Лёд в бокале

— Джин? — Голос Хосока в трубке прозвучал не просто удивлённо, а даже сбившись с привычного, слегка насмешливого тона. — Ой, прости, Сокджин. Это… неожиданно. С вами всё в порядке? С тобой и Тэхёном? — В его интонации сквозил неподдельный, быстрый как молния, страх. — С нами всё отлично, — отрезал Джин, но его обычная грубость была приглушена тревогой. — А вот что с Чонгуком? Тэхён тут на грани. Этих слов было достаточно. Рука Тэхёна, холодная и влажная, выхватила телефон у друга. Он прижал аппарат к уху так сильно, что хрустнул пластик. — Господин Чон, — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. Он не знал, как обращаться, какие слова подобрать. Все социальные ширмы рухнули, обнажив голый, дрожащий от ужаса вопрос. — По телевизору… сказали, что он… что состояние стабильное. Это… это из-за меня, да? Этот урод, Кан… он напал из-за меня? Последние слова сорвались на полтона выше, превратившись почти в вопль. Тэхён слышал, как его собственное дыхание хрипит в трубку, как трясутся губы. Он ждал ответа как приговора. На той стороне наступила короткая, тяжёлая пауза. Потом Хосок заговорил, и его голос стал тихим, приглушённым, но в нём появилась странная, едва уловимая нота надежды. — Тэхён… То, что ты следишь за новостями о нём… это, наверное, единственный проблеск света для него за все эти недели. Я не могу говорить по телефону. Он ещё больше понизил голос, почти до шёпота, и в этом шёпоте слышался фон: тихий, мерный писк какого-то аппарата и шуршание одежды. — Я не могу обсуждать состояние моего друга по телефону, вокруг капельницы, мониторы. Слова «капельницы» и «мониторы» ударили Тэхёна с физической силой. Весь мир сузился до этих двух слов. — Он… он под аппаратами? — прошептал Тэхён, и его глаза, огромные и полные ужаса, уставились на Джина, будто ища подтверждения кошмару. — Насколько всё серьёзно? В трубке внезапно послышалось шипение, обрывки чьих-то голосов, быстрое шуршание, будто телефон прикрыли ладонью. — Хосок, Хосок… — донёсся отдалённый, строгий голос, — не смей... И связь оборвалась. Резко, беспощадно. В ушах Тэхёна зазвенела оглушительная, паническая тишина. Но она длилась всего три секунды. Телефон в его руке дрогнул, издав тихий сигнал о сообщении. На экране горело имя «Хосок». Текст был лаконичным и простым. «Частная клиника «Сеульская башня». Через час. Второй этаж, палата 209. Вызови меня у ресепшн. Не афишируй к кому ты, избегай репортёров. Жду». Следом пришла геолокация с точным адресом и даже схемой здания, где красным флажком была помечена нужная палата. — Пфф, выпендрёжник, — фыркнул Джин, листая карту, но в его голосе не было прежнего раздражения, только внимательность. — Как будто мы в каменном веке, карты по навигатору не откроем. Но Тэхён его уже не слышал. Он метнулся к прихожей, судорожно натягивая на ногу кроссовок. Шнурки он не развязывал, а просто с силой затолкал ногу внутрь, не обращая внимания на боль от передавленных пальцев. Концы шнурков болтались, он грубо запихнул их за язычок, его руки тряслись так, что он не мог завязать простой узел. — Я с тобой, — твёрдо заявил Джин, вставая и громко чихая. Тэхён поднял на него взгляд. В его глазах бушевала буря из страха, вины и отчаянной решимости. — Куда ты?! У тебя температура! Ты в лихорадке! — Какая лихорадка, всего 37,2! Не сдохну, не надейся, — проворчал Джин, уже натягивая поверх своего растянутого светера первую попавшуюся куртку Тэхёна, которая висела на вешалке. — Я тебя одного к ним не отпущу. Ни за что. Вместе влетели, вместе и вылетим. Или… во всяком случае, разберёмся. Его голос был хриплым от болезни, но в нём звучала сталь. Без лишних слов, через пять минут они уже сидели в такси. Машина резко рванула с места, унося их в потоке Сеула к высокому, строгому зданию клиники. Такси резко остановилось у ворот клиники. Здание, похожее на ледяной кристалл из стекла и стали вызвал у омег тихий ужас. Тэхён выскочил первым, не дожидаясь друга, и устремился к массивным автоматическим дверям. Джин, споткнулся и чуть не упал, едва поспевая за ним, но не отставал ни на шаг. Внутри пахло антисептиком и гнетущей тишиной, которая бывает только в местах, где борются со смертью. Яркий свет освещал полированные полы и белые стены. У стойки администратора никого не было, и Тэхён в панике уже хотел броситься искать дорогу самостоятельно, но его остановил знакомый голос. — Я здесь. Хосок вышел из тени высокой фикусовой композиции. Он выглядел не как обычно, было понятно, что он провёл несколько тревожных часов. Его дорогой пиджак был скомкан, рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Его взгляд мгновенно нашёл Тэхёна, пробежался по его бледному, испуганному лицу, затем перешёл на Джина. У Хосока дрогнула бровь, а губы украсила нежная улыбка. — Идёмте, — коротко бросил он, не задавая лишних вопросов. Он повёл их не к лифтам на виду, а по боковому коридору к служебному лифту, который открылся по его