Она ещё училась просто держать живого человека.Доверие – это добровольное снятие защитных протоколов
Кошка уставилась прямо на Миру. Она не понимала, что девушка перед ней странная. Не видела в ней угрозы. Не замечала её брони. Мира тоже не отводила взгляда от кошки. Почему этот меховая аномалия женского пола так внимательно изучала её, тем самым делая саму себя аномалией? Мира считала, что выглядела довольно устрашающе, чтобы подать сигнал каждому живому о том, что с ней не следует играть в гляделки. Собственно, все с Лингшире так её и воспринимали, да и Калеба тоже. Однако высокие навыки харизмы её друга давали плоды, и жители городка быстро стали относиться к ним как обычным гостям, просто эксцентричного вида. Ещё на их доброжелательность мог сказываться притуплённый инстинкт самосохранения. У животных он, как правило, работал безотказно. Так что не так с этой кошкой? Точно аномалия. Кошка настороженно обнюхала её и, в чём-то убедившись, подошла, обтёрлась и стала издавать низкочастотные звуки. Мира такого не ожидала. Следовало ли это расценивать как то, что она для неразумной живности являлась интересным, новым, безопасным субъектом? Она не совсем понимала, что следует делать. По всем протоколам – никакого контакта, по инструкциям – держаться дистанции, по опыту – просто отойти. Калеб подтолкнул её к противоположным действиям: — Всё в порядке. Она просто хочет познакомиться. Мира нерешительно подняла руку. Аккуратно, выверенно приблизила. Кошка ткнулась в неё лбом. — Калеб, оно выбирает меня? — Да. Животные чувствуют тех, кто не причинит им вреда. Мира опустила ладонь на кошачью спину: сначала практически невесомо, потом смелее. Мягкость шерсти откликнулась теплом в её рецепторах. Она попыталась просканировать внутренние параметры: «Тактильный сигнал: приятный. Показатели тревожности: понижены. Темп дыхания: повышен на 4%. Причина изменения: не определена. Предположение: эмоциональная реакция. Такое происходит только когда Калеб рядом. Значит ли это..?» Мира совсем не ожидала, что ей понравится кто-то помимо Калеба. — Оно тёплое. И пушистое. И оно не боится меня. Почему оно не боится? — Не задавай вопросов, глупенькая, — потрепал он её за щёку и звонко рассмеялся, присаживаясь рядом с Мирой и кошкой. — Просто наслаждайся. Доверие – это приятно, не находишь? — Нахожу. Мне нравится тебе доверять и что ты мне тоже доверяешь. И этому… к ней… кошке тоже теперь доверяю, как и она – мне. Только я не могу определить чувства, которые на данный момент испытываю. — Это называется «переволновалась», «растрогалась», «смутилась». Выбери любой вариант. — Но я не делаю ничего, что должно вызвать повышенную нагрузку системы. — Ты не система, Мира. Так эмоции и работают, — он облокотился на её плечо, словно это было само собой разумеющимся. Калеб очень быстро привык к тому, чтобы прикасаться к ней и больше не представлял, как без этого жить. — А ты… — она запнулась, подбирая правильную формулировку: — Ты тоже чувствуешь тепло, когда доверяешь мне? Калеб впервые за долгое время ощутил в своей голове как те многочисленные схема, которые учёные пытались в него заложить, пытались перезагрузиться. Перезагрузились – с замыканием, скрипом и определённо каким-то сбоем. В конце концов, Калеб со смущённым видом кивнул: — Да. Только с тобой я это и чувствую. И прежде, чем она успела проанализировать услышанное, кошка вдруг прыгнула к ней на колени, упёрлась мордой прямо в челюсть и шлёпнула хвостом по её груди. Кошка решила: хватит рассуждений, пора принимать факт, что сбежавшая из лаборатории роботизированная девушка теперь её. Всё это эхом прокатились по всей внутренней архитектуре Миры. А Калеб заметил, как она гордо вздёрнула подбородок, уверенная в том, что теперь понимает этот мир чуточку лучше. И, наверное, действительно понимала.Прикосновение – это подтверждение существования через контакт
