Песок, Сталь и Песни

Земля под ногтями пахла сырой глиной, потом, прошлогодним навозом и тем самым тяжелым запахом, после которого хочется не жить, а лечь и прикинуться удобрением. Басти сидел на корточках между грядок, ковырялся пальцами в комке и думал, что к двадцати у него вместо рук будут две коричневые лопаты. И ни одной приличной истории, почему так вышло. — Ба-асти! — голос матери полоснул по утру, как нож по корке. — Я тебе сколько раз говорила: не на глазок, блядь, а по меже! Ряд смотри, а не в облака пялься! Он вздрогнул, стер грязь о штаны и вскочил, хватая мотыгу. — Да ровняю я, ровняю, — пробурчал. — Тут корень, я его… Для вида ткнул мотыгой рядом с воображаемым корнем. Землю это не впечатлило. Мать — тоже, но хотя бы перестала сверлить его взглядом. Она стояла у края огорода, руки в боки, платок съехал на затылок, волосы выбились. Вид — как у человека, который сейчас победит войну, если она вдруг объявится в пределах участка. — Быстрее, — отрезала она. — Солнце поднимется — опять будешь дохнуть и ныть. — Я уже дохну, — тихо сказал он, но мотыгу поднял. Солнце только-только выползало из-за леса, а пот уже полз по спине. На соседнем клочке земли отец, как обычно, был там, где тяжелее всего копать. Согбенная спина, широкие плечи, рубаха темным пятном, руки — как корни. Издалека его легко было принять за еще один небольшой холм. Движется — значит, отец. Басти уставился на эту спину и очень ясно представил, как через пару лет это будет его спина. Та же поза. Тот же угол. Тот же молчаливый вид. Мысль была неприятной. Он мотыгой кромсал сорняки с чуть большим энтузиазмом, чем требовалось, представляя на их месте по очереди Грена, мельничьего сына, и свою будущую спину. К полудню солнце стало белым и злым, воздух — густым, как похлебка, а поле наконец отпустило людей. — Все, — махнула мать. — На сегодня с тебя хватит. Воду — и к коровам. И чтоб без мордобоя! Последнее она добавила по привычке. Басти сделал вид, что не расслышал. У колодца было шумно. Еще издалека он услышал растягивающийся, как кишка, смех — Грен. У этого даже смех был, как зубная боль. Он ускорил шаг. Ведро в руке качнулось, вода плеснула на босые ступни. — Ну давай, — тянул Грен. — Скажи еще раз, что не ронял. Мы посмотрим. Вокруг колодца толпились подростки. В центре — Март, долговязый, с торчащими ушами, прижимает к груди кувшин как щит. Лицо — «сейчас либо заплачу, либо кого-нибудь стукну, но не факт, что попаду». — Я не ронял, — упрямо повторил Март. — Он сам треснул. — Сам, — протянул Грен. — Слышали? Кувшин сам у него из рук вырвался, сам по воздуху полетел, сам о камень — бах! Толпа захихикала. — Бывает, — сказал кто-то. — Вещи от Марта сами разбегаются. Грен лениво покачал кувшин, будто собираясь метнуть его в колодец. — Может, и ты сам прыгнешь? — добавил он. — Проверим. — Отстань, Грен, — сказал Март. Голос дрогнул, но он не двинулся с места. — Я потом отработаю. — Потом, — протянул тот. — Потом ты мне всю жизнь «потом» будешь. В этот момент ведро в руке у Басти стукнуло по камню. Он поставил его, шагнул ближе. Слова пока не придумались, но чувство «нет, так не пойдет» уже стояло поперек горла. — Кувшин-то твой? — спросил он у Грена, даже не поздоровавшись. Тот обернулся, прищурился. — Ты кто? — лениво поинтересовался. — А, мальчик с грязными ногтями. Нет, не мой. Отцовский. Значит — мой. — Логика, — кивнул Басти. — Тогда и мельница твоя. Иди в нее и орись там. Март тебе ничего не должен. Толпа привычно расступилась — место между ними нарисовалось само. — А тебе какое дело? — голос Грена стал тяжелее. — Тебя же никто не звал. — Меня очень часто никто не зовет, — вздохнул Басти. — Но я все равно прихожу и порчу людям настроение. Такая беда. Март посмотрел на него так, будто перед ним появился герой из баллады, только без лютни и с синяком заранее. Это раздражало даже чуть больше, чем Грен. — Уйди, — сказал Грен. — Я не с тобой разговариваю. — А теперь — со мной, — отрезал Басти. — Март, иди. — Но… — начал тот. — Иди, — повторил Басти, не глядя. Кому-то из мальчишек этих слов хватило, чтобы дернуть Марта за локоть. Тот послушно отступил к задним рядам. У Грена дернулся глаз. — Держите Марта, — бросил он. — Этого — ко мне. Парни сзади дернулись: один вцепился Марту в плечо, второй, наотмашь, саданул по Басти, отбрасывая от края. Удар пришелся в скулу. В глазах коротко вспыхнули искры, во рту появился вкус