карте-пропуску. Кабина плавно понесла их наверх. В тесном пространстве повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только прерывистым дыханием Джина. Тэхён стоял, вцепившись в поручень, его костяшки побелели. Он не спрашивал. Боялся услышать ответ. Двери открылись в длинный, бесконечный на вид коридор, освещённый приглушённым светом. Тут был странный металлический запах, от которого у Тэхёна свело желудок. Хосок шагал быстро, его шаги были неслышны на мягком покрытии. Он остановился у двери с номером «209». Он обернулся к ним. Его лицо в тусклом свете выглядело резким, почти суровым. — Джин, — тихо сказал Хосок. Его взгляд остановился на омеге. — Войти может только один. Так что ты останешься здесь. — Чуть позже, уже обращаясь к Тэхёну, добавил, — Чонгук в сознании. Всё увидишь сам. Он сделал шаг в сторону, освобождая подход к двери. Тэхён замер перед дверью. Вся его дрожь, весь страх, вся ярость и боль последних месяцев сконцентрировались на ручке двери, за которой лежали все его сомнения и страхи. За ней лежал человек, который украл у него всё, а потом, ценой собственной крови, возможно, попытался искупить свои поступки. За ней лежала правда, от которой некуда было бежать. Он почувствовал, как горячая, влажная ладонь Джина легла ему на плечо, сжимая его в молчаливой поддержке. Тэхён не мог решиться. Его пальцы дрогнули в сантиметре от ручки. Воздух вокруг сгустился, наполнившись гулом собственного сердца в его ушах. Он боялся. Боялся то, что увидит. Боялся встретиться с глазами того, кого он приказал себе ненавидеть, но о чьём дыхании теперь молился, сам того не осознавая. Он задержал дыхание. И нажал на ручку. Дверь беззвучно подалась, и Тэхён вошёл. Его взгляд, острый и полный страха, метнулся к кровати и... застыл. Чонгук полусидел на подушках, бледный, как больничная простыня. Перевязанный торс, капельница, в которую входила игла. Синяки под глазами были огромные, говорящие не только о физической боли, но и о нервном истощении. Он осунулся, щёки ввалились, резкие скулы проступили ещё острее. Он что-то сосредоточенно смотрел на экране ноутбука, кусая до крови нижнюю губу. — Хосок, я же просил. Уезжай домой. Со мной всё в порядке, — голос Чонгука прозвучал хрипло. Он поднял голову. И замер. Время остановилось. Палата была больше похожа на номер-люкс в пятизвёздочном отеле, чем на больничную комнату: панорамное окно с видом на суетливый город, мебель из тёмного дерева и кожи, даже картина в стиле абстракционизма на стене. Но ни мебель, ни цветы в вазе не могли скрыть главного: запаха антисептика и тихого гула клиники. — Привет, — прошептал Тэхён, и слово застряло у него в горле. — Выглядишь… не очень. Чонгук резко захлопнул ноутбук. В его глазах мелькнула паника, а затем безумная надежда. Он попытался резко вскочить, но движение было грубой ошибкой. Его лицо исказила гримаса острой, режущей боли. Он тихо застонал и рухнул обессиленно обратно на подушки. — Я… я просил Хосока никому не говорить, — выдавил он, закрывая глаза. — Прости, если он тебя напрасно потревожил. Со мной всё… хорошо. Тебя не надо было беспокоить. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. — Мне… уйти? — спросил Тэхён, но его тело уже действовало наперекор словам. Он придвинул к кровати тяжёлое кожаное кресло и опустился в него, ощущая холод кожи сквозь тонкую ткань джинсов. — Нет! — откликнулся Чонгук слишком быстро. Он открыл глаза, и теперь его взгляд уже не отрывался от Тэхёна. Он пил его глазами, с болезненной жадностью утоляя двухмесячную жажду. — Останься. Он смотрел, и в его взгляде была такая тоска, что у Тэхёна свело живот. — Ты изменился, — спокойно сказал Чонгук, и его глаза, словно пальцы, ласково скользили по каштановым прядям, по бледной коже, по знакомым, таким родным чертам. — Тебе идёт, ты… ты невероятно красивый и милый. — Не могу сказать того же о тебе, — бросил Тэхён, но это была плохая, прозрачная ложь. Он тоже не мог оторвать взгляд. Красив, как же он был красив. И Тэхён скучал. Боже, как же он скучал по этому лицу, по этому взгляду. Ему дико хотелось протянуть руку, коснуться, убедиться, что это ему не сниться. — Что с тобой? — Тэхён кивнул на забинтованную грудную клетку, где на белых бинтах уже проступало алое пятнышко. — Нож. Ударил исподтишка, — Чонгук говорил ровно, без прикрас. Врать больше не было смысла. Эта встреча — подарок судьбы, возможно, последний шанс, и он не собирался тратить его на ложь. — Застал врасплох. — Это… из-за меня? — голос Тэхёна дрогнул. Его рука сама потянулась вперёд, желая коснуться, погладить, унять боль, но замерла в сантиметре от окровавленного бинта. — Нет. — Чонгук покачал головой. — Неудачная попытка переговоров. Кан Вон Шик решил, что прошлые уроки прошли для него недостаточно убедительно. Ошибся. Он говорил спокойно, но в каждой фразе чувствовалась глыба невысказанного. Он не оправдывался. — Но это же тот самый… Альфа из красной комнаты? — Тэхён, — Чонгук