Песок, Сталь и Песни

Первый заказ начался с того, что Басти три раза подряд ударился головой об одну и ту же перекладину. — Принц, — сказала Севва, когда он в третий раз чертыхнулся и пригнулся, — у караванной жизни есть одно правило. Сначала смотри, потом держись за все, что выше твоего роста. Ворота, балки, хозяева… — Столбы судьбы, — буркнул он, потирая макушку. — Понял. Песок хотя бы был мягче. Они стояли на дворе постоялого двора за городскими стенами. Арена осталась позади — невидимая, но ощутимая, как синяк, который уже не видишь, но еще чувствуешь. Здесь пахло не толпой, а привычным набором: конский пот, сено, пролитое пиво, жареный лук. Ворота распахнуты, за ними — дорога, полосой уходящая в холмы. Караван был обычный, как уверяла Севва: семь повозок, мешки с зерном, бочки с маслом, пара закрытых ящиков «не вашего ума дело» и купец, который уже десять минут доказывал, что его товар настолько ценен, что охране нужно платить отдельно за каждую вдохнутую рядом с ним молекулу воздуха. — Запомни, — тихо сказала Севва, пока купец распалялся, — это еще спокойный. Бывают такие, что перед боем читают тебе список имен своих детей, чтобы ты «понимал ответственность». — Если начнут, — так же тихо ответил Басти, — я назову ему все имена своих синяков. От «Золотого Клинка» было человек десять. Пара старших, видавших все, пара совсем молодых, пара тех, кто не выглядел ни старым, ни молодым, а просто «усталым». Севва, как водится, ходила между ними и караваном, проверяя ремни, доспехи, морды. — Значит так, — сказала она, когда купца удалось уговорить на минуту закрыть рот. — Утром выходим, вечером надеемся не умереть. До следующего тракта два дня пути. Лес, холмы, стандартный набор мест для засады. Если все пройдет тихо — будем считать, что нам повезло. Если нет — будем считать, что за это нам платят. — Мне на арене платили за то же самое, — заметил Басти. — Только там еще кричали. — Тут тоже будут кричать, — флегматично ответил один из старших, бородач по имени Хольд. — Если все пойдет плохо. Выдвинулись без гонга и глашатая — уже непривычно. Просто треск колес, лошади, крик возницы: «поехали, поехали, не спим». Солнце лениво поднималось, дорога вытягивалась, как лента. Басти шел сбоку от второй повозки. Клинки на поясе, шаг — ровный, ноги помнили песок и деревянные мечи, но вокруг не было трибун, только кусты, кочки и царапающийся о сапоги придорожный сорняк. — Ну как тебе твоя новая сцена, Принц? — догнал его Хольд, привычно поигрывая топором на ремне. — Публика вон… — он кивнул на ворон на придорожном дереве, — …черная, молчаливая, но благодарная. — Не жалуется, — ответил Басти. — И цвет в тему. — Главное отличие, — вмешалась Севва, проходя мимо, — тут никто не объявит: «А теперь! Ваш любимец!» Если что-то пойдет не так — ты просто упадешь. Без фанфар. — Зато без ставок на левое колено, — сказал Басти. — Уже прогресс. Первые часы были скучными. Скука оказалась новым видом опасности: мысли начинали гулять. Он ловил себя на том, что слушает не только шаги и колеса, но и разговоры купца с возницами, запахи с повозок, пение какой-то птицы. На арене так отвлекаться было бы роскошью, которая быстро кончается. — Не расслабляйся, — бросила Севва, будто прочитав. — Самые глупые получают стрелу в спину именно тогда, когда им начинает казаться, что «ничего не происходит». — Я как раз тренируюсь выглядеть умным, — сказал он. — Внутри у меня паника и дисциплина, снаружи — красивое лицо. Хольд хмыкнул: — Лицо у тебя и правда работает. В деревнях бабки будут сахар выносить бесплатно. — Надеюсь, не вместо денег, — ответил Басти. — Мы тут все-таки за золото работаем, а не за похлебку. Первая «неприятность» случилась ближе к полудню, когда дорога ушла в низину, а по бокам встали лесок и холм. Севва подняла руку — караван остановился. Птицы в кустах замолчали. Где-то впереди, за поворотом, мелькнуло движение — слишком слаженное для просто ветра. — Засада, — спокойно сказала Севва. — Как в книжке. Хольд — вправо, Гленн — влево. Принц… — она повернулась к нему, — …без фокусов. — Учту, — кивнул он. — Сегодня у нас программа «тихий выход». Выстрелили почти сразу. Стрелы ушли в землю рядом с лошадьми, одна задела борт повозки — дерево глухо бухнуло. Кто-то из возниц вскрикнул. Басти автоматически ушел в бок, считывая направление. Из кустов вывалились люди — по меркам арены жалкие: кожаные куртки, кривые мечи, пара копий. Но у них было главное — высота и инициатива. — Все, спокойно, — буркнул Хольд. — Пошли работать. Работа оказалась меньше похожа на «бой» и больше — на уборку. Хольд и еще двое встретили тех, кто полез вперед, лоб в лоб. Севва ушла налево, как нож в щель. Басти заметил троих, которые решили, что проще обойти повозки и зайти к возницам. — Вот и моя часть, — сказал он себе и побежал им навстречу. Тело среагировало, как привыкло: шаг, земляная пыль — только под ногами была не арена, а кочка, и он чуть не поцеловался с дорогой. Вырулил, левым клинком отбил неловкий удар, правым резанул по руке — не глубоко, но достаточно, чтобы противник выронил железку и начал очень громко интересоваться судьбой своей кисти. — Спокойно, — сказал Басти второму, который замер на полшага. — Сейчас мы все сделаем вид, что вы нас не нападали, а мы вас не резали. Пока вы в это верите, вы еще живы. Тот зарычал и все-таки полез вперед. Правый клинок поймал его меч, левый ткнул под ребра — опять не так, чтобы убить сразу, но решительно отбив желание продолжать карьеру в разбое в ближайшие дни. Третий оказался умнее и начал пятиться. — Стоять, — рявкнул Хольд откуда-то сбоку. — Побежишь — догоню. Будешь стоять — жив останешься. Тот стоял. Через минуту все закончилось. Пара трупов, пара стонущих, пара лежащих лицом в землю с руками за головой. У каравана — пара царапин. У своих — один легкий порез да вмятина на шлеме. — Неплохо, — сказала Севва, оглядывая картинку. — Быстрее, чем я ожидала. Принц? — На месте, — сказал Басти. — Цел, слегка удивлен. — Чем? — приподняла бровь она. Он оглядел дорогу, кусты, повозки, людей, которые уже перетаскивали раненых к обочине. — Тем, — сказал он, — что никто не орет, сколько пальцев мне сегодня нужно сломать для зрелищности. Хольд фыркнул: — Это тебе в плюс. Тут, если ты сам себе пальцы сломаешь, тебе потом еще и в вычет поставят. Разбойников связали. Двоим наспех перевязали раны — чтоб не сдохли по дороге, — остальные лежали лицом в пыль и слушали, как над ними щелкают веревки. Севва быстро потолковала с купцом: живых головорезов сдадут стражникам в ближайшем городке, а он за это получит небольшую скидку на следующий путь. Всем выгодно, кроме разбойников. Караван снова тронулся. Теперь шаг был другим — не от скуки, а от отзвучавшего адреналина. Басти ощущал каждую мышцу, каждый вдох. Клинки чистить было некогда, кровь подсыхала тонкой коркой. — Ну как, Принц? — спросила Севва, когда они снова вышли на ровное место. — Сильно скучаешь по песку? — Песок хотя бы не делал вид, что его везут в соседний город, чтобы продать дороже, — ответил он. — Но в остальном… знаешь, неплохо. Никто не спорит, красив ли был мой удар. Главное — чтобы мы дошли. — Вот и все, — кивнула она. — Здесь за «красиво» доплаты нет. Он посмотрел вперед, на дорогу, уходящую в холмы. Арена кричала громче. Дорога, по сравнению с ней, казалась тихой. Но в этой тишине было что-то приятное: никто сверху не решал, сколько крови сегодня «подходит». — Ну что ж, — пробормотал он себе под нос. — Принц Песков, первая смена караульщиком. Посмотрим, сколько за это платят. День дотянулся до заката без новых сюрпризов. К вечеру, когда они стали лагерем у ручья, Басти впервые за долгое время устал так, чтобы ему хотелось просто лечь и смотреть на небо, а не вслушиваться в гул толпы в голове. Сверху не было ни одной ложи. Только звезды. — Неплохо, — признался он вполголоса. — Для начала.