крови. — Вот так лучше, — хмыкнул Грен. Дальше думать времени не было. Грен шагнул вперед, замахиваясь уже всерьез. Басти отступать не стал — просто шагнул в сторону и, пока тот шел мимо, толкнул его в грудь ногой, как расшатанную дверь. На мокром камне этого оказалось достаточно. Грен съехал вниз, сел задом в лужу, а потом всем весом — на кувшин. Глиняный треск прозвучал так громко, будто треснул сам колодец. Толпа дружно ойкнула. Повисла пауза. — Ну вот, — вздохнул Басти. — Теперь он точно сам треснул. Кто-то прыснул. Остальные поспешно закашлялись, как будто им резко стало трудно дышать. У Грена дергался глаз и челюсть. — Ты сдохнешь, — пообещал он тихо. Без крика — от этого только неприятнее. — Встань сначала, — предложил Басти. — А то угроза из лужи не очень работает. Кто-то уже орал за мельником, кто-то звал матерей, кто-то просто таращился. Басти понял, что на сегодня он герой, а завтра — проблема, и благоразумно смылся, подцепив Марта за рукав. — Ты… зачем? — выдохнул тот уже за сараями. — Он же тебя… — Ну да, — Басти осторожно потрогал скулу. — Убедился, что у него кулак рабочий. Надо же было проверить. Март захихикал нервно. — Спасибо, — сказал он после паузы. — Угу, — отмахнулся Басти. — В следующий раз сам себе помогай. А то привыкнешь. Через час он уже стоял во дворе. На щеке наливался синяк, губу слегка разбило, кулаки приятно саднили. В груди мешались сразу два чувства: «страшно» и «ну да, я был прав». — Ну? — спросил отец. Он сидел на низкой скамье у стены сарая, чинил сбрую. Веревка скрипела в натруженных руках. Лицо — каменное, глаза — внимательные. — Упал, — сказал Басти. — Лицом. На чью-то руку. — Руке больно? — уточнил Дюро. — Должно быть, — честно ответил он. Отец хмыкнул — едва заметно. — Грен? — уточнил. — Ага. — Кувшин? — Ага. — Цел? — Уже нет. Они помолчали. Вдалеке орали дети, где-то мычала корова, в доме гремела мать — это она собирала по крупицам все версии случившегося. — Мать знает? — спросил отец. — Наверно, да, — вздохнул Басти. — Там баб стояло… Они все видят. Даже то, чего не было. — Это да, — согласился Дюро. — Подойди. Басти подошел, ожидая подзатыльника, лекции или сразу всего набора. Отец поднял взгляд, изучил лицо, синяк, губу, потом — руки. — За что бил? — спросил. — За Марта, — отозвался Басти. — Грен его прижал. — За что ты бил? — уточнил отец. — За то, что бесит, — честно сказал он. — Март бы там так и стоял, пока его в колодец не сунули. Дюро кивнул. — В следующий раз бей быстрее, — произнес он. — Пока думать не начал. Думать будешь потом. Басти моргнул. — Ты… не против? — Я против того, чтобы ты в этой яме оказался, — спокойно сказал отец. — А в остальном… ты хоть раз в жизни кому-то морду набил не за дело? — Я не успел еще, — пожал плечами Басти. — Вот и не начинай, — сказал Дюро. — Остальное — нормально. Он потянул веревку, проверяя узел, и вдруг спросил: — Ты землю любишь? — Какую? — насторожился Басти. — Вот эту, под ногами? — Ага, — кивнул отец на дом, огород, двор. — Тут жить хочешь? Всю жизнь. — Не очень, — честно сказал Басти. — Вообще нет. Отец хмыкнул. — Ну хоть не врешь, — сказал он. — Я ее терплю. Она кормит. Радости мало. — А мне и терпеть не хочется, — хмыкнул Басти. — Видно, — отозвался Дюро. — По тебе сразу видно, что долго тут не высидишь. Басти глянул на свои пальцы. В складках — черная корка. Если не отмачивать, так и останется. — Ты сам хотел уйти? — спросил он. — Думал, — пожал плечами отец. — Не ушел. Семья, поле… и закрутилось. — Жалеешь? — не отставал Басти. — Поздно жалеть, — отрезал Дюро. — Сделал — живешь дальше. Он посмотрел на него внимательнее: — Ты не я. Я тяжелый, ты шустрее. Если уж дергаться — дергайся сейчас, а не через десять лет. — А если я напортачу? — попробовал улыбнуться Басти. — Напортачишь, — фыркнул отец. — Куда ты денешься. Свои ошибки у всех будут. Главное — живым останься. Он снова занялся сбруей, показывая, что разговор закончен. Но ладонь все-таки легла ему на плечо — коротко, тяжело и аккуратно. Ночью Басти долго не мог уснуть. Скрипела крыша, за стеной сопели младшие, во дворе шуршала мышь. Земля под домом молчала — как всегда. «Жить тут всю жизнь… нет», — подумал он, уткнувшись носом в подушку. Куда — он еще не знал. Зато уже отлично знал, куда не хочет обратно: в ту же колею, что у отца и Грена. Мысль вышла простой и упрямой. От этого стало чуть легче. Он зевнул, осторожно потрогал ноющую скулу и уснул.

