Вольно

      Райна довольно быстро привыкла к жизни в лагере — впрочем, это было в её характере. Она всегда легко адаптировалась к новым обстоятельствам, словно её внутренний компас мгновенно находил верное направление в любой обстановке.       Изнурительных тренировок, казалось, стало меньше — или это просто восприятие изменилось под воздействием «Золотого руна»? Объективно оценить физическую нагрузку было непросто: границы между усталостью и пределом возможностей размывались, а привычные критерии переставали работать.       Особенно Рейн нравились те качества, которые дарила сыворотка: невероятная гибкость, возросшая сила, обострённые когнитивные способности. Всё это складывалось в новое ощущение себя — чувство завершённости, будто наконец нашлись недостающие фрагменты мозаики. И, судя по всему, эффект сыворотки ценили и другие: в поведении сослуживцев и ощущении себя проступали схожие перемены.       Взять, к примеру, ван Хейса. Он заметно изменился за короткий промежуток, ну, или девушке так казалось: вспышки гнева случались всё реже, импульсивность отступила, уступив место некой сдержанности. Райна не могла не заметить, как трансформировалось его отношение к ней. Да, она по‑прежнему находилась под его влиянием, но это уже не было той абсолютной, всепоглощающей властью, что прежде.       Его, скажем так, забота проявлялась в мелочах: пристальное внимание к тому, как с ней обращаются другие, ненавязчивый присмотр. Слова его при обращении к ней по-прежнему звучали привычно дерзко, с вызовом и долей игривости, но в них больше не было прежней резкости. Они не ранили, а скорее намекали на новую динамику их отношений. Видимо, быть остряком — часть его «Я».       Вероятно, физические боли наконец оставили его. И брюнетка, сама того не осознавая, испытывала тихую, согревающую изнутри радость. Радость оттого, что он вернулся в разведку, что сумел избежать увольнения после конфликта с Торсеном и Блитцем, что снова оказался рядом. И определённо ближе, чем раньше, в совершенно новом качестве. И это... волновало, будоражило.       Но при всём этом Ксандр по‑прежнему умел её раздражать. Раздражать своими решениями, небрежно брошенными словами… Да вообще всем! Одним своим присутствием. Его манера держаться, ироничная усмешка, привычка перебивать её недовольство, когда они оставались наедине, — всё это мгновенно выводило её из равновесия.       И в этом‑то и заключалась главная загадка: как можно одновременно испытывать такие, порой, теплые, трепетные ощущения от его близости и столь же яркое, жгучее раздражение? Это бурлящее противоречие чувств, несомненно, стало неотъемлемой частью её отношения к нему. И Райна с горькой усмешкой понимала: вероятно, это противоречие никуда и никогда не исчезнет — оно теперь часть их странной, запутанной, но такой, бесспорно, крепкой связи.       И так вышло — да‑да, снова, — что в полевом лагере Ксандр неизменно старался вывести Райну из себя. Он поручал ей убирать за всеми оборудование, складывать оружие, раскладывать вещи по местам, приводить всё в идеальный порядок. И каждый раз, отдавая очередной приказ, на его лице расползалась та самая едкая ухмылка. Не возникало и тени сомнения: он получал нескрываемое удовольствие от её раздражения.       Райна не хотела привлекать лишнего внимания сослуживцев. Сжав зубы, она выдавливала из себя холодное: «Да, сэр» — и бралась за работу. В душе кипела ярость: взглядом она готова была прожечь в нём дыру, а мысленно проклинала не одну тысячу раз.       Но стоило им остаться наедине — после тренировки, после ужина, в палатке, где жила Рейн, куда он любил захаживать, когда она оставалась одна, — вся сдержанность испарялась. Кареглазая не упускала случая язвительно прокомментировать его распоряжения, поддеть, напомнить о явной несправедливости. Слова лились потоком — острые, колкие, полные сарказма. За словом она в карман не полезет! Однако, несмотря на все выпады, разведчица неизменно выполняла поручения.       