~*~

Первый заказ оказался почти прогулкой. Следующие честно попытались это исправить. Через неделю после каравана его утро началось в дождь. Такой, который не ливень и не туман — просто вода, которая решила, что сегодня все будет мокрым. — Люблю нашу новую жизнь, — сказал Басти, подтягивая ремень доспеха. — Встать ни свет ни заря, чтобы стоять под небом и смотреть, как мокнет земля. Романтика. — Романтика — это когда за это не платят, — отозвался Хольд, проверяя топор. — А тут нам обещали деньги. Значит, это уже работа. Они стояли на тракте у каменного моста. Под мостом — ручей, над мостом — кроны, вокруг — такие кусты, что хоть сейчас вывешивай табличку: «Прячься здесь». Задача была простая: три дня стоять и смотреть, чтобы те, кто любит прятаться, не трогали купеческие обозы. Город решил, что дешевле нанять «Золотой Клинок», чем потом считать сгоревшие повозки. — Если повезет, — сказала Севва, проходя мимо, — у нас будут только три дня скуки и сырой плащ. Если не повезет — у нас будет драка, кровь и сырой плащ. — Вы меня балуете выбором, начальник, — вздохнул Басти. — Принц Песков, великий страж мокрого моста. За три дня никто так и не рискнул проверить их бодрость. Пара обозов прошла тихо. Один возница пытался им слезливо рассказать про вдову, пятерых детей и необходимость скидки; Хольд ответил, что у него тоже есть вдова, пятеро детей и два топора — и разговор быстро сошел на нет. К вечеру третьего дня Басти поймал себя на странной мысли: он устал. Не от боя — от того, что все время приходилось быть собранным, и ни разу так и не дали повод вытащить клинки. — Ну что, — спросила Севва, когда они снимали пост, — сильно скучал по аплодисментам? — Честно? — он пожал плечами. — Немного. Раньше, если три дня ничего не происходило, мне хотя бы заплатили бы за «ожидание». — Сейчас, — сказала она, — платят за то, что караул отстояли без приключений. Нормальная работа. Он подумал и решил, что такой вариант ему нравится. Следующий заказ оказался другим концом той же палки. Небольшой городок у тракта. По документам — мирный. По слухам — с проблемой. Ночами в одном квартале пропадали люди и скот. Стража делала честное лицо и говорила, что «разбирается». Горожане делали честно испуганное лицо и шептали: «разберитесь, пожалуйста, вы». — Твоя стихия, Принц, — усмехнулся Хольд. — Темно, узко, что-то шуршит не там, где надо. — Моя стихия — когда за это платят и заранее говорят, чем по мне будут махать, — ответил Басти. — А тут пока только обещали «неприятность». Их разделили по дворам. Пары бойцов — как дополнительные тени. Басти достался двор лавочника: сарай, пара кур, корова, жена лавочника, которая вздрагивала от каждого шороха и прижимала к груди половник, как будто им собиралась встретить саму Лолт, если та вдруг заявится за их капустой. — Мы просто подежурим, — объяснил он, укладываясь на охапку сена в сарае. — Если повезет, вы нас даже не заметите. — Если повезет, — вздохнула жена, — я вообще никого не замечу. Ночь тянулась медленно. Где-то брехала собака, где-то сосед кашлял так, будто сейчас умрет. Корова смотрела на Басти с философской тоской. Когда кто-то полез через задний забор, корова была единственной, кто не удивился. Шорох, короткий скрип дерева, темная фигура на заборе. Двигалась тихо — но не для человека, который годами слушал, как по песку шуршат шаги. — Вот и зритель, — прошептал он. Пара движений — шаг, рывок, холодная доска под ладонью. Тень попыталась нырнуть обратно, не успела. Левый клинок ткнул в доску рядом с горлом, правый подрезал ремень на плече. На землю вывалился мешок — внутри что-то жалобно мяукнуло. — Тихо, — сказал Басти. — Если это котенок, я лично тебя сдам стражникам. Если ребенок — тоже сдам. Оказалось — полудохлая коза из соседнего двора и человек с глазами «меня здесь нет, вы ошиблись адресом». Через пару минут во дворе было уже трое из «Клинка», связанный «зверь ночи» и лавочник, который пытался одновременно благодарить, плакать и просить не убивать. Никаких чудищ не нашлось. Обычный вор. Чуть ловчее других, но без клыков, без хвостов. — Вот тебе и «ночной демон», — проворчал Хольд, когда утром они сдавали задержанного стражникам. — Как всегда. Люди сами себе страшилки дорисуют, а потом удивляются, что у страха обычное лицо. — На арене это не прокатило бы, — усмехнулся Басти. — Никто не стал бы кричать: «Смотрите, сейчас Принц задержит человека с мешком!» — Зато здесь, — заметила Севва, — этот мешок стоит премии. Премия ему понравилась больше, чем фанфары. Через пару месяцев таких «беззрительских» дел он поймал странную метку: в отряде перестали говорить о нем «тот самый гладиатор». Сначала стал «наш Принц». Потом — просто «Бастьен». — Эй, Бастьен, — кричали у костра. — Ты там свою лиру достань, а то у нас сегодня слишком тихо. Лира появилась у него почти случайно: в одном городе расплатились за часть работы не звонкой монетой, а инструментом. Купец уверял, что это «почти как новая, на ней однажды играли в самом…» — дальше шло название заведения, где платить за музыку явно могли и телом. — Тебе пойдет, — сказала Севва, когда он впервые взял ее в руки. — У тебя лицо такое, что если ты будешь сидеть с лирой, люди подумают, что это и была задумка. Играл он, по правде, пока хреново. Пальцы привыкли к рукоятям, а не к струнам. Зато у него было упорство и дурное чувство юмора. По вечерам, когда не надо было выставлять ночной дозор, у костра происходило одно и то же: кто-то ругался, кто-то чинил ремни, кто-то спал, кто-то точил оружие. А он сидел чуть в стороне, ковырял струны и бормотал под нос: — Ну давай, Принц, хоть с музыкой не ударь в грязь лицом, ты уже достаточно бился. Иногда получалось несколько чистых нот подряд — тогда кто-то обязательно комментировал: — О, уже не хочется бросать в тебя сапогом. Прогресс. — Я воспринимаю это как высшую похвалу, — отвечал он. Слухи о том, что он «иногда поет на непонятном языке», разошлись быстро. Однажды он тихо пробормотал под нос пару строк на полуросличьем — том самом певучем наречии, в котором слова больше поют, чем говорят — и обнаружил, что один из молодых бойцов, родом из деревень ближе к югу, вдруг поднял голову и внимательно слушает. — Это что? — спросил тот. — Халфлинговские песни, — ответил Басти. — У нас в деревне половина ругаться и петь так умела. — А… красиво, — признался парень. — Даже если ни слова не понял. — Вот и отлично, — сказал он. — Если ты слова поймешь — тебе еще и грустно станет. Музыка стала еще одним способом не сойти с ума от дорог, людей и тишины. Иногда работа все-таки напоминала, что жизнь без зрителей не значит жизнь без риска. На одном из заказов их отправили прочесать старую часовню у тракта. Местные клялись, что «там завелось». Никто не уточнял, что именно. Часовня оказалась обычной: трещины, паутина, запах плесени и мышей. — Если сейчас откуда-то вылезет еще и что-то с клыками, — сказал Басти, — я официально подам жалобу на переизбыток клише. Вылезли не клыки. Кости. Пара скелетов в старой броне, которые кто-то не поленился поднять. Дальше были пять минут очень будничной, очень неприятной работы: удары по суставам, треск, кости по полу. Никаких фанфар, только тяжелое дыхание и ругательства. — Ну вот, — отфыркнулся Хольд, отшвыривая последнюю кость. — Даже некромантии на тебя жалко. Два скелета и никакой уважительной истории. — Ну что, — сказал Басти, — никого особо не впечатлил, зато все живы. — Для нас этого хватает, — отозвалась Севва, оглядывая зал. — Остальное — в мешочке с оплатой. Пошли. Заказчик оказался жадным. Пришлось выбивать пренебрежительно «забытые» монеты через разговоры с городским писарем. — Добро пожаловать в мир, — подвела итог Севва. — Здесь за тебя не только не хлопают, тут еще и любят экономить на тех, кто им жизнь спас. — На арене, — хмыкнул Басти, — хотя бы честно говорили: «мы пришли смотреть, как ты рискуешь, а ты получишь вот столько». Тут все делают вид, что никому ничего не должны. — Но при этом платят, — напомнил Хольд. — Остальное они могут хоть богам объяснять. Я свою часть знаю. Он подумал и согласился. Где-то между третьим караваном, второй ночной засадой и первой сэкономленной купеческой премией Басти поймал себя на том, что перестал ждать, когда его объявят. Если кто-то кричал его имя — это были свои. — Бастьен, сюда таскай свою морду! — орал Хольд, когда нужно было помочь с бочкой. — Бастьен, — вызывал Севву чей-нибудь голос, — он там опять на лире мучается, можно его на дозор? — Принц, — бурчал кто-то из молодых, — покажи еще раз, как ты этим кривым железом руку выбиваешь. Он больше не был центром круга. Он был человеком в строю. Иногда, когда они стояли лагерем где-нибудь между холмами, он лежал на спине, смотрел на звезды и думал: «Вот сейчас я, конечно, не выкладываюсь на песок под рев толпы. Но у меня есть две рабочие руки, два клинка, мешочек с золотом и люди, которые рассчитывают, что завтра я буду жив. Неплохой список, чтобы с него отталкиваться». В такие вечера он тихо перебирал струны лиры, ловя мелодию, и шептал по-полуросличьи: — Ну что, Принц, работа без зрителей тоже считается. Главное — дошли. Остальное разберемся. И золото в мешочке, как ни странно, звенело ничуть не хуже, чем раньше — просто без сопровождающего крика «Принц Песков» сверху.