~*~

Утро не собиралось быть особенным. Тот же петух, который орал так, будто лично изгоняет демонов. Та же ругань через забор — мельничиха опять делила с мужем чье-то «честно нажитое». Та же мысль у Басти: «Если притвориться мертвым — сколько времени мать будет верить?» Он натягивал рубаху у сарая, когда с тракта донесся гул. Не просто колеса — тяжелый, дребезжащий звук, в котором звенело железо. Так в деревню обычно приходили две беды: стража и сборщики налогов. — Че там? — крикнула мать из избы. — Опять мельничиха орет? — Не похоже, — отозвался он, выходя на улицу. Гул приближался. Добавилось ржание лошадей, короткие окрики, звон — не колокольчик, не ведро, а что-то плотнее. Народ высыпал во двор, как зерно из мешка: кто с ведром, кто с половником, кто просто в рубахе. Отец Дюро уже был у огорода с лопатой, но теперь замер, опершись на черенок, щурясь в сторону тракта. — Не стража, — пробормотал он. — Мало их. И не местные. На повороте показались три всадника. За ними — еще трое. За ними — телега с бочками, мешками и двумя фигурами, сидящими на борту, свесив ногами. Сначала Басти увидел железо. Не сияющее, как в сказках, а потемневшее, исцарапанное. Пластины на плечах, кольчуга под плащом, шлем на седле. В деревне железо обычно звенело поодиночке — нож, подковы, ковш. Тут оно шло сразу всем скопом, и звук у него был другой. Всадники въехали не спеша и не разглядывая селян. Как люди, у которых своя дорога — деревня просто стоит посередине. Первый — в потемневшем полудоспехе, без лишних блестяшек. Лицо бородой наполовину закрыто, глаза спокойные. На нем железа вроде меньше, чем на втором, но от него отчетливо пахло неприятностями. Второй — помоложе, с бородой клином, как у купеческих сынков, щеголял полированными накладками и шитым плащом. Этот уже крутил головой, оценивая, у кого из теток дочкис с дойками покрупнее. Третий под плащом выглядел как торговец, но и у него при движении поблескивали кольца кольчуги. — Наемники, — тихо сказал отец. — А что им здесь? — так же тихо спросил Басти. — То, что всем: дорога, ночлег, еда, — ответил Дюро. — Ну и… кто-нибудь поглупее, если найдется. Последнюю фразу он сказал чуть громче. Мать у крыльца оглянулась и скривилась. — Только этого не хватало, — буркнула она. — Под забором валяющихся мало. Наемники остановились у колодца. Пара мальчишек мигом подбежала с ведрами, старушки присели на лавки у калиток, кто-то из женщин уже сжимал амулет, а другая — соседку за локоть. Старший всадник спрыгнул тяжело, но без глухого «бах». Просто оказался на земле. Свалившийся с телеги мешок шмякнул громче. Он прошелся взглядом по двору — не переводя глаз с одного лица на другое, а будто бы одним махом срезая всю картинку и укладывая по полочкам. — С добрым утром, — сказал он. Голос хриплый, но не злой. — Кто тут у вас за старшего? — А вам кто нужен? — первой выскочила тетка Ульда. У нее язык всегда был длиннее страха. — Кому плата не пришла, али чаго? — Никому вы пока ничего не должны, — усмехнулся бородач, тот самый любитель блестящего железа. — Проезжаем мимо. Хотим переночевать, лошадей напоить, людей накормить. За серебро. Старший не отреагировал, только чуть качнул головой — то ли одернул, то ли отметил громогласного идиота. — Сельский староста есть? — спросил он. — Есть, — проворчал отец Дюро и сам же пожалел. — В поле сейчас. — Скажешь ему, когда вернется, — кивнул старший. — Станем лагерем у оврага. В деревню не полезем, если сами не полезут. За еду и место под костер заплатим. Сказано было без улыбки и без нажима. Просто — как «сегодня будет дождь». — А нам-то что с этого? — не выдержала Ульда. Бородач, который любил комментировать, подхватил монету двумя пальцами. — Серебро, — сообщил он и перекатил ее так, чтобы все видели. Серебро на солнце блеснуло так, что у Басти внутри все неприятно шевельнулось. Столько сразу он видел только у мельника — и то издалека, через чьи-то плечи. — Вот, — сказал старший, кивнув на монету. — И вот еще столько же, если ночью никто не полезет к нам в лагерь проверять, как у нас кошели режутся. Договор понятен? — Понятен, — буркнул кто-то из мужиков. — Ну и славно, — сказал старший. Он забрал у мальчишек ведра, сам напоил коней, вернул ведра обратно — так, как будто привык все делать сам. На миг задержал взгляд на Басти: тот стоял, вцепившись в черенок лопаты. Ничего не сказал. Только прищурился, словно отложил его куда-то к остальным мыслям. К середине дня деревня уже почти притерпелась к чужому железу. Наемники ушли к оврагу, остались только следы копыт и разговоры. Взрослые строили версии, кто кого нанял, дети спорили, кто из них первый запрыгнет на коня, если вдруг «возьмут в отряд». Басти тоже «просто шел за водой» — с