Они возвращались домой уже в сумерках. В округе не было никого, только они вдвоём, как и всегда. Пустынная окраина Лингшира окрашивалась в серебряные оттенки, свет ложился на груды металлолома, изломанные антенны, выгоревшие панелей кораблей. В их ночные прогулки Мира выглядела особенно умиротворённой. Безусловно, она молча обрабатывала гигантский поток информации, но, казалось, выводы, к которым она приходила, делали её счастливой. Любая вылазка для неё становилась целым приключением: она частенько останавливалась возле перекошенных сооружений, рассматривала игру света на кусках железа, вертела в руках сгоревшие платы, как игрушки, а в лужах всматривалась в своё отражение. Она была вдохновлена простой жизнью, а Калеб был вдохновлён ею. Ему пока успешно удавалось радовать свою единственную, и каждый такой маленький успех распылял его до умопомрачения. Порой Калебу думалось, что он превращается в Солнце: ему становилось до ужасного жарко, энергия в нём бурлила с невероятной силой, ядро в районе грудной клетки то сжималось, то расширялось, словно сейчас взорвётся. Он буквально чувствовал, что сиял и своим сиянием хотел одаривать Миру вновь и вновь. Даже их мечта – покинуть Филос – теперь не казалась абсолютным сумасшествием. Но иногда Калеб пугался интенсивности своих желаний – не оттого, что они могли причинять боль своей нереалистичностью (он же знал, что не всегда в жизни Миры будет счастье, как бы он ни старался. И он знал, что Филос их не отпустит), а потому что всего было много и оно было сильным. Мира, идя чуть впереди, резко затормозила. — Что это? — Где? — насторожился Калеб. — Вон там летело! Это падающая звезда? Индикаторы тактического интерфейса его экзоскелета зафиксировали короткий след в небе. Калеб вывел на предплечье маленький экран, проверил данные. Лёгкий ионизирующий след действительно пересёк верхний слой атмосферы. — Да, это оно. Это же была звезда? Или метеорит? Астероид? Комета? — Комета. Кстати, люди с голубой планеты верят, что, если загадать желание, пока звезда падает, оно обязательно сбудется. — Но это же комета, а не звезда. Ты сам это подтвердил. — Это старое выражение. Принято считать, что всё, что пересекает небо, – это падающая звезда. Люди не всегда говорили точно, но всегда красиво. Мира всмотрелась в звёздное полотно, зрачки метались из угла в угол, словно она заново училась фокусировать взгляд. — Желание… — повторила она. — Загадать – это значит сформировать цель? — Ну-у, да. Цель, которую хочешь достигнуть всем сердцем. Мира закрыла глаза. Внутри неё загорелись десятки новых процессов одновременно: её ресницы подрагивали, меж бровей образовалась глубокая складка, губы слегка сжались. Она пыталась просчитать формулу счастья. Калеб тоже поднял голову. Небо было слишком большим и пугающе свободным. В лаборатории потолок всегда давил, а здесь он впервые за долгое время почувствовал себя ничтожной частицей мира, а не оружием. Чудесное чувство. Он услышал, как Мира делала смелые шаги вслепую и уже по едва уловимому изменению звука её подошвы понял, что сейчас она споткнётся. И почему он до сих пор не объяснил ей, что ходить с закрытыми глазами – это плохая идея? — Мира, осторож… — не успел он договорить как тут же пришлось её подхватить. Она, не двигаясь, уставилась на его грудь. Посмотрела на него. Её губы дрогнули, чуть поджались… И Мира громко, ярко, как будто внутри неё прорвалось плотина, рассмеялась. — Ты смеёшься! — воскликнул он. Мира, испугавшись собственной реакции, прикрыла рот ладонью. Сквозь неё просачивались хохочущие звуки, которые она никак не могла взять под контроль. Комбинация вибрации её грудного модуля, ускоренный ритм диафрагмального привода, нестандартная подача воздуха – всё это технически было «отклонением от нормы», но по факту это был смех. Её первый настоящий смех. Мира запрокинула голову и отдалась радости. Её глаза засветились тем самым сиреневым оттенком, который он любил больше всего во Вселенной. Калеб рассмеялся уже сам и раскружил её на руках, отчего Мира, раскинув руки в стороны, слегка завизжала. — Это всё падающая звезда, — провозгласила она чуть погодя. — Знаешь, что я загадала? — Научиться смеяться? — Нет. Стать ещё счастливее. — Ещё? Значит, ты уже..? Мира кивнула, но