~*~

Дорога в Трактовый Перекресток тянулась, как старая рана: пыльная, кривая, бесконечная. Солнце уже клонилось к западу, но жара не спешила за ним. Последние мили отряд шел молча: лошади еле переставляли копыта, люди не разговаривали, даже Севва не подгоняла. Только позвякивали кольчуги да скрипели где-то позади телеги сопровождения. Когда впереди показались первые крыши, Торк, самый молодой, выдохнул так, будто ему простили все долги сразу: — Живые… Можно пить. — Можно пить, — подтвердила Севва, не оборачиваясь, — но сначала помыться, переодеться и не позорить меня перед местными. У меня тут репутация. — Какая еще репутация? — буркнул Гленн, вытирая пот с шеи. — Мы «Золотой Клинок», а не придворный хор. — Вот именно, — отрезала она. — Поэтому и бережем. Перекресток встретил их запахом горячего железа и дыма из трех кузниц. Два тракта пересекались крестом, будто кто-то ткнул мечом в карту. Храм Илматера стоял закрытым — жрец уехал «по делам» три месяца назад и не вернулся. Рынок сегодня был мертв, прикидывая, что лучше — ждать, пока сюда набредут караваны, или сдаться и уйти в другой город. Зато таверна «У Пыльного Осла» работала так, будто знала заранее: именно сегодня сюда свалится весь отряд «Золотого Клинка» с деньгами и жаждой. Таверна стояла прямо на самом перекрестке. Два этажа, крыша в одном месте провалилась и была залатана соломой, вывеска висела криво. Осел на ней смотрел с таким видом, будто всю жизнь мечтал стать драконом, но ему не хватило роста и терпения. Двор — широкий, вытоптанный; сбоку — конюшня, у стены — колодец. Запах — жареное сало, конский пот, старое пиво, лук, чеснок и то особое состояние воздуха, которое бывает там, где люди привыкли честно уставать и честно пить. Хозяин, Рольф, вышел встречать сам. Левая рука — деревянный крюк вместо ладони, правая — как ковш. Увидел Севву — оскалился так, что шрам через щеку растянулся до уха. — Опять ты, — прогудел он. — Я уж думал, тебя где-нибудь прикончили. — Пытались, — Севва обняла его одной рукой. — Не вышло. Дай зал, корыто горячей воды и все мясо, что есть. — Зал ваш. Вода уже греется. Мяса… — он прикинул взглядом отряд, — сколько ужрете. Отряд ввалился во двор шумной толпой. Лошади — конюхам, мешки — к стене. Доспехи кто-то снимал прямо здесь, кто-то тащил наверх, оставляя за собой мокрые следы. Бастьен стянул кирасу и сунул ее Торку; тот чуть не сел под ее весом — привык к легкой коже, а не к железу. — Принц, — крикнул кто-то сверху с лестницы, — тебе комнату с окном или без? — С окном, — отозвался Бастьен, — я привык, что на меня всегда кто-нибудь смотрит. Смех прокатился по лестнице и двору. Через час они уже были другими людьми. Волосы мокрые, рубахи чистые — насколько это вообще возможно после месяца дорог, бороды подстрижены. Кто-то даже ухитрился найти жилет без дыр. Бастьен спустился последним: темно-синяя рубаха, рукава засучены до локтя, волосы еще влажные, на шее — тонкий шнурок с медной монетой, которую ему однажды кинула девчонка на арене. Потратить не получилось — так и прижился талисманом. Лира через плечо — старая, потертая, но со свежими струнами, купленными в последнем городе за премию. Зал встретил их гулом и запахом жареного. «Золотой Клинок» занял три длинных стола, приставленных буквой П. Свечи, масляные лампы, очаг пылает; на вертеле — целая баранья нога, которую Рольф лично крутит, время от времени поливая соком. Кувшины уже стояли, кружки были полны в ожидании. Севва, как водится, села во главе — лицом так, чтобы видеть и дверь, и зал, и своих. Слева — Хольд, справа — свободно: место для тех, кто опаздывает или падает лицом в тарелку. Бастьен плюхнулся между Хольдом и Гленном. Торк уже успел подсунуть ему полную кружку. — За то, что дошли, — сказала Севва, поднимая свою. — За то, что завтра не надо вставать в четвертом часу, — добавил Хольд. — За то, что купец не обманул, — крикнули с дальнего конца стола. Выпили. Поставили кружки так, что стол глухо дрогнул. Вторую пили уже без тостов — просто потому что можно. Третью — за тех, кто не дошел в прошлый раз. Тут кто-то даже умудрился замолчать на пару ударов сердца. Бастьен откинулся на спинку лавки, смотрел, как дым поднимается к потолку, как свет от очага играет на лицах. Кто-то рассказывал, как в последнем городке чуть не женился на вдове с тремя детьми и двумя коровами. Кто-то спорил, сколько раз можно чинить один сапог, пока он не станет реликвией, а не обувью. Кто-то просто сидел, жевал и улыбался — и этого было достаточно. — Эй, Принц, — Хольд ткнул его локтем, — ты чего молчишь? — Думаю, — честно ответил Бастьен, — как бы дожить до утра, чтобы вас всех еще раз увидеть. — Вот это правильная мысль, — рассмеялась Севва. — А теперь вставай. Пора показать местным, что мы не только железом махать умеем. — Я еще третью не допил, — лениво возразил он. — Допьешь потом, — Хольд уже толкнул его в спину. — Или мы тебе отдельную бочку выкатим, если тебя унесут. Как ты любишь говорить: «делайте вид, что так и задумано». Зал ждал этого. Свои заржали, чужие подхватили, еще не зная, к чему, но уже довольные. Бастьен вздохнул, встал, взял лиру. — Если я упаду, — сказал он, перекидывая ремень через плечо и выходя на середину, — просто подвиньте меня ногой к выходу. И скажите, что я пошел за добавкой. Смех, свист, стук кружек по столешнице — сразу, дружно. Он выбрал место прямо в центре зала — между столами, ближе к очагу. Поставил ногу на лавку, проверил строй. Гул постепенно стих — сначала у их столов, потом и по залу. Остался треск поленьев, тяжелое дыхание десятков людей и густой запах жареного мяса с дымом. Первая песня должна была быть тяжелой и веселой одновременно. Он ударил по струнам — бойко, с такой дробью, что ближайшая кружка чуть не подпрыгнула. Совсем не то, что ждали от бывшего гладиатора, который иногда любил ныть баллады о чужих могилах. Уголки его губ сами по себе полезли вверх в знакомой ухмылке. Он не просто пел — он собирался выдать номер. — Ну что, — крикнул он, перекрывая пол-зала. — Песня про того, кто командует, а шишки все равно ловит первым. Кто-то хохотнул. Кто-то уже стукнул кружкой в такт еще не начавшейся мелодии. Он выдохнул и повел голос: — Предводитель всем войскам! Струны весело звякнули, подхватывая ритм. — Хай люли, хай люли, чубы да чубчики! Всем войскам! Эффект был мгновенным. Усталость, висевшая в воздухе, как пыль, на секунду поднялась и смешалась с смехом. Хольд поднял голову, брови поползли к лысине. Эррик фыркнул, опрокидывая себе в рот еще глоток. Это было знакомо — не про чужие короны, а про «своего» в плаще да с саблей. — Да он бригадный командир! — голос Бастьена пошел шире, хрипловато, но живо. — В серебре весь кирасир! Хай люли, хай люли, чубы да чубчики, весь кирасир! Он играл все разудалее. Тело само начало пританцовывать на месте, нога отбивала дробь по доскам пола. Он не стоял столбом, как приличный бард. Он ходил меж столов, разворачивался к своим, подмигивал залу, кивал тем, кто уже начинал подпевать. — На ем шлем со златым гребнем, — он залез на пустующую скамью, глядя сверху, — плащ багровый с серебром! Хай люли, хай люли, чубы да чубчики, с серебром! Хольд, к собственному удивлению, поймал себя на том, что покачивается в такт и глухо бурчит «хай люли» своим басом. За ним — Лоран. Стол «Золотого Клинка» превратился в грозную, слегка фальшивящую, но очень счастливую капеллу. — Да чо за паря, чо за бравый, — перекрикивал зал Бастьен, — сядит лихо на коне! Хай люли, хай люли! Сядит лихо на коне! Он ловил взгляды, кивал — мол, давай, подхватывай. Местные вначале смотрели с тем выражением, что бывает у людей, которых внезапно позвали в пляску, когда они еще жуют. Но уже на «тетирском на седле» кто-то начал хлопать в ладони, кто-то заерзал на лавке. Трактир «У Пыльного Осла» медленно, но верно превращался в шатер походного стана. — На тетирском на седле! — голос Бастьена почти прыгал вместе с ним. — Хай люли, хай люли! На тетирском на седле! Саблей делать хорошо! Хай люли, хай люли! Саблей делать хорошо! К этому моменту припев уже гремел с нескольких сторон. Кто-то в углу, скорее всего, даже не знал слов, но на «хай люли» попадал безошибочно. Пара местных девиц схватила друг друга под руки и закрутилась в простом, но честном танце, подолы юбок мелькали, едва не сбивая с ног какого-то торговца, который очень старался не пролить свое пиво. Когда дошли