произнёс его имя так мягко, так бережно, что по спине омеги пробежали мурашки. — Это из-за моих собственных прошлых решений. Я недооценил его и его озлобленность. Твоей вины здесь нет. Она полностью на мне. Он медленно, преодолевая боль, протянул руку, чтобы коснуться кожи Тэхёна. Но в тот момент, когда их пальцы должны были соприкоснуться, Тэхён резко отдёрнул руку, будто от прикосновения раскалённого железа. Боль, промелькнувшая в глазах Чонгука, была острее и глубже, чем любая физическая рана. Его губы исказила беззвучная гримаса отчаяния. Он не простит. Никогда. — Подай воды, пожалуйста, — попросил он, указывая на бутылку. Просьба звучала почти нормально, если бы не лёгкая хрипотца в голосе и то, как он отвернулся, давая Тэхёну секунду передышки. Тэхён встал, взял бутылку. Мысли метались. Он должен уйти. Всё сказано. У него всё в порядке. "Уходи. Зачем ты здесь? Он причина всех твоих страданий. Уходи сейчас же!" Пластик хрустнул в его сжатой ладони. Он обернулся. И застыл на месте, роняя бутылку. Вода хлынула на пол, бесшумно растекаясь по тёмному паркету. Чонгук стоял перед ним. А потом присел на подлокотник кресла, его тело согнулось от немой, сдерживаемой агонии. Тэхён не услышал ни стона, ни шороха. Он увидел картину, от которой у него перехватило дыхание. Альфа, владелец империи, перед ним, согнувшись от боли. Без сил. Без гордости. Капельница болталась рядом, по руке стекала тонкая струйка крови, но он, казалось, не замечал этого. Вся его энергия, всё его внимание были направлены на Тэхёна. — Выслушай меня, — сказал Чонгук. Его голос был низким, но абсолютно чистым, без дрожи. В нём звучала не мольба, а утверждение факта. — На колени встать не могу, — он слабо улыбнулся. — Я не буду оправдываться словами "не знал" или "не понимал". Я знал. Я всё прекрасно понимал. Я построил наши отношения как игру, как месть за отказ, как желание сломать то, что не подчинилось. Это правда. И за эту правду я ненавижу себя больше, чем ты сможешь меня когда-либо возненавидеть. Чонгук поднял на него лицо. — Но где-то между первым спором о брошке с павлином и моментом, когда я вложил в твою руку пустой лист, игра закончилась. Я проиграл. Себе. Тебе. Но знай, всё, что я чувствовал к тебе, не было частью игры. Просто вместо того чтобы признать это чувство, я попытался обладать тобой, контролировать. Это была моя главная, непростительная ошибка. Он сделал глубокий вдох, и боль скривила его губы, но голос не дрогнул. — Я причинил тебе боль. Унизил тебя. Предал твоё доверие в самый важный момент. За это нет прощения. Я это знаю. А тогда, в тот вечер… — он сглотнул, — я говорил Хосоку, что влюблён. Впервые в жизни. Так сильно, что это меня сломало. Что всего за два месяца ты растопил лёд, который я растил годами на своём сердце. Я уверял не тебя... Хосока, что моя "игра" проиграна… и что я хочу сдаться тебе. Безоговорочно. Без боя. Он искал в глазах Тэхёна хоть искру понимания. Но видел только смятение, боль и те самые слёзы, которые копились в омеге все эти недели. — Я хотел всё рассказать… В ту ночь. Но не желал оттолкнуть тебя. Знал, что увижу в твоих глазах ту боль, что вижу сейчас. Но в итоге… в итоге я разбил и тебя, и себя… вдребезги. Он замолчал. Его лицо было бледным и влажным от усилия, но в глазах не было ни капли фальши. Это было не раскаяние слабого. Это был холодный, ясный, болезненный разбор собственных ошибок. — Гостиница, квартира, учёба — это лишь попытка компенсировать тебе всё, что ты потерял. Я знаю, главного я тебе не верну — твоё сердце и доверие. Это вина будет со мной навсегда. Чонгук не расписывался в своём ничтожестве. Он брал на себя ответственность. И в этом, в этой гордой, сломленной, но не согнувшейся силе было что-то, что пронимало гораздо глубже, чем любое униженное всхлипывание. Тишина в палате после его слов стала ощутимой, плотной, как вода на глубине. Слёзы на щеках Тэхёна высыхали, оставляя лишь стянутую, солёную кожу и холодное, кристаллизующееся понимание внутри. — Чего ты хочешь от меня? Чонгук не опустил голову. Он смотрел прямо в глаза. — Я прошу дать мне шанс, — голос Чонгука, тихий и хриплый, приобрёл чёткие, стальные грани. — Я сжёг мост между нами дотла. Я это знаю. Он сделал паузу, вбирая воздух в грудь. — Я прошу разрешения построить новый мост. Ты вправе наблюдать со стороны за его строительством. Все правила, все условия, скорость строительства и даже высоту перил диктовать будешь ты. Дай мне лишь разрешение и допуск к строительной площадке. Шанс доказать, что я умею не только жечь, но и возводить. Это всё, на что я могу претендовать. И это всё, чего я хочу. Его слова повисли в воздухе не мольбой, а вызовом. Вызовом к самому трудному, вере в себя, в Тэхёна, в них. Тэхён слушал. И по мере того как говорил Чонгук, что-то внутри него застывало и принимало форму. Слёзы кончились. Осталась сухая, почти болезненная ясность. Когда он заговорил, его голос звучал тише, но твёрже. — Я выслушал