Последнее наваждение

В небольшой квартире Су Бона царил вечный полумрак, стены и воздух будто впитывали дневной свет, не позволяя ему осквернить эту тихую гибель. Лишь бледный отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь запыленное стекло, являлся немым свидетельством мира за стенами. Электричество здесь давно превратилось в ненужную роскошь, как и сама необходимость в свете. Бывший рэпер лежал на старом матрасе, сброшенном прямо на голый пол. Он был похож на упавшую звезду, когда-то яркую, несущуюся сквозь бездну, а теперь погасшую и забытую, медленно утопающую в грязи реальности. Нам Гю передвигался по комнате, не нарушая гнетущей тишины. Он словно был тенью на развалинах собственного прошлого. Его пальцы подбирали осколки их общей жизни: поблескивающие на полу кусочки фольги, смятые пачки сигарет, пустые бутылки. В каждом движении была не уборка, а ритуал. Ритуал прощания, служения и горького причастия к чужому падению. Су Бон стремительно поднялся, сомкнув расстояние. Холодные пальцы обхватили подбородок брюнета, приподняв его лицо. Власть этого жеста была безоговорочной, вынуждая их взгляды встретиться. В глазах Таноса, помутневших от изнеможения, бушевал сокрушительный, почти болезненный огонь, но он смог сфокусироваться на Нам Гю. — Перестань. — Его голос был низким, сорванным до хрипа, пропитанным подавленной яростью. — Думаешь, я не вижу, что ты здесь из-за жалости? Нам Гю не дал ответа. Он никогда не отвечал на пьяный бред, что исходил из уст рэпера. Лишь молча принимал и страдания, и жестокость, и ту странную, изуродованную нежность, что таилась в глубине его души. Была ли это любовь или тяжкая до боли привязанность, смешанная с чувством вины? Он не знал. Он знал только, что не может отцепиться. — Но ты должен остаться... — Выдохнул Танос, избегая чужого взгляда, словно стыдясь собственной просьбы. — Просто... останься. Пожалуйста. — В этих словах не звучало ни приказа, ни привычной бравады. Лишь обнажённая, беззащитная мольба, что просачивалась в самое сердце. Су Бон содрогнулся, будто ошпаренный горьким осознанием. Его слова, только что сорвавшиеся с губ, прозвучали так жалко, так недостойно. На его глазах, вопреки всем усилиям, выступили предательские слезы, которые он так отчаянно пытался подавить. Они лишь помутнили взор, но так и не скатились вниз, застыв на самой грани. Брюнет видел, как этот омут зависимости затягивает его парня, день за днем, беззвучно и методично. Тени под чужими глазами сгущались, пальцы начинали мелко дрожать, будто отзываясь на какую-то внутреннюю, невысказанную вибрацию боли. Но в той мольбе, что прозвучала в тишине, было нечто большее, чем просто просьба, это было приглашение. Приглашение в самое нутро чужого отчаяния, где уже не осталось ни имени, ни формы. И Гю понимал, это высшая степень доверия, доступная лишь тем, кто разучился верить во что-либо, кроме взаимного разрушения. Доверие, выкованное не в свете, а во тьме. Не в спасении, а в готовности вместе падать до самого дна. Нам кивнул. Тихий, почти невесомый жест, ставший точкой невозврата. Больше он не мог наблюдать, как человек, которого он любил, методично разрушает себя. Взгляд упал на полупустой шприц, блестевший на полу рядом с рэпером. Разум кричал о безумии этого шага. Но сердце, сжавшееся в тугом отчаянии, уже сделало выбор. Резкая боль от укола была мгновенной и острой, а за ней последовал поток слепительного, всепоглощающего света, который выжег изнутри и страх, и боль, и все мысли. Тело содрогнулось в спазме, брюнета вывернуло наизнанку. А затем… накатила волна. Лживая и сладкая волна блаженства, которое не исцеляет, а лишь хоронит заживо. Сквозь пелену навернувшихся слез и этот обманчивый туман он разглядел лицо Су Бона. На нем не было торжества победителя или злорадства. Только глубокая, бесконечная усталость и облегчение. То самое облегчение, которое теперь навеки связывало их одной пустотой. — Я тебя уничтожаю... — Тихо произнес Танос, в его голосе прозвучала жалость. Взгляд скользнул по фигуре, корчившейся у его ног. — Знаю... — Хрипло бросил Нам Гю, стиснув зубы от боли. — И ты всё еще здесь... — Его челюсти свела судорога безмолвной ненависти к самому себе за то, что позволил этому случиться. — Да... Нам Гю, преодолевая ломоту в теле, поднялся. И обнял его, так крепко, словно пытался удержать руками хрупкую душу, готовую обратиться в пепел. Он не говорил пустых слов. Не говорил «остановись» или «всё будет хорошо». Он просто дышал, медленно, глубоко, в такт чужому прерывистому дыханию. И сжимал его тело из последних сил, будто держался за край пропасти. И в этом молчании, в этой усталой, почти безнадежной позе, не было ни романтики, ни света. Было лишь страшное, безоговорочное принятие. Они выбрали этот ад и теперь горели в нём вместе. Их любовь крепко держала их на самом дне, но они чувствовали себя комфортно. Потому что на этом дне они были вдвоём. И это было единственной правдой, которая ещё что-то значила. Хотите порадовать автора? Зайдите в его тгк @prikolchikiss