до «сам заплакал, возрыдал», Бастьен нарочно вытянул губы трубочкой, состроив такую трагическую мину, что половина стола заржала. И тут же, не давая настроению упасть, сорвался в лихой, громкий приказ: — Благодарствуйтя за службу, золотые молодца! — он почти рычал, жонглируя голосом. — Хай люли, хай люли, чубы да чубчики — молодца! Он смотрел прямо на своих — на Севву, на Хольда, на всех, кто сидел за столами. И они ревели в ответ, поднимая кружки. — Да веселитеся, робяты, — гремел он, — маево войску молодцы! Хай люли, хай люли — маево войску молодцы! Столы дрожали. Люди вставали, кто-то уже плясал в проходах, цепляясь за плечи соседей. «Хай люли!» катилось по залу волной — от передних столов к дальним. — Да поедемте, робяты, по дорогам гулятваты! — он носился по залу, как убойная мысль. — Хай люли, хай люли, по дорогам гулятваты! Теперь он уже почти не пел — он дирижировал этой шумной, захмелевшей армией. Лира бренчала, но ее почти не было слышно под тяжелым хором. — По трактам да по постоям, мед и вина попиваты! — он взмахнул рукой, как саблей. — Хай люли, хай люли, мед и вина попиваты! Мед и вина попиваты — красных девок целовать! Хай люли, хай люли, красных девок целовать! Последнее «целовать!» утонуло в оглушительном реве. Свист, стук кружек, кто-то ударил кулаком по столу так, что хлеб подпрыгнул. Кто-то захохотал до слез. Кто-то просто молча кивал, стирая ладонью влагу с глаз. Бастьен, запыхавшийся, с сияющими глазами, отдал залу лирой что-то вроде воинского салюта и сделал низкий, театрально-небрежный поклон. Пот выступил у него на висках, рубаха прилипла к спине. Он ловил воздух ртом, как после длинного боя, а вокруг гремел праздник, который он же только что и устроил. — Вот это да-а-а! — хохотал Хольд, размазывая по щеке слезу. — Вот это я понимаю песня! Про наших! Предводитель всем войскам, блин! Я чуть со скамьи не упал! — Ага, а «красных девок целовать» — это ты, Лоран, взял на заметку? — подначивал Эррик. — Сам ты красная девка, — обиделся Лоран, но улыбка не сходила с морды. Бастьен спрыгнул с скамьи, пробиваясь сквозь толпу, которая хлопала его по плечам, совала кружки, пыталась обнять. Он улыбался, отшучивался, но в глазах уже проступала знакомая усталость человека, который отдал залу все, что у него было на этот вечер. Он почти дополз до своего стола, как его снова окликнули сбоку. Седой возчик с ладонями, как лопаты, сунул ему в руку свежую, пенящуюся кружку. — За молодца! — прокричал старик. — Лихо! Бастьен кивнул, отпил. Теплое, крепкое разлилось по горлу. Взгляд сам, будто против воли, метнулся к дальнему столу. Она смотрела. Аасимарка с серебристыми волосами. Не южанка — что-то родное, амнийское, только свет в ней был слишком яркий для этого зала. И она не просто смотрела — она слушала. Все это время. В ее выразительных глазах не было пьяной разболтанности, как у многих вокруг. Было внимательное, спокойное интересное «ну-ну». Когда их взгляды встретились, она не отвела глаз. Напротив — уголки ее губ дрогнули в легкой, понимающей улыбке. Такой, как будто она оценила и песню, и то, как он ей зал раскачал. И тогда ему показалось — или не показалось? — что огонек в ее золотой сережке вспыхнул чуть ярче, а пламя свечи на ее столе дернулось и вытянулось тонким язычком, будто в такт еще не затихшему в ушах «хай люли». На секунду. И тут же стало прежним. Странно. Он моргнул, отвел взгляд. Наверное, дым. Жара. Пиво. Игра света. — Бастьен! К столу! Концерт еще не закончен! — проревел Эррик где-то за спиной. Он махнул рукой в ответ, давая знак: «Дайте перевести дух». Нужна была пауза — просто дойти до своей лавки, плюхнуться рядом со своими, допить кружку и хотя бы пару минут побыть не номером программы, а просто Бастьеном, который сегодня свое уже сделал. Он таки дополз до стола. Хольд хлопнул его по плечу так, что лира жалобно звякнула. — Можешь пить дальше, — удовлетворенно констатировал он. — Я, между прочим, только что спас этот трактир от скуки, — хрипло заметил Басти. — Мне полагается кресло и человек с опахалом. — Могу махать кружкой, — предложил Торк. — Но только пока в ней что-то есть. Кружки снова пошли по кругу. Зал шумел — но уже не тем гулом усталости, с которым они вошли, а другим, легким, разбуженным. Кто-то пытался вспомнить слова куплетов и немедленно их путал. Кто-то уже плясал в проходе, уцепившись за чьи-то плечи. Кто-то пытался залезть на стол и был стащен обратно дружным хором. Музыка не прекращалась — то кто-то стучал по столу, то местная девчонка с бубном влезала со своим «дзынь-дзынь», то паренек с лютней подбирал услышанную мелодию и пытался впихнуть ее в свои старые песенки. Басти сидел, пил, смеялся, отшучивался на подначки, но то и дело взгляд сам срывался в сторону дальнего стола. Аасимарка не растворилась в толпе. Она сидела чуть в стороне от основной драки за кувшины, боком к залу, так, чтобы видеть и стойку, и «Золотой Клинок», и дверь — привычка человека, который не любит, когда его застигнут со спины. Рядом с ней — двое: худой парень в дорожной одежде, с лицом «я все записываю, даже если у меня нет пергамента», и коренастая женщина с косой до пояса и пугающе спокойным взглядом. Но центром все равно была она. Смех у нее был заразительный — звонкий, теплый, как брызги вина из переполненной кружки. Когда она наклонялась вперед, нагрудник откровенно пытался не справиться с задачей, но держался — то ли на ремешках, то ли на личном участии богини. Кожа блестела в свете огня — не потно, а как от хорошего масла. На ключицах вспыхивали блики от тонких цепочек. — Принц, — вполголоса сказал Хольд, не глядя, — если ты будешь так на нее пялиться, у тебя глаза отсюда на пол скатятся. — Я изучаю боевую обстановку, — так же тихо возразил Бастьен. — Вон, видишь, у нее нож на бедре? Я вообще-то про нож думаю. — Конечно, — серьезно кивнул Хольд. — У меня тоже всегда так бывает. Сначала нож, а все остальное как-то… случайно примечаешь. Севва усмехнулась, не поднимая кружки: — Глаза убери, Принц. Если захочешь познакомиться — подойдешь, а не будешь сидеть, как мальчишка за забором. — А если не захочу? — лениво спросил он. — Тогда перестань смотреть, — отрезала она. — Ты людей видишь хуже, когда за одним зацепился. Он фыркнул, но кружку все-таки осушил до дна и отодвинулся от стола. — Куда? — подозрительно спросил Торк. — Дышать, — ответил Бастьен. — Не переживай, если я напьюсь до бессознательного — я это сделаю при вас. Он выбрался из-за стола, поймал взгляд Рольфа, показал кружкой: мол, еще одну — и жест в сторону двери. Трактирщик понимающе кивнул, плеснул ему полный бокал чего-то темного и крепкого. Во двор он вывалился как раз в тот момент, когда внутри начали хором орать припев к какой-то особенно неприличной песне. Ночь встретила его прохладой и запахом влажной земли. Над перекрестком висело небо — большое, звездное, без лож, без трибун. Бастьен прислонился к стене, сделал большой глоток и зажмурился от приятного тепла, которое разлилось изнутри. — Вот это да, — пробормотал он. — Зал, конечно, хорош, но улица — все равно лучше. — С улицей редко спорят, сколько куплетов ты еще должен, — согласился голос справа. Он открыл глаза. Она стояла в проеме, опираясь плечом о косяк. Свет из двери выхватывал ее контур: голые плечи, блеск металла на груди, тонкую тень от цепочки на ключице. Волосы казались почти белыми, но на самом деле в них было что-то от лунного света — не тусклый, не яркий, а живой. — Я думал, — сказал он, — что у таких, как вы, есть отдельная дверь. С золочеными ступенями, ковром и хором встречающих. — Есть, — серьезно кивнула она. — Но ее пока не достроили. Приходится пользоваться общей. Она вышла из проема на пару шагов, и уличный свет наконец поймал нормальные цвета: кожа — не фарфор, а теплый мед; глаза — не один цвет, а сразу несколько, играющих, как свет в бокале. Нагрудник честно боролся за площадь покрытия, но внимание все равно прыгало между украшенными ремнями, линией талии и тем, как на бедре лежал нож. — Ты красиво поешь, Принц, — сказала она. — И еще красивее управляешься с залом. — С залом проще, чем с мечом, — отозвался он. — Зал хотя бы не пытается оторвать тебе ноги. — Ты просто не в тех залах бывал, — усмехнулась она. Внутри как раз кто-то вдохновенно взвыл что-то про «налей еще». Она чуть повернула голову, прислушалась, улыбнулась одним уголком рта. — Айлис, — представилась