двумя ведрами. Руки помнили, как это делать, голова делала вид, что ей не интересно. Ноги при этом сами вывели к колодцу. Старший наемник сидел на бревне спиной к солнцу и точил кинжал. Лезвие в его руках было странно тихим: ни скрипа, ни визга. Стоило Басти подойти, тот поднял голову. — Это ты ему нос поправил? — спокойно спросил он, кивнув куда-то в сторону мельничьего двора. Басти чуть не выронил ведро. — Сам лез, — буркнул он. — Я только… чтоб отстал. — Отстал? — переспросил наемник. — В лужу? — Там места как раз хватало, — пожал плечами Басти. — И кувшин был лишний. Угол рта у старшего чуть дернулся. — Удар у тебя хороший, — сказал он. — Не махалово, а прицельно. Глаза тоже на месте. — Спасибо, — осторожно сказал Басти. — Я старался. — Видно, — кивнул наемник. — Руки у тебя не только землю ковырять умеют. Басти замялся. — Землю я уже наковырялся, — хмыкнул Басти. — Хочется чего-то, что обратно не зарастет. Наемник хмыкнул и вернулся к кинжалу. — Насмотрелся, — усмехнулся тот. — Иди, пока воду не расхватали. Басти вытащил ведра. Торчать дальше под чужим взглядом казалось глупым, но уходить совсем не хотелось. За обедом мать кипела, как котел на ярмарке. — Нашли, кого нам под бок ставить, — ворчала она, разливая похлебку. — Мало своих пьяниц, так еще чужих мечников приволокли. Кто их знает, что у них на уме. — На уме у всех одно и то же, — отозвался отец, хлебнув из кружки. — Поесть, поспать, не умереть. У кого-то в другом порядке, но суть та же. — Ты бы помолчал, — рявкнула она. — Твой сын уже целый день на них глаз не сводит. — Я со всех не свожу, — возмутился Басти. — Иногда отворачиваюсь. — Еще скажи «совсем не смотрю», — фыркнула мать. — У тебя глаза с утра на тракте застряли. — Ну а где им еще быть, — пожал он плечами. — В навозе они уже все видели. Отец коротко усмехнулся в бороду, но промолчал. — Скажи ему, — повернулась мать к Дюро. — Скажи, что ему здесь место, а не в этих их… походах. — Я сказать могу, — спокойно ответил отец. — Вопрос, толк будет? — Будет, — твердо сказала она. — Если ты не будешь мычать, как всегда. Дюро вздохнул и какое-то время молча доедал похлебку. Потом отставил миску, вытер руки о штаны. — Так, — сказал он. — Слушай обоих. Мать хочет, чтобы ты был живой и под боком. Я тоже хочу, чтобы ты был живой. Под боком — необязательно. Мать сверкнула глазами. — Спасибо, — процедила она. — Щедрый. — Он все равно уже в голове ушел, — спокойно ответил Дюро. — Вон как смотрит. Не на миску. Басти поймал себя на том, что действительно смотрит не на похлебку, а туда, где лес уходил к оврагу. — Я ничего еще не решил, — буркнул он. — Конечно, — сказала мать. — Ты у меня всегда ничего не решаешь, пока уже все не сделал. Отец хмыкнул. — Делай, как знаешь, — добавила она, резко вставая и гремя посудой. — Только чтоб потом не сказал, что тебя кто-то гнал. Вечером он сидел на крыльце. Тот же порог, та же ступень, только внутри все уже было не то. Голоса из деревни стихали. Где-то лаяла собака, где-то смеялись — там уже успели похвастаться, кто сколько раз потрогал настоящие латы. Со стороны оврага тянуло дымом и голосами — наемники ставили лагерь. В руках у Басти был камешек. Он переливал его из ладони в ладонь, как будто от этого что-то решалось. «Останусь — все понятно, — думал он. — Грядки, коровы, Грен. Буду старым — буду ругаться на молодежь, которая хочет уйти. Уйду…» Со словом «уйду» у него внутри начинало зудеть то самое странное чувство — страшно, но тянет. Отец вышел тихо. Не как человек, который идет читать нотацию, а как тот, кого просто прогнала из избы жара и ругань. Присел рядом, на нижнюю ступень. Некоторое время они сидели молча. — Я с этим старшим поговорил, — сказал Дюро наконец, кивнув в сторону оврага. — Когда? — удивился Басти. — Пока ты матери помогал, — пожал плечами отец. — Я же не слепой. Видел, как он на тебя смотрел. — И… что он сказал? — сердце у Басти забилось быстрее. — Сказал, что чудес не обещает, — ответил Дюро. — У него не храм, у него отряд. Если будешь толковый — будешь живой. Если нет — домой вряд ли довезут. Басти сглотнул. — Ты… хочешь, чтобы я остался? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты потом сам себе в глаза смотреть мог, — сказал отец. — Если останешься — чтобы не ныл, что упустил. Если уйдешь — чтобы не ныл, что здесь было бы легче. Он поднялся, хрустнув спиной. — Я не буду держать тебя за шиворот, — добавил он. — Злиться буду, да. Но привязывать — нет. Он ушел в дом, оставив дверь приоткрытой. Костер у оврага нашелся по дыму и голосам. Наемники двигались так, как двигаются люди, делавшие это тысячу раз: кто-то чистил доспех, кто-то чинил ремни, кто-то уже успел устроиться с миской каши. Все быстро, без суеты. Каждый делал свое. Старший сидел на корточках у седла, проверяя подпруги. Когда Басти приблизился, он даже не вздрогнул — просто сменил лошадь на него взглядом. — Пришел, — констатировал он. — А я уже думал, передумает, — оскалился бородач, тот самый, с блестящим железом. — Останется Грену нос править до старости. — Хватит, — спокойно сказал старший. — Подойди. Басти подошел. Сердце стучало так, будто хотело первым уйти в наемники. — Решение твое? — спросил старший. — Мое, — выдохнул он. — Хорошо, — кивнул наемник. — Слушай тогда, Басти, сын Дюро. Первое: мы за своих держимся. Тебя не бросим просто так. Но и тащить на себе не будем. Понятно? — Понятно. — Второе: пока ты нам толком не доказал, что умеешь больше, чем пинать мельничьих детей, — продолжил он. — Так что сначала будешь делать все, что скажут. Носить, чистить, стоять там, где скажут. Меч дадим — только если увидим, что с ним не отрубишь себе ногу. Бородач хрюкнул. — Думал, тебе сразу геройский шлем выдадут? — подмигнул он. — Я старался ничего не думать, — честно ответил Басти. Старший кивнул, как будто ему это понравилось. — Вот и продолжай, — сказал он. — Ночью думай. Утром решишь окончательно. Мы выходим с первыми петухами. Придешь — пойдешь с нами. Не придешь — останешься. Я за тобой бегать не буду. Он вернулся к седлу, давая понять, что разговор окончен. Дом встретил его тишиной. Мать лежала на лавке, лицом к стене. Глаза, скорее всего, были открыты, но он проверять не стал. Отец сидел у стола и ковырял ножом в куске дерева, вырезая что-то вроде рукояти. — Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Сказал, утром решать, — ответил Басти. — Вот и решай, — кивнул отец. Ночью он долго ворочался. Стоило прикрыть глаза — всплывал колодец, лицо Марта, перекошенный Грен в луже. Потом — железо на солнце, серебро в пальцах бородача, спокойный взгляд старшего. К утру, когда первый петух во дворе захрипел свой главный крик, решение уже лежало внутри ровно. Страшно было не меньше, просто стало ясно, в какую сторону бояться. Он встал, оделся, нащупал свой старый нож, сунул за пояс и, стараясь не разбудить мать, осторожно притворил дверь. Дальше начинался день, когда мечи уходили с тракта — и он собирался уйти вместе с ними.

~*~

Утро было не ранним — у лагеря просто не бывало «позднего». Солнце только поднялось над шатрами, земля еще держала ночную прохладу, а в воздухе уже висел привычный запах: дым, кожа, сталь, чья-то каша, чье-то не выстиранное белье. Басти перетащил очередное ведро воды к бочке у тренировочного двора, поставил, вытер ладони о штаны и привычно потянулся за следующим. В этот момент его окликнули: — Эй, ведро. Сюда. Он обернулся. У ограды стоял Крам — невысокий, жилистый, с лицом, которое как будто всю жизнь морщили на солнце. За его спиной на песке уже маячили несколько фигур с деревянными мечами. — Ты меня? — на всякий случай уточнил Басти. — А тут много других идиотов с твоим лицом? — уточнил Крам в ответ. — Оставь ведро. Заходи. Сердце у Басти дернулось, как тогда, когда он впервые увидел городские стены: страх и любопытство в одной куче. Он перелез через невысокий брус и оказался на площадке. Песок еще был влажный, следы вчерашних ударов и падений не успели разровнять. Крам поднял с кучки у ноги деревянный меч и бросил ему. Меч был тяжелым, потолще обычной дубины, с простым намеком на гарду. Басти поймал, чуть не выронив, и непроизвольно перехватил поудобнее — так, как держал вила или топор. Крам присмотрелся. — Не совсем безнадежен, — буркнул он. — Ладно. Стоять ровно. Ноги — так. Он ткнул палкой в его ступню, двинул ее чуть в сторону, развернул вторую. Басти послушно переставил ноги. Положение оказалось непривычным: как будто его тянут в разные стороны. — Если бы ты продолжал копать землю, — сказал Крам, обходя его кругом, — никто бы не обращал внимания, как ты там стоишь. Земля терпит. А меч не терпит. Ошибся — и тебя уже нет. — Удобно звучит, — хмыкнул Басти. — Мотивация учиться — железная. — Мотивация у тебя вон там, — кивнул Крам куда-то за спину, в сторону деревни, которую отсюда даже не было видно. — А здесь у тебя только выбор: упасть сейчас или позже. Сейчас хотя бы поднимешься. Он отступил на пару шагов, поднял свой деревянный меч. — Попробуй ударить. Как тебе кажется правильным. Басти вскинул оружие. Плечо сразу напомнило, что он не кувалду поднимает. Он шагнул вперед и рубанул — как обычно рубил по сухому суку. Глухой удар дерева о дерево отозвался в ладонях. Крам даже не пошатнулся; он просто подставил свой меч, чуть провернув кисть. Удар будто провалился. — Вот, — спокойно сказал он. — Это как пытаться прорубить дверь, вместо того чтобы открыть засов. Много шума, мало толку. Еще раз. Только