тебя, как ты и просил. Теперь моя очередь. Ты прав, — сказал он, и это была не уступка, а констатация. — Такое не прощают. Простить тебя, значит предать самого себя. Того, кто поверил и был раздавлен. Моё сердце… Оно не разбито, Чонгук, ты снова прав. Оно выжжено до тла, ты выжег всё: и доверие, и надежду, и ту глупую, светлую радость. Я не готов сейчас пускать клининг на пепелище. Он медленно пошёл к двери. Его движения были лишены прежней нервной дрожи. В них была только решимость. Он остановился и вновь посмотрел на Чонгука. — В ту ночь. Я отдавал тебе себя не в счёт долга. Я отдавал тебе себя как последнее, самое ценное, что у меня оставалось. Своё тело, своё доверие, своё сердце, пока оно ещё билось для тебя одним-единственным, безумным ритмом. Я думал, что мы зажигаем свет. А оказалось, я просто поднёс факел к пороховой бочке... Он отвернулся и сделал ещё шаг, потом обернулся. Его лицо было бледным и спокойным. — Я ухожу. Потому что сейчас любые наши слова бесполезны. Всё, что можно было сказать, сказано. Тишина теперь будет честнее. Он на секунду замолчал, словно прислушиваясь к тишине внутри себя. — Если оно когда-нибудь снова захочет забиться, — Тэхён прикоснулся к своей груди в области сердца, — не от твоих слов, не от твоих действий и даже не из-за этой… опасной надежды, что ты посеял здесь сегодня, — а само, по своей воле… Оно найдёт способ дать знать. Жди, Чонгук. Возможно, ждать придётся недолго. Возможно — бесконечно. И он вышел, мягко прикрыв дверь за собой. Он оставил в палате не только одиноко стоящего альфу, но и пространство заполненное тяжестью принятых решений, горечью высказанных слов и той самой, незримой нитью будущего, которая теперь натянулась между ними. Нить, которая могла стать тем самым мостом или лопнуть в любой момент, оставив по разные стороны пропасти двух людей, которые наконец-то увидели друг друга настоящими. Но, возможно, слишком поздно для чего-то, кроме пустоты.

***

— Джин, я в миллиардный раз говорю — день рождения отменяется! Закажи плакат, повесь на холодильник! — Тэхён нервно провёл рукой по волосам. Жизнь после защиты диплома превратилась в бесконечный поток резюме и собеседований. Воздух в квартире был густым от его тревоги, и мысль о празднике казалась кощунственной. — А ты, я смотрю, уже и работу не ищешь, — перевёл он стрелки, пытаясь отвлечься. — Или уже считаешь, что муж тебя обеспечит? Любовь, видимо, мозги отшибает. — Жестоко, — рассмеялся Джин, но в его смехе слышалась лёгкая защитная нота. — И не завидуй, кстати. Моего Хосечку на длинный поводок не отпустишь, уж слишком много охотников вокруг таких, как он, альф крутится. — Он закатил глаза, прикусив губу в кокетливой улыбке, но в его взгляде читалась неподдельная нежность. — Я правда за тебя рад, — голос Тэхёна смягчился, и на губах появилась искренняя, тёплая улыбка. — Если ты любишь, и он, кажется, тоже… то я только «за». — Его взгляд скользнул к огромному, идеальному букету белых пионов на столе. Они прибывали раз в неделю с точностью швейцарских часов. Он знал отправителя. И так же методично, неделю за неделей, выбрасывал приложенные карточки, не читая. Ещё не время. Хотя Джин уже давно твердил, что "пора бы". — Ладно, ладно, — сдался Джин, поднимая руки в знак капитуляции. — Устрою всё сам. Ты будешь просто почётным гостем на своём же празднике. Доверься мне. — Отстань уже, — буркнул Тэхён, но без злости. Он опустил нос к бархатным лепесткам и глубоко вдохнул их густой, сладковатый аромат, на мгновение закрыв глаза. Цветы были единственным безмолвным напоминанием, которое он позволял себе. — Знаешь что, — начал Джин, прислонившись к дверному косяку. — Если уж ты не даёшь шанса Чонгуку… Может, стоит дать шанс чему то новому? Сердце не заживёт, если будет всё время оглядываться назад. Давай я познакомлю тебя с альфой. — Не знаю, — Тэхён отвернулся к окну. — Готов ли я… впустить это "новое"? Хотя… — Кстати, ты в курсе, что суда над Каном не будет? — Джин перебил его, доставая тинт и внимательно изучая своё отражение в зеркале. — Этого ублюдка в тюрьме удавили. Честно? Я рад. Мне-то он ничего не сделал, но, чёрт возьми, если бы тогда Чонгук его не остановил… Даже думать страшно, что могло бы с тобой случиться. Тэхён замер. Потом медленно повернулся. — Ты о чём? Что могло бы случиться со мной? Там же был конфликт по бизнесу Чонгука. Я тут при чём? Джин опустил тюбик и уставился на него с таким неподдельным изумлением, что у Тэхёна похолодело внутри. — Ты… ты сейчас серьёзно? — прошептал Джин. — Он тебе правда ничего тогда не рассказал? По спине Тэхёна пробежал ледяной озноб. Ощущение было знакомым, то самое отвратительное чувство, что под тобой снова выбивают почву, что правда на самом деле не та, за которую ты держался. — Что, — его голос стал низким и опасным, — этот… прекрасный, замечательный Чон Чонгук мне не рассказал? Джин тяжело опустился на диван напротив, хлопнув ладонями по коленям. — Боже