она, возвращая взгляд на него. — Для друзей — Айла. Для тех, кто смотрит так, как ты, — тоже можно Айла, но аккуратно. — Бастьен, — ответил он. — Для врагов — иногда «Принц Песков». Для друзей… ну, тоже «Принц Песков», только с меньшим количеством крика. Они обменялись коротким, почти деловым рукопожатием. Ладонь у нее была теплая, пальцы — тонкие, цепкие. — Ты откуда такой шумный, Бастьен-принц? — спросила она. — Голос у тебя не храмовый, не городской. И взгляд… — она чуть склонила голову, — как у тех, кто уже стоял в круге. Или я тебя с кем-то путаю, Принц Песков? — Почти угадала, — сказал он. — Круг был с песком. Я раньше выходил в него по звонку, а уходил по состоянию переломов. — М-м, — она слегка кивнула. — Значит, все-таки не путаю. Афиши у нас дома не врали, — уголок губ дернулся. — Объясняет, почему ты так спокойно сидишь, когда вокруг орут. — А ты? — он прищурился. — Не похожа на местную. Про таких обычно говорят: «само пришло, само сияет, само к беде склонно». Она рассмеялась открыто, запрокинув голову. Огонек над дверью чуть дрогнул, будто ему тоже стало смешно. — У нас в Амне про «сияющих» любят болтать, — сказала она. — Про приличия тоже любят. Про то, что «богини хотят только скромности». — Она лениво повела плечом. — Оказалось, не все богини это подписывали. Она пошевелила плечами — движение одновременно ленивое и точное, как у кошки, которая потягивается, но в любой момент готова вскочить. — Ты светишься, — отметил он без особой пафосности. — Это я один вижу или все? — Ты имеешь в виду — вот это? — она чуть повернулась к нему боком, так, что свет скользнул по коже, выхватывая легкое, неестественное сияние, будто ее только что смыли светом изнутри. — Угу, вот это, — кивнул он. — На фоне «Пыльного Осла» выглядит как особенно наглая реклама. — У всех свои спонсоры, — пожала плечами Айла. — Кто-то ходит с гербом на плаще, кто-то — с таким вот… — она неопределенно махнула в сторону себя, — логотипом. Я — аасимар. Богиня у меня живая, шумная и очень противная тем, кто не умеет радоваться. — Звучит как плохое описание моей старой публики, — заметил он. — Только они еще любили, чтобы я падал. — Моя, наоборот, любит, когда падают в постель, а не на меч, — спокойно парировала она. — Шаресс. Он хмыкнул: — Слышал. Богиня «делайте, что приятно, и не жалуйтесь». — Это очень грубое резюме, — вздернула она бровь. — Но направление верное. Радость, наслаждение, кошки, вино, танцы, хорошие постели и те, кто умеет это ценить. И еще — ненависть к тем, кто ломает людей и делает вид, что это норма. Она сделала глоток из своей кружки — Бастьен только сейчас заметил, что она тоже вышла не с пустыми руками — и посмотрела на него поверх края. — Ты к какому лагерю относишься, Принц? — спросила она. — К тем, кто считает радость грехом, или к тем, кто ломает? — Я отношусь к тем, кто умеет считать, — ответил он. — Сколько у меня рук, ног, друзей и денег. И к вечеру очень хочется, чтобы все сошлось хотя бы по трем пунктам. Она снова рассмеялась. На этот раз — короче, теплее. — Честно, — сказала Айла. — Мне нравится. Они помолчали пару вдохов. Внутри кто-то заорал «еще по одной!» — и хор дружно ответил. Ночь только входила во вкус. — Ладно, — она чуть наклонила голову, приглядываясь к нему, как к новому виду оружия. — Раз уж мы вывалились на воздух и делаем вид, что серьезные, расскажу один секрет. — Если это секрет богини, я сделаю вид, что ничего не слышал, — предупредил он. — Чтобы меня не сожрали священные кошки. — Поздно, — фыркнула Айла. — Они уже всех присмотрели. Она на секунду отвела взгляд в сторону, будто прислушиваясь не к залу, а к чему-то внутри, потом вернулась к нему. — Однажды, — сказала она, — я так прекрасно перепилась на празднике, что даже жрецам других богов стало за меня уютно. Танцы, еда, люди, которые хотя бы на одну ночь забыли, что завтра им на войну, в трактир или к счетам. Я плясала, пела, смеялась… и в какой-то момент мир сделал вот так, — она щелкнула пальцами, — и у меня перед глазами осталась только одна картинка. Голос у нее стал чуть мягче, но без пафоса — как у человека, рассказывающего странный, но любимый сон. — Большой дом, — продолжила Айла. — Не замок, не храм — дом. Двери открыты, свет изнутри теплый, как печеный мед. Внутри — столы, еда, вино. Люди смеются, поют, дерутся подушками, целуются, ругаются, мирятся. И никто не боится. Потому что тот, кто ломает, туда не войдет — не сможет. Его развернут на пороге. Она провела большим пальцем по краю кружки. — И в этот момент, — сказала она, — она заговорила. Не голосом, а как теплое вино в голове. Но слова были очень четкие. «Воздвигни место радости, — сказала она, — где будут пиры до самого утра с богатыми яствами, ароматным вином и сладкоголосыми бардами. Место, где нуждающиеся смогут найти приют в обмен на служение мне. Ты будешь явлением моей силы и моей доброты в этом мире». Она посмотрела на него, уголки губ слегка приподняты, но в глазах серьезно. — Я проснулась под столом, — добавила она уже своим обычным тоном. — С кошкой на животе и чужим плащом на плечах. Но слова никуда не делись. — Звучит, — сказал Бастьен, — как очень… специфический план строительства. — У богинь свои архитекторы, — пожала плечами Айла. — Она дает картинку и направление. Остальное — наша проблема. Найти место. Найти людей. Найти тех, кто умеет смеяться и не давиться этим смехом. — Слышал бы это какой-нибудь лорд, — задумчиво протянул он, — немедленно решил бы, что ты собираешься строить для него крепость удовольствий. И тут же жениться. — Один так и решил, — устало хмыкнула она. — На одном пиру. Он чуть повернул голову: — О? — Сидела я, — начала она, — как приличная служительница богини радости, рядом с местным лордом. Скучала так, что готова была молиться даже Илматеру — лишь бы кто-нибудь меня уже отсюда унес. Он, набравшись, начал рассуждать с двумя командирами о тактике обороны. У бедных командиров глаза были как у твоих после десяти раундов — они хотели танцевать, а не обсуждать, сколько людей поставить на башни. — Знакомо, — кивнул Бастьен. — «Вы пришли отдыхать, но сначала отчет». — Я хотела успокоить их, — продолжала Айла, — направить разговор куда-нибудь к танцам. Чуть-чуть подтолкнула его чарами, чтобы он хотя бы перестал на них давить… и переборщила. Повесила на него покров командования. — Прекрасно, — сказал он. — Пьяный лорд с ощущением, что он — великий полководец. — Он впился в меня взглядом, — развела руками Айла, — и заявил: «Вот! Вот кто понимает оборону! Лучшая главнокомандующая на всем свете!» — Она изобразила торжествующий мужской бас. — Потом, естественно, встал на одно колено, ткнулся лбом мне куда-то в грудь и предложил руку, сердце и половину своих земель. Бастьен закашлялся от смеха, едва не расплескав напиток. — И что ты? — Сначала сняла заклинание, — вздохнула она. — Потом его унесли. Утром я аккуратно объяснила, что это была ошибка, я ничего умного про стены не говорила и вообще плохо разбираюсь в катапультах. Но он теперь мне пишет. Письма, подарки. «Моя лучшая главнокомандующая, прошу вас, передумайте». — Ну… — протянул он. — На худой конец у тебя есть запасной вариант: если все совсем пойдет плохо, всегда можно выйти замуж за человека, который считает тебя лучшим военачальником на континенте. — Спасибо, — сухо сказала Айла. — Я еще не настолько отчаялась. Они оба засмеялись. Внутри кто-то завел новый припев, на этот раз совсем уж неприличный. — Ладно, — сказал Басти. — История про лучшую главнокомандующую записана. Есть еще что-нибудь из серии «как богиня решила, что я справлюсь»? — Есть, — протянула она. — «Как я влетела в громового тигра, чтобы он не растоптал мне праздник». — Уже нравится, — честно признался он. Она на секунду прикрыла глаза, словно снова слышала тот самый рев. — Было мне тогда лет восемнадцать, — начала Айла. — Первый праздник, который я сама устроила — в честь полнолуния. Берег Эсмел, костры, барды, светлячки, люди танцуют, пьют, целуются в кустах. Все идеально. — Звучит прилично, — кивнул он. — И тут, — продолжила она, — с леса как рявкнет. Не просто зверь, а громовой тигр, обезумевший. Его гром и молнии в голове так били, что он сам себе мозги сжигал. Люди в панике: одни к воде, другие к лодкам, третьи к богам. — И ты, конечно, пошла ему объяснять, что так себя вести нехорошо, — предположил Басти. — Ну да, — пожала плечами Айла. — Я же