думай, куда бьешь, а не насколько красиво замахиваешься. — Я вообще не думал, что это красиво, — честно заметил Басти. — Тем более, — кивнул Крам. Они повторили. На третий раз у Басти получилось сделать шаг не прямо, а чуть в сторону, провести удар не сверху вниз, а по дуге, как он однажды видел у старшего парня, который махал топором над корягой. На этот раз Крам уже не просто подставил меч — он чуть отступил. — Ага, — сказал он. — Земля в тебе все-таки оставила что-то полезное. Любишь обходить, а не переть в лоб. Это хорошо. В лоб у нас и без тебя хватающих. — В лоб меня уже били, — пожал плечами Басти. — Не понравилось. За оградой кто-то хмыкнул. Он бросил быстрый взгляд — у входа стоял Горран. Капитан, как его называли другие: высокий, с седыми висками, в поношенном, но аккуратном доспехе. Руки у него лежали на перекладине забора, как у человека, который уже все видел и ничего особенного не ждет. — Не отвлекаться, — отозвался Крам, даже не оборачиваясь. — Сейчас он тебе голову снесет. — Кто? — машинально спросил Басти. — Ты сам, — сказал Крам и шагнул вперед. Деревянный меч описал короткую дугу. Басти рефлекторно отпрыгнул назад, поскользнулся в песке и сел, чувствуя, как удар проскочил в ладони пустотой — туда, где секунду назад была его защита. — Вот, — констатировал Крам. — Первое, что ты должен запомнить: если ты смотришь не на того, кто тебя может убить, — он этим воспользуется. Вставай. Басти поднялся, отряхнул штаны. Песок впился в ладони вместе с заусенцами. — Может, сначала просто попадать научимся? — осторожно предложил он. — А потом уже разговоры, кто как помирает? — Про смерть тебе в таверне порасскажут, — отмахнулся Крам. — Здесь ты учишься, чтобы туда потом дойти. Они занимались долго. Сначала Басти бил — плохо, тяжело, слишком широко. Потом ему показывали, как не надо. Потом — как чуть лучше. Он быстро понял, что сила тут вторична. Важно, куда ты поставишь ногу, где у тебя плечо, и насколько у тебя хватит терпения не махать как мельница. Где-то к Севваедине занятия пот проступил у него на спине, рубаха прилипла к лопаткам. Ладони ныли, пальцы чуть дрожали. Но в голове было странно тихо. Все свелось к простому: шаг, взмах, блок, отступить, снова шаг. — Отдохни, — сказал Крам наконец и кивнул на бочку. Басти отставил деревянный меч, поднес кружку к губам. Вода была теплая, но сейчас казалась лучше любого дорогого вина, о котором он только слышал. Он сделал два больших глотка, заставил себя оторваться и поставил кружку на край. Крам тем временем подошел к воротам. Горран все еще стоял там, как будто никуда и не уходил. — Ну? — спросил он вполголоса. — Руки у него не от поля, — так же тихо ответил Крам. — Уже начали привыкать к железу. Голова тоже вроде не пустая. Ноги — пока глина. — Глина — это не худшее, — заметил Горран. — Форму держит. Он перевел взгляд на Басти. — Как тебе меч? — спросил капитан уже громче. — Дерево, — сказал Басти. — А ведет себя как настоящий. Горран чуть улыбнулся в бороду. — Это хорошо, что ты это понял до того, как возьмешь железо. — Он кивнул на деревянный меч. — Это первый. Не последний. Запомни: настоящий меч всегда дороже тебя. Тебе жить без него сложно, а ему без тебя — легко. — Звучит ободряюще, — фыркнул Басти. — Ободрение — не моя работа, — сказал Горран. — Моя работа — чтобы ты, если уж все равно умрешь, перед этим принес побольше пользы. Крам хмыкнул. — Слышал? — обратился он к Басти. — Это у него стиль такой. Не обращай внимания. Грубо, но по делу. Басти поставил кружку на место, поднял деревянный меч. — Я правильно понимаю, — спросил он, — что, если я научусь приносить пользу и при этом не умирать, вы не будете сильно возражать? — Буду только за, — ответил Горран. — Но жизнь обычно против. Не обольщайся. Он отошел от ограды, давая понять, что зрелище закончено. Крам повернулся обратно к площадке. — Ладно, ведро, — сказал он. — Еще немного поиграем в «как не умереть». Потом вернешься к своей великой миссии таскать воду. — Уже вижу, как меня вспоминают в песнях, — буркнул Басти, возвращаясь на Севваедину двора. — «Он носил ведро так, что дрожала земля». — Если будешь держать меч так же уверенно, как ведро, — отозвался Крам, — может, доживешь до того, чтобы кто-то вообще захотел о тебе петь. Встань. Ноги — шире. Спину не сгибай. И день пошел дальше: удар, шаг, блок, падение, снова шаг. Где-то совсем на краю сознания жила усталость, где-то за спиной по-прежнему стояла его деревня с отцовской спиной над грядкой, но здесь, на песке, все сводилось к одному: не уронить меч и не дать уронить себя. Первый меч был всего лишь деревянной палкой. Но именно с него началось все то, что когда-нибудь заставит людей называть его по-другому, чем «эй, ведро».