правый, ты и вправду не знаешь? — Он глубоко вздохнул, понимая, что сейчас взорвёт хрупкий мир друга. — Эта тварь, Кан Ши Вон, следил за тобой, — выдохнул Джин, не отводя глаз. — Буквально ходил за тобой по пятам. И я, дурак, ничего не замечал. Он выяснил, где ты живёшь, куда ходишь, кто твои друзья. И был у него план. Тэхён замер. Карточка из букета выпала у него из пальцев. — Какой план? — голос его стал тише. — Гнусный. Отмороженный, мстить собрался за испорченную жизнь, — Джин говорил быстро, будто спешил избавиться от тяжести. — Хотел выкрасть тебя. Сделать с тобой то, что не успел тогда в гостинице, и всё снять. А потом… избавиться. А запись — отправить Чонгуку. Чтобы тот с ума сошёл. Тэхён побледнел. Он смотрел на Джина, но видел не его. Омега вспоминал, как встречался с друзьями, как шёл домой из университета, как бродил по магазинам с Джином и ни разу, ни разу не увидел ничего подозрительного. — Он сам в этом признался? — Люди Чонгука выбили это из него, когда того скрутили. Как они это сделали лучше не думать. Чонгук узнал, что за тобой следят, и решил Кана взять на себя. Тэхён медленно перевёл взгляд на пионы. Белые, тихие. — И что было дальше? — Ши Вона навели на мысль, что Чонгук тебя бросил, что ты теперь никто. Он тогда совсем умом тронулся и решил сразу мстить Чонгуку. Чон готов был, Хосок подстраховывал, но там суета какая-то вышла и на парковке его люди прозевали момент, а Кан успел в темноте ударить его ножом. Тэхён встал и начал ходить по комнате, нервно кусая губы, он слушал рассказ друга дальше, а пол под ногами будто качался. Красивая сказка про "деловые разборки" рассыпалась в пыль. — Так что нет, Тэхён, — тихо сказал Джин. — Это не было про бизнес. Чонгук просто подставился под нож, который был нацелен для тебя. Нарочно. В комнате повисла тишина. Гудел только холодильник. А пионы на столе теперь смотрелись уже не как красивый жест, а как молчаливое, ежедневное напоминание. Напоминание о цене, которую кто-то заплатил, пока он злился и делал вид, что ничего не происходит. На лице Тэхёна не осталось ни кровинки. Он медленно, будто двигаясь под водой, опустился рядом с Джином на диван. — Он… он никогда не переставал заботиться о тебе, — тихо, почти с жалостью, закончил Джин. — Даже сейчас. Вот эти цветы… а ты гонишь его уже третий месяц. Тэхён сидел, не двигаясь. Его взгляд был прикован к букету пионов. Белые, невинные, прекрасные. А за ними скрывалась тень альфы, который встал второй раз между этим Каном и омегой. Он пострадал. Из-за него. Все эти недели тишины, все эти непрочитанные карточки… были не игрой в молчание, а его собственной, добровольной слепотой. И пока он собирал осколки своего сердца, Чонгук безмолвно следил за тем, чтобы эти осколки больше никто не раздавил.

***

— Ладно, сдаюсь. Выкладывай, что ты там напридумывал? — Тэхён с глухим стуком опустился на стул, будто подписывая собственную капитуляцию. Перед ним дымилась кружка густого, сладкого какао, Джин пытался создать уют перед своим "объявлением". — Отлично! — Джин вспыхнул, как ёлочная гирлянда. Он придвинулся ближе, его глаза блестели азартом. — Вот план, и он безупречен. Завтра вечером — мы идём в "Энигму". Новый клуб, Хосок получил два инвайта. Место просто огонь, говорят, интерьеры с ума сводят. Он хотел, конечно, пойти со мной, но я… я проявил особую изворотливость и выторговал билеты для нас! — Джин, — голос Тэхёна прозвучал устало и безэмоционально. — Зачем? На кой мне твой клуб? Лучше идите завтра с Хосоком. — О, перестань! — Джин махнул рукой, словно отгоняя глупые сомнения. — Мы с ним туда как-нибудь в другой раз сходим. А завтра твой день! Твоя ночь! Мы будем танцевать до седьмого пота. Выпьем всё, что красиво светится в бокалах. Оторвёмся так, чтобы наутро вспоминать только в обрывках! — Он сделал драматическую паузу, снизив голос до конфиденциального шёпота. — И главное… я рекомендую держать глаза открытыми. Присматривайся. Вдруг кто-то зацепит… ну, ты понимаешь. — Он многозначительно приподнял брови, и в его улыбке промелькнул откровенный, похабный намёк на возможности, которые простираются далеко за пределы танцпола. Тэхён не ответил. Он просто уставился в свою кружку, где медленно оседала коричневая пенка. Идея была отвратительной и… парадоксально заманчивой. Выйти в мир. Услышать музыку. Увидеть новые лица. Возможно, даже почувствовать на себе чей-то взгляд, в котором будет просто интерес. Просто мимолётная искра. Он поднял глаза на Джина, на его сияющее, полное надежды лицо. — До "безобразия" напиваться не будем, — сухо сказал он. — А танцевать… посмотрим. Но в его тоне уже не было прежнего категоричного отказа. Была полная готовность плыть по течению, которое с таким энтузиазмом создавал для него друг. Может быть, Джин и прав. Может быть, сердце, чтобы снова начать чувствовать, нуждается не в тишине и цветах, а в громком басе, неоновых вспышках и возможности выбрать самостоятельно куда повернуть.