Сегодня, в очередной вечер, когда закончился тяжёлый день, ван Хейс бросил свой привычный приказ: прибрать за всеми после ужина. Догадаться, кому предстоит это делать, не составило бы труда даже новичку. В центре внимания капитана неизменно, упорно, раздражающе оставалась рядовая Рейн.       Внутри у неё всё закипело. «Они и так косятся…» — в мыслях стучала констатация факта. После недельного пребывания в медкорпусе сослуживцы и без того бросали на неё любопытные, оценивающие взгляды. А уж после повышенного интереса полковника Карвера… Теперь же к этому прибавились постоянные подколки восстановленного в должности капитана. Каждое его распоряжение, каждый насмешливый взгляд словно подчёркивали её «особое» положение. «Бесит!» — мысленно выругалась брюнетка, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.       Но ещё сильнее выводила из себя Брайтнер. Эта вечная подлиза не просто существовала — она буквально навязывалась, мельтешила перед глазами, докучала. И, конечно, главной целью стараний был её ван Хейс. Брайтнер то и дело старалась оказаться рядом, выполнить любое его поручение с преувеличенным рвением, будто надеялась таким образом заслужить его благосклонность.       «Да уж, подруга. Знала бы ты, что он не из тех, кто разбрасывается милостями», — Кареглазая едва сдержала презрительную усмешку. Ксандр действительно не склонен был заводить любимчиков. По крайней мере, открыто.       Впрочем, одно исключение всё же имелось. Капитан неизменно держал Райну в поле своего внимания. Его маленькая дерзкая мисс Рейн.       Но на то были причины — и причины весомые. Пять лет знакомства, скреплённых одним судьбоносным событием: она, как ни крути, спасла ему жизнь. Четыре года совместной работы — пусть для неё и вынужденной. Они внесли очень большой вклад в жизни друг друга, этого не отнять.       И что тут скажешь? Ван Хейс любил держать её рядом. Не как подчинённую, не как коллегу — а как часть своего личного пространства, своего внутреннего круга. Он создавал иллюзию странной, почти парадоксальной заботы: то бросал колкие слова, замахивался, то неожиданно прикрывал в сложных ситуациях, пускай из чувства собственничества; то нагружал дополнительной работой, то давал выходной. Он умело выстраивал ситуации, где Райна невольно втягивалась в его орбиту — и оставалась там.       И что самое поразительное: в своём извращённом, сугубо личном понимании он действительно считал это проявлением заботы. В его логике всё было просто: если Рейн рядом, если она в зоне его влияния, с ней ничего плохого не случится. А то, что это лишало её свободы выбора, что порой заставляло чувствовать себя пешкой в чужой игре, так это, по его мнению, была необходимая жертва ради её же блага.       Девушка не понимала эту механику. Да и кто способен понять? Однако всё же… Порой, в редкие моменты откровенности с собой, признавала: в этой странной опеке было что-то, от чего она не хотела отказываться полностью. Возможно, это было внимание, которого она жаждала с его стороны, а может, какая-никакая защита... До конца осознать она не могла.       Но они оба точно понимали, что за всеми играми, перепалками, пылкими ссорами и манипуляциями проглядывало нечто настоящее — взаимное притяжение друг к другу, которому противостоять уже почти не удавалось.       Доделав порученную ей работу, Райна в очередной раз намеревалась высказать всё своё недовольство старому другу. Быть может, до него дойдёт, что выделение, особенно при всех, ей не нравится. Уверенными шагами она направилась к довольно просторной палатке ван Хейса.       Подойдя ближе, она замерла: рядом с палаткой стояла Брайтнер. Внутри вскипела досада. «Ну конечно. Всегда в нужном месте, всегда под рукой…» — мысленно цокнув, кареглазая всё же подошла и встала неподалёку, стараясь полностью игнорировать присутствие разведчицы.       