~*~

Дни в отряде отличались друг от друга примерно, как ведра у бочки: все одинаковые, но, если перевернуть — иногда попадается паук. Утро начиналось с крика дежурного, потом — каша, потом — двор. Песок под ногами стал роднее деревенской земли. Деревянный меч в руках — привычнее вил. Ладони у Басти за пару недель превратились в карту: мозоли, трещины, полосы от удачных и не очень блоков. Крам все так же встречал его сутулой фигурой у площадки. — Ноги — шире, — говорил он вместо «доброе утро». — Спина — ровнее, — передразнивал Басти вместо «здравствуйте». Иногда он все еще получал по пальцам или падал лицом в песок — но уже гораздо реже. Все чаще удар попадал туда, куда он целился. Все реже он успевал подумать, что делает. Тело само вспоминало: шаг в сторону, клинок вниз, кисть повернуть, не стоять столбом. Однажды утром все пошло иначе. Он как обычно тащил ведро к бочке, когда к двору подошел Горран. Не облаченный в доспехи, но с повязанным на ремне мечом. Лицо привычно спокойное, вокруг него разговоры стихли сами. — Крам, — сказал он, не заходя на песок. — Нужны лишние руки. — Свои кончились? — хмыкнул Крам, не переставая гонять очередного новенького. — Свои заняты, — ответил капитан. — Караван с зерном до соседнего тракта. Пара повозок, пара умников с ножами, которые решили, что это легкие деньги. Надо показать, что не легкие. Он окинул двор взглядом. Глаза остановились на Басти. — Этот, — сказал он. — И еще двое из старших мальчишек. Басти чуть не пролил воду. Крам, не оборачиваясь, ткнул в его сторону палкой. — Эй, ведро. Поздравляю. Дожил до железа. Поставь и — к оружейнику. До оружейника Басти дошел на ногах, которые казались чужими. Внутри все одновременно сжалось и радостно дернулось. Вот он, первый настоящий выезд. Не в мыслях, а по-настоящему. Оружейник был примерно такого же возраста, как его доспехи. Палатка, заваленная стойками и сундуками, пахла маслом, кожей и чем-то горьким — то ли травой, то ли металлом, который давно видел огонь. — Имя, — буркнул старик, даже не глядя. — Басти. Сын Дюро. — Угу… — он вытащил из сундука короткий меч с простой перекрестной гардой. Лезвие уже переточено многократно, но ровное, без сколов. — Для начала хватит. Сломаешь — вернешься к палке. Железо отличалось от дерева простым фактом: оно было тяжелее, плотнее и требовало к себе уважения. Басти чуть повел клинком в воздухе. Меч отозвался тихим свистом и легкой дрожью в кисти. — Не смотри на него так, — проворчал оружейник. — Он тебя не полюбит в ответ. — Уже чувствую взаимность, — сказал Басти. — По руке стучит, как отец по столу, когда я не прав. Старик фыркнул, но уголок губ дрогнул. — Иди отсюда, философ, пока я тебе лопату не выдал. У ворот собрались быстро. Две повозки с мешками, четыре возницы, пятеро стариков-бойцов и трое таких, как Басти — новенькие, у которых глаза бегали, а руки держали оружие чуть крепче, чем надо. Горран прошелся перед ними. — Задача простая, — сказал он. — Дойдем до развилки, отгоним тех, кто решил поживиться зерном, вернемся. Наша работа — чтобы зерно доехало, возницы остались живы, а желающие легких денег поняли, что проще работать. Вопросы? — А если они умные и не полезут? — спросил один из бойцов. — Тогда мы едим кашу и радуемся, что сегодня никто не умер, — ответил Горран. — Мне такой вариант нравится. Выдвигаемся. Дорога оказалась знакомой и чужой одновременно. Земля — все та же пыль с редкой травой по краям. Но вместо огородов — перелески, вместо деревенского гомона — скрип упряжи, стук колес и редкие фразы бойцов. — Нервничаешь? — спросил идущий рядом с Басти боец с темной щетиной и простым копьем. — А ты нет? — отозвался тот. — Я — да, но раньше, — пожал плечами копейщик. — Первый раз всегда так. Главное — не думай, что ты герой песни. Никто не ждет, что ты спасешь мир. Просто стой там, где от тебя есть толк, и не лезь туда, где ты лишний. — Удобный принцип, — хмыкнул Басти. — Надо будет отцу рассказать. Он всю жизнь делает вид, будто от него весь урожай зависит. — Урожай правда зависит, — сказал тот. — А от нас зависит, чтобы его по дороге не отняли. Разговор сам собой оборвался, когда дорога нырнула в неглубокую ложбину, заросшую кустарником. Горран поднял руку. Повозки замедлились. — Здесь обычно сидят те, кому работать не хочется, — сказал он вполголоса. — По сторонам смотрите. Героев из себя не стройте — живыми останетесь, уже хорошо. Дорога вошла в ложбину, кусты по бокам стали плотнее, звук шагов и колес будто провалился в землю. На пару ударов сердца стало слишком тихо. Первый крик прозвучал слева, из-под кустов. Почти сразу из кустов вывалился человек с ножом, еще один — с кривым клинком. Старший боец шагнул вперед, сталь лязгнула о сталь, отбивая удар, и все вокруг разом превратилось в топот, мат и глухие удары. У Басти сердце ухнуло куда-то вниз, а потом резко оказалось в горле. Руки сами