***

«Энигма» не был просто клубом. Это была крепость из стекла, черного мрамора и отражённого света, возвышавшаяся в самом сердце элитного района. Сюда не было случайного доступа. Воздух внутри был прохладным, пахнущим выдержанным виски, дорогими сигарами и едва уловимым ароматом роскоши, а так же смесью новой кожи, эксклюзивного парфюма и абсолютной уверенности. Тэхён, одетый в идеально сидящий на нём тёмно-бордовый бархатный блейзер и узкие чёрные брюки, смотрел по сторонам. Сегодня он был частью этого мира. Весь день состоял из безумного шопинга с Джином, после было кафе, потом подарок Миёна. Изящные серебряные серьги-копья, которые отлично дополнили его сегодняшний дорогой образ. А теперь он тут, в эпицентре разгула. Он, подхваченный Джином, поднимался по лестнице на второй этаж, где за матовыми стеклянными панелями угадывались очертания VIP-лож. — Джин, это же… вип-сектор, — прошептал Тэхён, но в его голосе был не страх, а скорее удивление. — Ты что, забыл, кто мой ненаглядный Хося? — Джин сиял, широко улыбаясь. — Только лучшие места. Смотри. Он распахнул дверь в их ложу. Это была не просто зона со столиком. Это был отдельный мирок: глубокие диваны из мягчайшей кожи, низкий стол из цельного куса чёрного дерева, собственная мини-барная стойка и, главное — панорамный вид. Отсюда, как с капитанского мостика, открывался вид на весь танцпол. Внизу кипела жизнь, но здесь царила приятная тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом басов. Тэхён облокотился на бархатные перила. Внизу двигался клубок тел. Омеги в одежде от кутюр, альфы в безупречных костюмах. В отдельных ложах, подобных их, полулёжа в креслах, восседали те, для кого даже это было слишком вульгарно, они наблюдали, тихо беседовали, попивая вино. Бутылки стояли в серебрянных ведёрках со льдом. Коктейли, поданные безмолвным официантом, сменяли друг друга. Тэхён смеялся, его тело, сначала скованное, постепенно расслаблялось под воздействием музыки и напитков. Он даже спустился на танцпол, позволив ритму унести себя. Он чувствовал себя живым, по-настоящему, впервые за долгие месяцы. Возвращаясь в ложу, он обмахивался рукой, жар от движения и адреналина приятно пьянил. И тогда его взгляд, скользя по танцполу, зацепился за одну фигуру. Альфа. Танцующий не на возвышении, а в самой гуще, в эпицентре толпы, но при этом странно обособленно. Широкие плечи, узкая талия, чёткий, мощный ритм движений бёдер. В голове Тэхёна что-то ёкнуло. Может, он выпил лишнего? Этот силуэт, эта манера двигаться… Он так безумно напоминал Чонгука. Но нет, это невозможно. Наследник «Вектора» не стал бы танцевать здесь, среди всех. Его место среди тех кто в ложах. Тэхён прильнул к перилам, пытаясь разглядеть лицо. Но софиты играли с ним, выхватывая то спину, то зад в обтягивающих чёрных кожаных штанах, то мелькнувший профиль, скрытый падающими смоляными прядями, то кусочек белой футболки-сетки, натянутой на рельефный торс. Каждый раз, когда свет был готов открыть лицо, альфа отворачивался в танце, будто чувствуя этот пристальный взгляд сверху. Азарт, смешанный с давно забытым трепетом, зажёгся внутри Тэхёна. Музыка сменилась, ритм стал медленнее, танцпол немного опустел. И в этом движении, в мелькании тел, Тэхён потерял его. Тот альфа будто растворился. — Тэхён? Что-то случилось? — Джин подошёл к нему, заметив смятение на лице друга. Тэхён обернулся. Глаза его горели, щёки пылали. — Джин… я, кажется, хочу альфу, — выдохнул он, и в его голосе звучала не похоть, а азартная, почти отчаянная решимость. — Что? — Джин не понял. — Я хочу того альфу! — Тэхён ткнул пальцем в сторону, где у барной стойки, спиной к ним, стояла высокая, знакомая фигура в кожаных штанах. В этот момент дверь в их ложу бесшумно отворилась. На пороге стоял управляющий. Альфа лет сорока, в безупречно сидящем на нем тёмно-сером костюме тройке, с лицом, выражавшим абсолютную нейтральность и готовность исполнить любое, даже самое эксцентричное пожелание. — Прошу прощения за вторжение, — его голос был низким и ровным. — Я случайно услышал, вы хотели бы пригласить кого-то в свою ложу? — Нет, нет, всё в порядке… — смутился Тэхён, отводя взгляд. Но Джин уже вскочил, полный решимости. Он подхватил управляющего под локоть и подтащил к перилам. — Вон того! — Джин указал на одинокую фигуру у бара. — Нам можно пригласить именно его? Управляющий проследил за жестом. Он кивнул, коротко и чётко. — Разумеется. Это может дорого обойтись молодым господам, — он улыбнулся, — кто закроет счёт за его время? — Если что, он всё оплатит! — весело выпалил Джин, показывая указательным пальцем на