Но Брайтнер не собиралась молчать. Вот же сука! Резко развернувшись, она язвительно бросила: — Что, опять прибежала ныть капитану? Или, может, на этот раз просто поныть при капитане?       Райна даже бровью не повела. С холодным достоинством, будто обращаясь к пустому месту, процедила: — Ты настолько одержима наблюдением за мной, что даже отдыха не позволяешь себе? Печально.       Брайтнер шагнула ближе, сверкнув глазами. Её улыбка была острой, как лезвие. — О, не льсти себе. Я здесь по делу. А вот что ты делаешь у палатки капитана в неурочное время — вот это действительно вопрос.       Рейн наконец повернулась к ней полностью, скрестив руки на груди. В её взгляде не было ни тени раздражения — только ледяная отстранённость. — Знаешь, если бы я вела учёт всем, кто пытается втереться в доверие к ван Хейсу, у меня бы кончились страницы в блокноте. Но твоя настойчивость… впечатляет. Жаль, что абсолютно бесполезная.       Разведчица дёрнулась, будто от пощёчины, но тут же взяла себя в руки, натянув фальшивую улыбку. — А ты, значит, считаешь, что твоя наглость и постоянные пререкания с командиром — это полезная стратегия? Забавно. — Моя стратегия, — Райна сделала шаг вперёд, понизив голос, — не включает в себя подхалимство и попытки выслужиться за чужой счёт. Может, тебе стоит попробовать? Хотя… вряд ли получится.       Брайтнер открыла рот для очередного язвительного ответа, но в этот момент из-за угла за её спиной возник Ксандр. Был он расслаблен. Даже слишком, и это раздражало. Капитан неспешно приблизился к женщинам у своей палатки. Остановившись в шаге от них, слегка навис, словно физически обозначая своё превосходство. — Ого, какое‑то собрание? — в голосе звучала едва уловимая ирония.       Сослуживица тут же преобразилась — улыбка стала почти кроткой, а тон — почтительным: — Капитан, я бы… — Сэр, я хотела обсудить с вами один вопрос, — перебила её Райна, глядя прямо на ван Хейса. — Позвольте обратиться, если вы не заняты.       Ксандр медленно кивнул, и на губах его дрогнула лёгкая усмешка. Он переводил взгляд с одной подчинённой на другую, будто всерьёз обдумывал, кого выслушать первым. Хотя решение он знал заведомо. — Брайтнер, вольно, вы свободны. Рейн, — он приглашающе указал на палатку рукой, — заходите.       Сослуживица метнула на Райну взгляд, полный сдержанной ярости, но тут же натянула вежливую маску и коротко кивнула: — Так точно, сэр.       Развернувшись, она стремительно зашагала прочь, едва не задев Рейн плечом. Та чуть заметно усмехнулась — мимолётно, почти неосознанно, но это не ускользнуло от внимательного, цепкого взгляда бывшего коменданта. Это его даже забавляло.       Капитан распахнул полог палатки, пропуская девушку внутрь. Когда она переступила порог, он задержался на мгновение, окинув взглядом опустевшую площадку перед палаткой, и только потом вошёл следом, плотно задернув вход.       Внутри было полутемно — лишь тусклый тёплый свет лампы разгонял сумрак. Брюнет прошёл к столу, оперся на него бедрами и скрестил руки на груди, глядя на старую подругу с лёгкой, почти неуловимой усмешкой. Он точно знал, о чём пойдёт разговор. — Ну? — произнёс он, приподняв бровь. — Что на этот раз, детка? Очередной протест против несправедливого распределения обязанностей?       В его тоне смешались ирония и едва уловимое предвкушение — словно он снова ждал этого разговора, хотя, наверное, и не признался бы в этом вслух. Свет лампы подчёркивал резкие черты его лица, и в этом приглушённом свете его карие глаза казались темнее, чем обычно.        — Дело не в распределении, ван Хейс! — прошипела она, подойдя к нему. — А в том, что на меня и так все косятся, а ты бесконечным выделением всё делаешь только хуже.       