молодая, умная и пьяная. Раскрыла крылья, рванула ему навстречу, связала нас аурой… и чуть не свихнулась от боли. Там внутри был сплошной гром. Я смогла только одно — притормозить его и выключить эту пытку. Она чуть улыбнулась. — В итоге он навалился мордой мне в колени, искрил, как испорченный артефакт, и уснул. А я сидела и гладила его, как большую кошку. Люди подходили по одному, думали, что он их сейчас всех сожрет — а он просто тихо сопел. — И? — спросил Бастьен. — И не ушел, — развела руками Айла. — С того дня таскается хвостом. Я не хозяйка, мы… скорее, договорились. Я успокоила его гром, он перестал хотеть умереть и всех убить. А он теперь время от времени спасает мне жизнь и пугает идиотов. Зовут Саргон. — Пф, — фыркнул Басти. — С таким именем он у нас долго не протянет. Будет Сережа. — Он тебя когда-нибудь лизнет молнией, — предупредила она. — И будешь знать, как Сережу переименовывать. — Если он меня лизнет молнией и я выживу, — серьезно сказал Бастьен, — я согласен на любое имя. Они снова рассмеялись. Смех лег но легко — как пена на пиве, ни на секунду не заглушая ощущение, что под этим всем у обоих есть что-то потяжелее. Пара вдохов прошла в тишине. Он посмотрел вверх — на черное небо, на едва заметный дым из трубы. — Знаешь, — сказал он, — дом, про который ты говорила… звучит не как храм и не как кабак. Звучит как место, куда можно вернуться и не думать, кому ты сегодня должен жизнь. — Именно, — тихо ответила Айла. — Я его пока только во сне видела. Но он меня не отпускает. — Удобно, — вздохнул он. — У кого-то богиня требует стоять по стойке «смирно», у кого-то — строить дом, где всегда праздник. — Не обманывайся, — хмыкнула она. — Праздник — это тоже работа. Но да, мне повезло. — Тебе и богине, — уточнил он. — С таким подрядчиком. Она улыбнулась глазами: — Ладно, — вытянула она слова, разглядывая его так, словно оценивает лошадь на ярмарке. — Считай, что ты мне понравился. Как человек, который умеет поднять зал и при этом не теряет счет своим конечностям. Опасное сочетание. — Обычно после таких фраз люди добавляют: «держись от меня подальше», — заметил Басти. — Наоборот, — ухмыльнулась Айла. — Если завтра «Золотой Клинок» двинется дальше по тракту, очень может быть, что я двинусь в ту же сторону. Чисто совпадение. — У нас, между прочим, правила, — лениво отозвался он. — Не подбирать по дороге сияющих, шумных и подозрительно симпатичных. Они потом не отваливаются. — Ой, Принц, — махнула она рукой. — Если бы ваша артель не хотела, чтобы к ней липли, вы бы не таскали с собой такого певца. Считай, что я еще одну песню заказала — подольше. Из двери высунулась голова Торка: — Принц! Если ты там умер — моргни два раза! Севва сказала, что без тебя пить все равно будем, но она сначала проверит! — Живой! — отозвался Бастьен. — Иду! Торк исчез, дверь хлопнула, хохот и гул снова стали плотнее. Айла допила свою кружку до дна, легко взяла его за запястье и посмотрела прямо: — Пошли, Принц, — сказала она. — Покажешь мне своих поближе. А то я собираюсь к вам прицепиться хотя бы на один вечер, надо понять, к кому именно. — Опасный эксперимент, — буркнул он. — Вдруг мы тебе не понравимся. — Не верю, — хмыкнула она. — Но если вдруг — у меня есть богиня, которая очень любит, когда скучно не бывает. Выживу. Она первой шагнула обратно — в свет, в шум, в гул. Бастьен на секунду задержался на пороге, оглянулся на темный перекресток, на небо, на тихую улицу. «Дом, — вспомнились ее слова. — Большой дом, где никто не боится». Он усмехнулся сам себе, вздохнул и пошел следом — туда, где его уже ждали свой стол, своя кружка, новая знакомая с глазами, как свет от свечи в вине, и ночь, которая только набирала обороты. Айла, как-то совершенно естественно, «прибилась» к их столу — пододвинули Хольда, сдвинули кружки, нашли ей место между Бастьеном и шумом. Она смеялась с их шуток, перебрасывалась историями, цепляла локтем Принца, когда тот пытался уйти за добавкой. И с этого момента оторвать ее от «Золотого Клинка» в тот вечер было уже совершенно невозможно. Басти, впрочем, и не пытался. Айла обосновалась так, словно всегда здесь сидела: пододвинула к себе кружку, закинула ногу на ногу, локтем оперлась о спинку лавки. Пара фраз — и Торк уже смотрел на нее, как на живое воплощение всех бардовских песен сразу. Пара шуток — и даже угрюмый Гленн усмехнулся, пряча улыбку в кружку. — Это тот самый лорд, — возмущенно рассказывала она через полчаса, живо жестикулируя, — который на полном серьезе предлагал мне половину своих земель, стоя на колене и держа голову у меня вот тут. — Она ткнула пальцем себе куда-то в вырез. — И все потому, что я случайно сделала его самым главным командиром в его собственных мыслях. — Неплохая тактика, — задумчиво сказал Хольд. — У нас бы так половина начальников сгорела со стыда. — Или женились бы на первом встречном, — добавил кто-то с дальнего края стола. — А что, — фыркнул Басти, — запасной план всегда нужен. Если жизнь пойдет совсем наперекосяк, выйдешь замуж за человека, который считает тебя лучшим военачальником на континенте. — Спасибо, — сухо отрезала Айла. — Я еще поборюсь за право не выходить замуж за клиентов. Смех покатился по столу. Потом был рассказ про громового тигра. — Он ревет, искрит, бежит, — объясняла она, изображая лапы руками. — Все орут, бегут к воде, к лодкам, к богам. А я, восемнадцатилетняя дурочка, думаю: «ну это же просто кот, которому больно». — Она развела руками. — Влетела ему навстречу, связала наши головы… и поняла, что у него вместо мыслей — сплошной гром. — И ты… — осторожно начал Торк. — Я просто заглушила ему гром в голове, — пожала плечами Айла. — Он упал мне под ноги, искрит, трясется, но не хочет больше никого убивать. С тех пор не отстает. — Саргон, — уточнил Бастьен. — Для друзей — Сережа. — Если он тебя когда-нибудь лизнет молнией, — предупредила она, — и ты выживешь… можешь звать его хоть Пупсиком. — Сережа звучит грознее, — серьезно сказал Хольд. — Для тигра самое то. Стол гудел. Кто-то уже требовал подробностей: какого цвета тигр, правда ли он шипит, если его трогать за усы, и можно ли его привезти, чтобы стража города перестала строить из себя страшных. Севва молчала, слушала и время от времени бросала на Айлу тот прищур, которым обычно мерила людей перед тем, как брать в дело. — Ты часто так, да? — спросила она наконец. — Сначала праздник, потом гром, потом тигр, потом богиня? — Иногда порядок меняется, — честно призналась Айла. — Но в целом да, примерно так. — Понятно, — кивнула Севва и подняла кружку. — Ну что, «Золотой Клинок», за нашу сегодняшнюю находку? — За сияющую проблему, — немедленно уточнил кто-то. — За сияющую проблему, — согласилась она. Кружки стукнулись. Где-то к глубокой ночи Бастьен поймал себя на том, что уже перестал понимать, в какой момент Айла стала «своей». Она спорила с Хольдом о стоимости охраны каравана, рассказывала Торку, как правильно флиртовать и не умереть, слушала истории про арену, не задавая лишних вопросов, смеялась так, будто ей правда было хорошо — не из вежливости. Когда он в очередной раз вернулся со стойки с кувшином, Айла, не глядя, привычным жестом взяла у него одну кружку и поставила перед Хольдом. — Ты поздно тормозишь, — объяснила она. — Я уже запомнила, кто тут сколько пьет до того, как начинает петь неприличные баллады. — Это важное стратегическое знание, — серьезно согласился Бастьен. — Оставим ее себе. — А кто тебя спрашивал, Принц, — отмахнулась Севва. — Она сама, по-моему, уже решила. Ночь медленно истончалась: песни становились тише, шутки — мягче, смех — более хриплым. Кто-то сползал под стол, кто-то засыпал, обняв кружку. Рольф полусидел у стойки, клевал носом и выглядел человеком, который уже давно мысленно считает выручку и жалеет, что вторую такую ночь его сердце не выдержит. К моменту, когда Севва наконец поднялась и объявила: — Все, дети, по комнатам. Завтра выезд. Кто проспит — едет в телеге с квашеной капустой. — Я с вами, — зевнула Айла, даже не делая вид, что спрашивает. — В капусту не хочу. — Это еще обсудим утром, — проворчала Севва. Но назад ее уже не отправила. Бастьен, поднимаясь по лестнице, поймал странную мысль: «Ну вот, — сказал он себе. — Кажется, к нам прицепилась богиня. В очень… удобной оболочке». Мысль была приятной. И достаточно опасной, чтобы под нее уснуть с улыбкой. На утро, Айлис взяли в отряд. Никто не спорил.