смущённого Тэхёна, который сделал жест "лицо-ладонь". — Сегодня всё для именинника! Но мальчиков, — Джин многозначительно подмигнул, — он снимает себе сам. Его бюджет, его правила. Управляющий кивнул ещё раз, как человек, прекрасно понимающий все правила игры. — Всё будет сделано, — произнёс он и так же бесшумно исчез, закрыв за собой дверь. Тэхён остался стоять у перил, его сердце бешено колотилось. Он снова устремил взгляд вниз, на ту самую фигуру у бара. Он видел, как к альфе кто-то подошёл и указал на их вип-ложу, видел так же, что парень идёт к лестнице на второй этаж. Тэхён кусал губу, а потом схватил стакан полный коктейля и выпил залпом, придавая себе уверенности. Не каждый день снимаешь себе мальчика! Тишина навалилась внезапно. Тэхён обернулся и увидел, как Джин уже у самого порога натягивает на плечи куртку, лицо его сияет хитрой, довольной ухмылкой. — Ты куда? — вырвалось у Тэхёна, но вопрос повис в воздухе, отяжелевшем от неожиданности. — А ты что, думал, я буду тебе свечку держать? — Джин фыркнул, делая игривый жест рукой. — Не смеши. Хосок уже ждёт внизу. Не балуйся слишком. Ну, или балуйся, как пожелаешь! — И, не дожидаясь ответа, он выскользнул за дверь, щёлкнув замком. Тэхён остался один. И в этот самый миг свет в ложе погас, всего на пару секунд, погружая всё в бархатную мглу. Когда он загорелся вновь, то стал другим: приглушённым, интимным, сосредоточенным только здесь. Сверху бесшумно спустились плотные тёмные шторы, отсекая его ложу от внешнего мира, превращая в отдельную, звуконепроницаемую вселенную. На стенах зажглись тусклые бра, отбрасывающие мягкие полоски света на кожу диванов и полированное дерево стола. Музыка из зала доносилась теперь как далёкий фон для того, что вот-вот должно было произойти. Дверь приоткрылась без стука. И вошёл он. Тэхён узнал его с первого взгляда, с первого вздоха, с первого удара сердца, которое рванулось вперёд, будто пытаясь выскочить из груди. Чонгук. В тех самых чёрных кожаных штанах, что обтягивали мощные бёдра, в той полупрозрачной белой сетке, сквозь которую угадывался рельеф пресса. Но его лицо… На нём не было ни тени былого высокомерия или холодной расчётливости. Только мягкая, чуть виноватая, бесконечно нежная улыбка, которая казалась одновременно и извинением, и обещанием. Он не стал подходить. Он медленно, почти ритуально, опустился на колени на мягкий ковёр между расставленных ног Тэхёна. Его движения были полны не покорности, а сосредоточенного служения. — Что пожелает мой господин? — его голос прозвучал тихо, но уверено. Тэхён не мог вымолвить ни звука. Голова кружилась то ли от выпитого, то ли от неожиданности, или от огня, что снова разгорался внизу живота при одном только виде альфы, при таком ЕГО виде. Чонгук мягко, но уверенно развёл его колени ещё шире, занимая пространство между ними. Его ладони легли на бёдра Тэхёна. Такие тёплые, твёрдые, успокаивающе-властные. — Можно расслабиться, господин, — прошептал он, и в его глазах читалась полная уверенность в своих действиях. — Я знаю, что нужно делать. Его пальцы скользнули к ширинке, не встречая сопротивления, а тело Тэхёна уже предательски откликнулось на его близость. Молния расстегнулась с тихим шумом, освобождая напряжённое, полное жажды желание омеги. — Чонгук… — только и смог выдохнуть Тэхён, когда мир сузился до одного ощущения: влажных, обжигающе горячих губ, которые без колебаний обхватили его возбуждение. Нежно, глубоко. Лаская языком головку и каждую вену, принимая всё глубже и глубже. Тэхён вскрикнул, запрокинув голову на спинку дивана. Он не пытался сдерживать стоны. Они рвались из его горла, хриплые, откровенные, полные того самого наслаждения, которое он так долго в себе подавлял. Сильные руки Чонгука крепко держали его за бёдра, не давая вырваться, уверенная фиксация, позволяющая погрузиться в ощущения глубже. Губы альфы ласкали, он втягивал щеки создавая вакуум, Чонгук полностью был сосредоточен только на нём, на Тэхёне, на каждом его вздохе, каждом трепете. Жар нарастал, сжимая всё внутри в тугой, невыносимый узел. Тэхён, задыхаясь, вцепился пальцами в чёрные волосы Чонгука, не отталкивая, а направляя, требуя больше, глубже, сильнее. Это было инстинктивно, животно, прекрасно. Когда волна оргазма накрыла его, это было не просто физическое освобождение. Это был взрыв, сметающий последние осколки льда, остатки обид, тяжёлые тени прошлого. Он выгнулся на диване, судорожно вцепившись в волосы альфы, и крикнул не стесняясь, не думая о том, что за шторами целый мир. В этот миг мира не существовало. Были только он, всепоглощающая волна удовольствия, и