Разведчик чуть приподнял бровь, на губы легла улыбка, а в его глазах заплясали насмешливые искорки. — Ну же, Райна, тебя они так действительно заботят? Прямо как Блитц и Торсен? — Да плевать мне на этих имбецилов! Это напрягает! — Правильно, тебе расслабляться нельзя. А то совсем распоясаешься. — Ксандр театрально покачал головой и провёл пальцем по переносице. — Снова начнёшь разбивать людям носы… — Ксандр! Поверь, — она шагнула ещё ближе, сжимая кулак правой руки, и ткнула пальцем левой в его грудь. — Если бы у меня предоставился шанс, и не будь ты под «Руно» — я бы это повторила, не сомневайся.       Он даже не дрогнул. Лишь чуть склонил голову, разглядывая её с той самой раздражающе-насмешливой полуулыбкой, от которой у Райны всегда вскипала кровь. — О, верю‑верю! — прошептал он издевательским тоном, нарочито растягивая гласные. — Верю, детка. Так что же, второй раунд, м? Как на плацу? — Да пошёл ты! — А жаль… Мне понравилось, как ты была сверху… — он опустил взгляд, изображая искреннюю досаду и чуть грустное выражение лица.       Кончики ушей Рейн вспыхнули — жар опалил нежную кожу, разливаясь по лицу пылающим румянцем. Мышцы мгновенно напряглись в едином порыве, и в следующий миг она замахнулась, вложив в пощёчину всю силу, всю ярость, всё негодование, копившееся годами.       Ксандр лишь слегка отклонил голову в сторону — едва заметное движение, почти ленивое. Челюсти сжались, глаза сощурились — в этом взгляде читалась немая угроза, обещавшая, возможно, не самые приятные последствия.       В одно резкое движение он схватил брюнетку за руку, молниеносно переместился за её спину, перехватил вторую руку и, сведя их вместе, зафиксировал одной ладонью с пугающей лёгкостью. Второй рукой надавил на затылок, вынуждая склониться, и уложил её животом на стол — твёрдая поверхность врезалась в рёбра, заставляя выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Ногой уверенно развёл её ноги в стороны — ни единого шанса на побег, ни малейшей возможности вывернуться.       Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь прерывистым дыханием девушки и глухим стуком сердца, отдававшимся в ушах. Ксандр наклонился ближе, его голос прозвучал низко и вкрадчиво, почти шёпотом у самого уха: — Попробуй теперь, детка.       Рейн дёрнулась, зашипела, точно дикая кошка, выгнувшись в тщетной попытке вырваться. Но плодов это не принесло — даже сейчас чёртов ван Хейс превосходил её по силе. Каждое его движение было выверенным, каждое прикосновение — властным, неотвратимым. А может… может, сопротивляться она вовсе не совсем и хотела. Эта мысль обожгла изнутри, заставляя сердце биться ещё чаще.       От рывка Райна лишь смогла повести назад бёдрами, упираясь в пах уже бывшего коменданта. Ксандр сильнее сжал её запястья, а пальцы второй руки вплелись в каштановые волосы на затылке, удерживая в покорной, но не унизительной позе. Это было не подавление — это было утверждение превосходства, чёткое и безоговорочное. — Всё ещё рвёшься? — прошептал он, склонившись ниже, и дыхание коснулось её шеи, посылая по телу волну дрожи.       Кареглазая стиснула зубы. Неуёмная гордость и бесконечная упрямость требовала ответить колкостью, вырваться, доказать, что она не сдастся. Но тело, вопреки воле, отзывалось на близость его тела, на властность прикосновений, на этот низкий, обволакивающий голос.       Райна замерла, поймав взглядом холодные блики металла на столе. Наручники. В голове тут же щёлкнул замысел — дерзкий, коварный. Уголок её губ дрогнул в едва заметной улыбке. Она плавно подалась назад и в тот же миг ощутила напряжение в паху уже бывшего коменданта. Резко волна жара прошлась откуда-то из груди, останавливаясь тягучим узлом внизу живота. Близость пьянила.       Ксандр отреагировал мгновенно. Его ладонь скользнула с её затылка на шею, приподнимая так, что Райна почти прильнула к его груди. Руки по‑прежнему были надёжно зафиксированы за спиной, не давая шанса на отступление. Он, эдакий мерзавец, не торопился: медленным, нежным движением провёл носом по её шее, вдыхая аромат кожи, будто смаковал редкий деликатес.       