этого ей оказалось мало. Она ткнулась носом в его шею. — Да. Я уже счастлива. Когда прикасаюсь к тебе. Когда ты прикасаешься ко мне. Когда… мы вместе. Наверное, когда мы станем свободными, все мои парамет... Я сойду с ума от счастья. Опять в голове возникло обилие желаний. Калеб только и мог что глубоко и шумно сделать вдох и выдох – не потому, что не знал, что сказать (он бы хотел сказать ей всё), а потому что искал слова, которые не испортят момент, не испугают, не окажутся слишком отягощающими. Мира испытывала много всего: новые чувства, новые импульсы, новые реакции. Любая лишняя эмоция могла обрушиться на неё слишком сильно. А то, что у него сейчас вертелось на языке… Наверняка, это станет шоком для неё. Калеб прижал Миру к себе ближе и потёрся лбом об её лоб. — Пойдём домой. — Тогда неси меня. Они дошли до их временного жилища: он нёс её, она смеялась. Она дурачилась, он ей подыгрывал. Калеб поймал себя на мысли, что, должно быть, именно так и выглядело бы их детство, если бы оно было нормальным и проходило бы на той самой голубой планете, а не в системе, которая не давала ни свободы, ни игры, ни тепла. Он положил Миру на кровать и прилёг рядом. В тот же миг его обхватили её тонкие руки и стиснули так крепко, как ещё прежде не делали. Это было хорошим знаком несмотря на то, что Калебу было трудновато дышать. Но внезапно Мира отстранилась как по команде, повернула его на бок, сама легла напротив. Их лица разделял всего вдох. — Вопрос. — Я слушаю. — Помнишь, мы прятались от дронов? Я ещё дразнила тебя. — Помню конечно. — А помнишь, что ты тогда сделал? Он отвёл взгляд всего на секунду, но она тут же повернула его лицо к себе. — Не отворачивайся, — почти требовательно сказала она. — Ты всегда смотришь на меня. — Я помню. «До последней детали.» В тот вечер, спрятавшись в тёмном пролёте, под звуками гулких проходящих дронов, он впервые позволил себе относиться к ней так, как давно хотел. Нежно. Ласково. Постоянно прикасаясь, приближаясь и наслаждаясь тем, что Мира принимала всё это и его самого в том числе. Калеб позволил себе погладить её щёку, похлопать её по плечу, погладить спину и ещё… поцеловать в лоб. Потом он стал осыпать её поцелуями: глаза, щёки, нос, а потом… Этого «потом» не было. Калеб не посмел, а Мира запомнила. Мира изучала его в упор. — Ты ведь тогда хотел поцеловать меня в губы, да? — она дотронулась до его скулы. — Хотел, — осипшим голосом признался он. — Но ты была… — Не готова? — Да. И сейчас ты тоже не готова. Я не имею права требовать от тебя чувств, которым ты можешь не найти имени. Мира задумалась, проводя пальцем по его губам. Калеб едва не застонал. Его пальцы вцепились в покрывало – это был единственный способ удержать остатки самообладания. Другой рукой он сжал её талию: водил ею вдоль линий её изгибов или притягивал к себе ближе. — С чего ты взял, что я не готова и не могу найти имени своим чувствам? — Мира… Нельзя. — Можно. Я готова и всё знаю. — Нет, ты не понимаешь… — он запнулся, чувствуя себя на минном поле. Миной был он сам. — Нам обоим… пока нельзя. — Но почему? — Время ещё не пришло. «Потому что это может быть последним, что мы сделаем.» Её ладонь легла на его шею, пальцы скользнули к затылку. Мира была такой осторожной и внимательной и при этом голодной до правды. — А когда придёт, ты поцелуешь меня? — Да. Обещаю. Удовлетворённая ответом, она кивнула и прижалась к груди Калеба. Он обнял свою единственную и подумал о том, что совсем скоро всё это случится.Обещание – связь настоящего с будущим
Калеб выполнил своё обещание – поцеловать Миру, когда придёт время. Время пришло и наполнило космическое пространство около орбиты планеты Филос ярким взрывом. Несопоставимые друг с другом энергии слились в последнем прикосновении – в поцелуе, максимальной близости, которая спровоцировала взрыв. Взрыв угас. После него образовался след, подобный тому, что оставляют после себя сверхновые звёзды, и он стал последним напоминанием о том, что боевые андроиды A-01 (Мира) и X-02 (Калеб) когда-либо существовали и жили в этом мире.