тот, кто принял её в себя без остатка. Тишина. Тяжёлое, прерывистое дыхание. Чонгук медленно отстранился, подняв на него взгляд. Его губы, блестящие и влажные, тронула та же нежная, счастливая улыбка. Он облизнул их, не отводя глаз, и в этом жесте была такая прямая откровенность. — Моему господину понравилось? — спросил он, и в его голосе звучала забота и желание знать. — С днём рождения, Тэхён. Тэхён полулежал, обессиленный, ощущая, как реальность медленно возвращается, окрашиваясь в новые, неизведанные тона. Он посмотрел на Чонгука, на альфу, который только что преклонил перед ним колени самым интимным образом. — Я… — его голос сорвался. Он покачал головой, и на его губах, помимо воли, расцвела ответная, слабая, но настоящая улыбка. — Такого подарка… я действительно не ожидал. — Ты же говорил, что когда тебе понадобится ты сам снимешь себе альфу, — напомнил их первую встречу Чонгук. — Я рад, что этим мальчиком оказался Я. Тэхён я так скучал, что не сдержался, прости и не злись на Джина. У тебя отличный друг. Тэ, я так влюблён... Чонгук прижался ближе к дивану, заглядывая в глаза омеге. — Ну что, дашь шанс? — Чонгук спросил, всё ещё стоя на коленях. Голос его сорвался на полтона выше обычного. Тэхён смотрел на него сверху вниз. Лицо альфы было знакомым и чужим одновременно: открытым, без привычной маски, с таким глупым, по мальчишески уязвимым ожиданием. — Ты знаешь, — начал Тэхён, и в уголке его губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку. — Когда я указывал на тебя пальцем, я думал: "Ну хоть кто-то похож на нормального". А это оказался наследник корпорации. Это как в дораме. Чонгук фыркнул, и напряжение в его плечах немного спало. — Я сегодня как раз самый обычный. Без корпорации. Только с задницей, которая теперь, наверное, засветится во всех светских хрониках. — Позор, — сказал Тэхён беззлобно. — Но… танцевал ты хорошо. Неприлично хорошо. Молчание повисло между ними, уже не тяжёлое, а какое-то зыбкое, колеблющееся. — Так что? — Чонгук не выдержал. — Шанс? Хотя бы на… кофе завтра? Тэхён вздохнул, вздох долгий и усталый. Он провёл рукой по лицу. — Знаешь что? Я так устал, Чонгук. Устал злиться. Устал себя заставлять не думать о тебе, когда даже снишься по ночам. Устал от всей этой… истории. Мы её оба накрутили до небес. Он посмотрел ему прямо в глаза. — Кофе. Просто кофе. Без клятв, без разборов прошлых ошибок. Без этих твоих пафосных речей о строительстве мостов на пепелище. Пепелище и есть просто выжженная земля. Давай пойдём мимо них. И посмотрим, что там, за углом. Чонгук замер, переваривая слова. Потом его лицо озарилось такой широкой, облегчённой, почти нелепой улыбкой, что Тэхён не сдержал собственной. — Просто кофе? — переспросил Чонгук, и голос его звенел. — Да. В обычной кофейне. Ты будешь пить из бумажного стаканчика и не посмеешь хмыкнуть. — Согласен на любые условия! И тогда Чонгук, забыв о достоинстве, и о всех своих сделках и контрактах, резко подскочил на ноги. Тэхён заправлял рубаху в штаны и даже не понял сразу, что Чонгук не раздумывая, просто схватил омегу за талию и поднял в воздух, кружа посреди роскошной ложи, как самый обычный дурак, влюблённый в самого обычного парня. — Пусти, Чонгук! — закричал Тэхён, но не вырывался, а смеялся, вцепившись ему в плечи. — Голова кружится! Я выпил много и меня сейчас стошнит! — Я перестану, но из рук не выпущу, — крикнул Чонгук. — И буду носить тебя на руках каждый день! Начиная прямо сейчас! Они стояли, дыша чуть быстрее, лбы почти касались друг друга. Воздух после смеха казался мягким и прозрачным. Чонгук наклонился и поймал его губы. Просто. Без лишних мыслей. Тэхён ответил сразу: горячо, с лёгким, сдавленным звуком, больше похожим на вздох облегчения, чем на стон. Наконец-то. А Чонгук притянул его ещё ближе, будто хотел стереть последнюю невидимую грань между ними. Он прижался лицом к его шее и просто вдохнул. Этот запах, такой знакомый, свой, тот самый, Тэхён пах теперь не болью или прошлым, а просто… настоящим. Теплом. Возможностью, которая наконец перестала быть просто словом. Чонгук опустил его на пол, но руки не разжал. Губы снова нашли губы, объятия стали ещё теснее. Голова кружилась, дышать было нечем, а весь остальной мир: этот шумный клуб, люди, прошлое, просто растворился где-то с краю. Остались только они. Только это. — Завтра, — выдохнул Тэхён ему в губы, и в этом слове не было ни сомнения, ни вызова. Была просто договорённость. Обещание не великого будущего, а всего лишь утра. Чашки кофе. И шага вперёд, который наконец-то был похож не на прыжок в пропасть, а на простой, обычный шаг.