сжали рукоять. Ноги на миг стали тяжелыми, как прикопанные. «Ноги — шире. Спина — ровнее», — всплыл в голове голос Крама. Он послушался. Раздвинул ступни, выровнял плечи. Мир вокруг стал резче: крики, топот, свист чего-то над головой, тяжелый храп лошади справа. Двое выскочили из кустов на дорогу. Один — с кривым ножом, второй — с коротким копьем. Рваная одежда, грязные лица, быстрые, нервные глаза. Копьеносец рванул к передней повозке, туда, где сидел молодой возница. Тот попытался отпрянуть, запутался в вожжах. Наконечник копья тянулся к его боку. Думать времени не было. Басти просто рванулся вперед. Меч оказался именно там, где был нужен. Он отбил копье в сторону, по рукам прошла тяжелая вибрация. Нападавший выругался, развернулся и ударил снова — теперь уже по нему. Шаг в сторону. Лезвие свистнуло мимо плеча. Басти почувствовал запах пота и дешевого вина, увидел близко гнилые зубы. Все, чему его мучил Крам, вдруг сложилось в одну линию: нога, плечо, рука, сталь. Он ударил. Не красиво, а просто туда, где было открыто — по шее, чуть ниже уха. Тело нападавшего дернулось, копье вывалилось из ослабевших пальцев. Из разреза брызнула кровь, полосой легла Басти на щеку и рубаху. Он дернулся назад, едва не влетев спиной в колесо. Где-то рядом кто-то заревел, кто-то упал, кто-то выдал такой мат, за который в деревне Басти дали бы по уху. Через пару ударов сердца все стихло так же резко, как началось. Басти стоял, тяжело дыша, чувствуя, как меч тянет руку вниз. Возница, которого он прикрыл, сидел на месте бледный, с широко раскрытыми глазами. — Ты… э… — начал он. — Держи вожжи, — сказал Басти, сам удивляясь, что голос не дрожит. — Лошадь у тебя умнее, чем мы оба. Копейщик с щетиной подошел, посмотрел на валяющееся тело. — Неплохо, — сказал он. — Для первого раза — вообще хорошо. Попал куда надо. — Я вообще-то хотел, чтобы он просто отстал, — признался Басти. — Он отстал, — кивнул тот. — Самым надежным способом. Он хлопнул его по плечу. — Если сейчас тянет блевать — иди за кусты. Только меч из рук не выпускай. Желудок послушался быстрее головы. Басти отошел за куст, его вывернуло; он сплюнул, вытер рот рукавом и вернулся. Тела уже стаскивали к обочине. Горран о чем-то тихо говорил с возницей. Бойцы проверяли кусты — не осталось ли еще желающих легких денег. Все выглядело буднично, как пункт списка: «поправить упряжь, отбиться от голытьбы, ехать дальше». — Жив? — спросил капитан, когда Басти вернулся к строю. — Пока да, — ответил тот. — Этого достаточно, — сказал Горран. — Тот парень, — он кивнул на возницу, — тоже цел. Ты встал между ним и копьем. Такое запоминается. — Ему или мне? — уточнил Басти. — Всем, — ответил капитан. — Тем, кто смотрел. Тем, кто не успел. И тем, кто приказы отдает. Он задержал взгляд еще на миг. — Только не привыкай к этому слишком сильно, — тихо добавил он. — Защищать — хорошо. Решать, что обязан умереть вместо всех подряд — глупо. К вечеру вернулись без приключений. Зерно — на месте, возницы — на месте, один боец с царапиной на руке уже успел превратить ее в героическую рану. У костра, когда небо окончательно потемнело, разговор пошел привычный: кто промахнулся, кто попал, в каком селе кабак лучше. Один из стариков, с лицом как сухая кора, сказал, помешивая кашу: — Все равно этих «лишних ртов» слишком много. Одного бы не довезли — на остальных зерна больше. Басти поднял глаза от миски. — Лишних ртов? — переспросил он. — У кого меч в руках был — у тебя или у него? Старик фыркнул. — У меня, конечно. — Лишний тут один, — сказал Басти. — Тот, кто мечом машет и чужие рты пересчитывает. Несколько человек ухмыльнулись. Копейщик с щетиной хмыкнул, но промолчал. Горран сидел чуть поодаль, чинил ремень, будто не слушал. Но когда Басти поднялся от костра и пошел к своим тюкам, капитан бросил ему вслед: — Неплохой день, сын Дюро. — Для кого как, — ответил Басти, устраиваясь на плаще. — Для одного точно плохой. — Для него — да, — согласился Горран. — Для тебя — хороший. Ты выжил и сделал то, за что тебе платят. Засыпай, пока богам не пришло в голову передумать. Небо над лагерем было низким, звезды выглядели как зерно, рассыпанное чьей-то ладонью. Басти лежал, глядя вверх, и думал о том, что сегодня впервые убил человека. Мысль была тяжелой, как мешок с тем самым зерном. Но под ней жила другая: возница доехал. Мальчишка из какой-нибудь своей деревни, ненамного моложе его самого, сейчас, наверное, уже рассказывает дома, как на них напали, а он, такой храбрый, держал вожжи. «В деревне я бы сейчас держал только мотыгу, — подумал Басти. Он перекатился на бок, подтянул плащ, чтобы не тянуло по спине, и вцепился пальцами в рукоять меча рядом. Меч, разумеется, не ответил, но от руки стал теплым. Засыпая, он вдруг поймал себя на том, что мысль «я отсюда уйду» уже не звучит как «вернусь домой». Теперь она звучала иначе: «Отсюда я пойду дальше».