~*~

К тому дню, когда к «Золотому Клинку» пришел гонец с синей печатью и важным видом, Айла уже успела превратиться для артели во что-то среднее между талисманом, священником и стихийным бедствием. Она молилась — так, что после ее молитв люди становились чуть спокойнее и сильно наглее. Лечила — ругаясь, но аккуратно. Танцевала — так, что даже самый мрачный ветеран вспоминал, что у него есть ноги и кое-что между ними. И разговаривала с богиней — по ее словам, примерно в тон старой подруге, которой снова принесли какую-то глупость. Севва ворчала, что «сияющие проблемы» цепляются к ним, как бурьян к сапогам. Но из контракта в контракт Айла просто шла рядом: в дозорах, у костра, в палатке, откуда по ночам доносился ее смех и Бастьенов хрипловатый голос под лиру. Письмо вскрывали вечером, при свете двух ламп и одного подозрительно дорогого кувшина. Севва сидела во главе стола, рядом — Хольд, Гленн, еще пара старших. Бастьен прислонился к стене, раскачивая стул на двух ножках, Айла устроилась на подоконнике — босые пятки на камне, кружка в руках. Печать была тяжелая, с гербом, который знал только Хольд. — Дом Ралмир, — пробурчал он. — Это там, где двое кузенов и один трон на всех. — Не один трон, — уточнил Гленн. — Один престол, две армии и три оскорбленных тети. — Чудесно, — сухо сказала Севва. — Читай. Хольд прочел. Письмо было вежливым, длинным и пахло деньгами даже с расстояния. Дом Ралмир приглашал доблестную артель «Золотой Клинок» стать «опорой правого дела» в одном «скорбном, но неизбежном споре о наследии». Обещались ставки, пай в добыче, премии за знамена, головы и «иные убедительные аргументы». — «Гарантируем честное отношение и своевременную оплату», — дочитал Хольд и поднял бровь. — Наемника еще никто не обманул этой строкой, да? — И «полнейшее доверие в вопросах тактики», — добавил Гленн. — Пока мы делаем то, что скажет заказчик. Басти потянулся к кувшину: — Ну, звучит как классическая семейная ссора на почве: «кто будет сидеть на подушке, пока остальные лежат под землей». Айла, болтая ногой, склонила голову: — Оплата… щедрая, — заметила она. — На такую сумму можно устроить праздник на неделю. Или три кампании. — На такую сумму можно отстроить половину крепости, — ответила Севва. — Вопрос — чьей. И чьими костями. Она еще раз просмотрела письмо, задержалась на строке про «примерный срок кампании», и чуть скривилась. — Нам не хватит людей, — сказала она наконец. — Под такое дело — точно. У нас нет тяжелой пехоты, нет своих магов, кроме парочки самоучек, и половина молодых еще думает, что стрелы в них летят «куда-то в сторону». — Можно набрать, — осторожно предложил Хольд. — Дослужившихся отпускать не будем, возьмем еще два десятка верстких, поучим месяца три… — И встанем между двумя ветвями одного дерева, — перебила Севва. — Если одна сломается — нас закопает второй. Если обе устоят — нас постараются забыть, как неудобное напоминание. Мне не нравится, когда нас зовут «опорой правого дела», не назвав, какое именно дело правее. Она бросила письмо на стол, как кость. — Ответ — «пока нет», — сказала Севва. — Нам нужно добрать людей, проверить молодняк в деле, а не сразу бросать их под знамена чужих теток. Попросим время. Если они действительно так хотят нас нанять — подождут. — Подождут, — кивнул Хольд. — А если нет… — Значит, найдут других, — пожала плечами она. — И те лягут вместо наших. Все немного помолчали. В комнате пахло воском, вином и чем-то еще — тяжелым, теоретически золотым. Бастьен откинул голову к стене. — Знаешь, — сказал он лениво, — после арены у меня был список вещей, которыми я точно не хочу заниматься. На первом месте — умирать за чужие ставки. На втором — умирать за чужое наследство. На третьем — умирать за чужую честь. Все остальное, в общем, обсуждаемо. Айла хмыкнула: — А жить за чужие деньги? — Жить за чужие деньги — моя любимая благородная традиция, — серьезно ответил он. — Вопрос, где и как. Севва посмотрела на него чуть дольше, чем на остальных. — У тебя, Принц, контракт заканчивается через две луны, — напомнила она. — Будем продлевать — обсудим, зачем и на каких условиях. Но вот под это… — она кивнула на письмо, — я тебя не подпишу, даже если ты сам попросишься. — Так ты меня еще и бережешь, — удивился он. — Я растрогаюсь сейчас. — Не бережем, — буркнул Хольд. — Просто ты нам нужен живой и с языком. Кто еще будет объяснять молодым, почему они идиоты? Про «Пограничье» они услышали через неделю. Не из писем с гербами — из разговоров у стойки. Трактир был другой, город — другой, артель — та же самая. Вечер, шум, запах жареного. Бастьен сидел у стойки, лениво перебирав струны — не ради песни, а чтобы пальцы не скучали. Айла, рядом, балансировала на высоком табурете, как кошка на перилах. С другой стороны стойки двое торговцев спорили — громко, с жестами, по принципу «кто перекричит, тот и прав». — Говорю тебе, — хрипел первый, толстый, с лицом «я видел слишком много пошлин», — там пустые земли. Пустые! Между заставами! Корона сама кричит: «идите, ставьте палисады, гоните нечисть, держитесь год — и бумага ваша». Грамота, печать, земля. Хоть баронство сколоти, если живым останешься. — Земля, на которой за ночь может вырасти дракон, — язвительно ответил второй. — Или орда. Или чума. «Пограничье» это не «пустые земли», а «край карты, где у писаря рука дрогнула». — Ага, — не без интереса сказал Бастьен. — Край карты. Айла, не отводя взгляда от своей кружки, чуть улыбнулась: — Люблю, когда у писаря рука дрогнула. Там обычно и начинается самое веселое. Первый торговец, уловив заинтересованный взгляд, тут же повернулся к ним: — Вы же наемники? Видно же. Вам туда прямая дорога. Там, говорят, кому-то чуть ли не герцогство пообещали — приноси, мол, порядок и отчет, и вот тебе титул, вот тебе земля, вот тебе проблемы. — И чудовища, — мрачно добавил второй. — И мародеры. И старые проклятия, про которые все забыли. — Ну, — задумчиво произнесла Айла, — дом на краю карты звучит честнее, чем замок посреди междоусобицы. — Дом? — переспросил Бастьен. Она повела плечом: — Помнишь, я тебе рассказывала. Про дом, который не храм и не крепость. Где никто не боится, а тех, кто ломает, разворачивают на пороге. — Помню, — сказал он. — Я тогда решил, что это очень красивый сон. И очень опасный. — Так вот, — вздохнула она, — дом не строится сам собой. Нужна земля. Место. Лучше там, где нет слишком много тех, кто уже считает все своим. Она постучала ногтем по дереву стойки, как будто это и была та самая карта. — А Пограничье, — добавила Айла, — звучит как место, где еще можно успеть засунуть в мир собственный кусок радости, прежде чем его поделят скучные люди. Бастьен некоторое время молчал. В голове неторопливо крутились слова: «место, куда можно вернуться», сказанные им тогда, у «Пыльного Осла». — Мое время с «Клинком» все равно поджимает, — сказал он наконец. — Еще пара месяцев — и я свободен, как дурная песня. Если я останусь — подпишусь на новые контракты. Если уйду — вопрос: куда. Он качнул кружку, глядя на свет, в котором кружились крошки и пена. — А тут, — продолжил он, — нам предлагают край карты. Землю, где, возможно, я наконец перестану спать, считая чужие головы, а начну считать свои стены. И твои столы. — И мои постели, — невинно уточнила Айла. — И твои постели, — согласился он. — В целях священного дела, конечно. Они переглянулись. Взгляд у нее был серьезный, несмотря на улыбку. — Ты реально готов уйти? — тихо спросила она. — От артели, от денег, от относительно понятных проблем… ради кусочка неизвестной грязи, на котором еще неизвестно, выживаем ли мы? — Я уже уходил, — спокойно ответил он. — С арены — в наемники. Из клетки — в мир, где меня могли убить не по расписанию, а в любой момент. И ничего, жив пока. Один раз — трудно. Дальше — привычка. Он усмехнулся: — К тому же, — добавил Бастьен, — если я туда не пойду, меня всю жизнь будет мучить вопрос: «а вдруг там получился бы нормальный дом». Айла посмотрела на него чуть в сторону, как будто пробовала вкус решения на язык. — Ладно, — сказала она. — Тогда давай так. В Пограничье попробуем вытащить из мира один честный дом. Если получится — будет куда возвращаться. Если нет… — она пожала плечами, — ну, мы хотя бы будем знать, что попытались. — Договор, — кивнул он. Они чокнулись кружками — не громко, но так, как чокаются, когда подписывают то, что потом уже не разворачивают. Разговор с Севвой занял меньше времени, чем Бастьен ожидал. Они сидели в ее палатке над картой: на одном краю — знакомые дороги, на другом — пустое место, где вместо названий были только пометки вроде «старые руины», «болота» и «спросить у местных». — Пограничье, — повторила она, слушая его. — Земельные грамоты, караулы, чудовища, старые проклятия. Ты умеешь выбирать направления, Принц. — Я последовательно избегаю простых путей, — кивнул он. — Простые пути обычно ведут обратно на арену. Севва молча перебирала маленькие деревянные фишки на карте — значки их отряда. Потом одну, с отметкой «BP», сдвинула чуть в сторону — туда, где карты уже кончались. — Контракт у тебя заканчивается через полторы луны, — напомнила она. — Я рассчитывала предложить тебе еще один. На наших условиях — не на условиях Ралмира. Но уговаривать не буду. Твои ноги — твои дороги. — Я, если честно, тоже рассчитывал, — признался он. — Но потом кто-то рассказал мне про дом, где никто не боится. — А, — фыркнула Севва. — Шаресс прислала тебе миссионера. — Скорее миссионерка прислала мне богиню, — возразил он. Они оба улыбнулись. — Не держишь зла? — спросил он, уже серьезно. — За что? — удивилась она. — За то, что человек с головой и руками хочет сам решать, куда их прикладывать? Я бы обиделась, если бы ты остался из-за привычки. А так… — она подалась вперед, локтями на стол, — слушай внимательно, Принц. Он кивнул. — Во-первых, — загнула палец Севва, — ты не вычеркиваешь «Золотой Клинок» из своей жизни. Услышу я, что ты где-то там на краю карты тонешь в собственных подвигах — если смогу, вытащу. Мы не храм, но своих не бросаем. — Принято, — кивнул он, — если что случится с вами — шлите гонца, и я приду. — Спасибо. Во-вторых, — второй палец, — не тащи туда полный дурдом. — Она посмотрела на него строгим взглядом. — Я понимаю, ты и так — ходячий фестиваль. Но Пограничье — это не только приключения. Там люди жить будут, если у тебя все получится. Значит, думай не только о песнях. — Попробую, — сказал он. — Обещаю хотя бы иногда думать о крышах и заборах. — В-третьих, — третий палец, — вот. — Она достала из мешочка маленький медный жетон с выбитым клинком и числом. — Наш знак. Покажешь его кому-нибудь из старых наемников — поймут, что ты не просто бродячий певец, а человек, за которого спросить могу я. Иногда это помогает. Он взял жетон, повертел между пальцев. Медный, простой, но тяжелел в ладони как что-то настоящее. — Спасибо, — тихо сказал он. Севва пожала плечами: — Спасибо скажешь, когда построишь свой дом и доживешь до того, как я к тебе приеду ругаться на цены в твоем кабаке. — Будет скидка для ветеранов, — заверил он. — Еще чего, — фыркнула она. — Полную цену заплачу. Чтобы ты знал, что не зря выжил. Они оба поднялись. Он протянул руку — по-деловому, как между командирами. Она руку пожала, потом, не выдержав, дернула его ближе и коротко обняла. — Глупый ты, Принц, — сказала Севва ему в плечо. — Но наш. — Еще какое-то время, — согласился он, обнимая в ответ. — Пока не уйду портить Пограничье. — Портить Пограничье — это, между прочим, святое дело, — проворчала она и отпустила. Утром их провожали без строевого парада, но с привычным шумом. Кони были навьючены, седла проверены. Айла сидела в седле своего тигра, как будто уже родилась, сидя на нем; плащ отбрасывал светлые блики, как вода. За ее спиной — аккуратно привязанный дорожный сундук, в котором, если верить ей, половина принадлежит богине. — Если ваша богиня начнет присылать требования по снабжению, — предупредил Хольд, — мы сделаем вид, что не знаем дороги. — Она присылает только намеки, — заверила Айла. — А с намеками я разберусь сама. Торк вертелся вокруг коня Бастьена: — Ну вы же ненадолго? — спрашивал он в третий раз. — Ну правда же ненадолго? — Смотря, что такое «надолго», — ответил тот. — Если очень повезет — лет на двадцать. Если нет — увидимся раньше. — Не смешно, — буркнул Торк и, скрывая влажные глаза, с силой затянул ремень на седлах. Гленн протянул Бастьену небольшой сверток. — Травы, — коротко сказал он. — От ран, от головы и от похмелья. Не перепутаешь — все подписано. — Особенно похмелье, — кивнул Басти. — Этот пункт я уважаю. Севва стояла чуть в стороне, опираясь на копье, и смотрела на них прищуром, в котором мешались забота и привычка отпускать. — Ну что, — сказала она. — Контракт твой истек. Новый не подписали. Дальше ты сам себе хозяин. — Это страшнее, чем любая война, — вздохнул он. — Но ладно, попробуем. — Если встретишь кого-то, кто будет говорить от моего имени, — добавила она, — сначала спроси у него пароль. — Какой? — оживился Бастьен. — «Где наша скидка?» — мрачно сказала Севва. — Если не ответит — бей. Все засмеялись. Смех был коротким, но честным. Айла наклонилась в седле и, не особенно стесняясь, чмокнула Севву в щеку. — Не сомневайся, капитан, — сказала она. — Если мы там, на краю карты, что-нибудь интересное устроим — ты об этом узнаешь одной из первых. Для тебя всегда найдется стул, кружка и пара грозных тигров в углу. — Еще одна «сияющая проблема», — вздохнула Севва. — Ладно. Ступайте уже, пока я не передумала и не записала вас обратно. Они тронулись. Город остался за спиной — с его стенами, воротами, знакомой суетой. Дорога впереди тянулась узкой полосой, и где-то там, дальше горизонта, карта кончалась. Начинались приписки, чужие страшилки и очень реальные опасности. — Ну что, — сказал Бастьен, когда стены стали меньше, чем его большой палец. — Поехали строить дом, которого еще нет? Айла прищурилась, глядя туда, где небо сливалось с землей. — Поехали, — ответила она. — Давай хотя бы сначала до первой таверны доедем, — предложил он. — А уже потом будем героически выживать. Они поехали дальше — вдвоем, с богиней, громовым тигром, и с артелью за спиной, которая, как бы ни ворчала, все равно считала их «своими». Где-то далеко впереди, за краем аккуратно нарисованных карт, их ждали новые контракты, новые войны и тот самый дом, который пока существовал только в чьей-то голове и в упрямой воле богини радости.