А она, кажется, забыла, как дышать, когда его рука начала бесстыдно свой путь вниз: от шеи, через изгиб груди, задевая напряжённый сосок, по линии талии — всё ниже, пока не замерла на низу живота. Надавила. Прижала ещё теснее. С губ сорвался едва уловимый стон — для неё беззвучный, но для него, конечно, отчётливый.       Ван Хейс был удовлетворен реакцией. Он улыбнулся — Райна явственно ощутила движение его губ на своей шее. Но это не был поцелуй, скорее просто обозначение намерения, просто очередная игра, и от этого осознания внутри неожиданно вспыхнула досадная пустота.       Собрав волю в кулак, она протянула его имя как можно мягче, почти жалобно: — Ксандр… — Одновременно она выгнулась в его руках сильнее, отчётливо ощущая его возбуждение, чувствуя, как беспощадно нарастает собственное. Это была попытка сбить его бдительность. — Отпусти руки… пожалуйста.       На чьи именно чувства она играла, Рейн уже не до конца понимала, если говорить откровенно. Где‑то между гневом, раздражением и острым, особенно сейчас, влечением грань становилась всё размытее.       Он чуть, явно нехотя, ослабил хватку — едва заметное послабление, но кареглазая мгновенно уловила момент. Не теряя ни секунды, она высвободила руки, обвила одной его шею, запрокинув голову на его плечо. Её взгляд — напряжённый, сверкающий, устремился в его глаза, ставшие почти чёрными в полумраке. В этом взгляде читались вызов, чистое желание, азарт.       Второй рукой, действуя с расчётливой осторожностью, она потянулась к столу. Пальцы нащупали холодный металл наручников — прикосновение вышло резким, контрастирующим с разгорячённой кожей и жаром его тела.       И это сработало! Молниеносным движением она сдёрнула наручники со стола. Металл приятно холодил пальцы, отрезвляя и одновременно распаляя ещё больше. Развернувшись, с едва сдерживаемой торжествующей улыбкой защелкнула браслеты на его запястьях.       Но сказать, что Ксандр не понял её замысла ещё в тот момент, когда уложил на стол, — было бы глупо. Очень глупо. Он далеко не был дураком и, признаться честно, просто позволил ей это сделать.       Для чего? Наверное, было просто интересно — как и всегда. Эта девушка, сильная, упрямая, дерзкая, с огнём в глазах и несгибаемым стержнем внутри, просто не могла не интересовать. Каждое её действие наперекор ему, каждое колкое слово, каждая попытка вырваться или, наоборот, иногда придвинуться ближе — всё это складывалось в жгучий интерес к ней.       А ещё ему нравилось, нет, даже заводило, когда она давала ему отпор. Нравилось ощущать это бесконечное сопротивление, видеть, как в её взгляде вспыхивает вызов, как она стискивает зубы в порыве эмоций, отказываясь сдаваться раз за разом. Их противостояние было особой игрой — без чётких правил, но с ясным внутренним ритмом. Оно жило, пульсировало, подпитывалось, бесспорно, взаимным притяжением и нежеланием уступать. И именно это делало каждый момент рядом с ней таким… живым? Наверное, да.       Он наблюдал за ней, пока она тянулась к наручникам. Видел, как дрогнули пальцы, как на мгновение замерла, прежде чем схватить металл. Всё было предсказуемо — и всё равно интригующе. Потому что даже в этой предсказуемости таилась своя прелесть: наблюдать, как она верит в свою победу над ним, совершенно не подозревая, что он давно просчитал все её ходы.       Отчего‑то отчётливо вспомнилась их встреча на плацу — та самая, когда он приехал сообщить ей новость о своём возвращении и восстановлении в должности.       Он вновь вспомнил её лицо: сначала удивление, мгновенное, почти детское; затем — недовольство, проступившее резкими линиями вокруг глаз и сжатых губ; а следом — нескрываемая ярость, вспыхнувшая в зрачках, как пламя в сухих ветках. Её эмоции были острыми, настоящими, без полутонов и притворства. И почему-то это нравилось ему — нравилось до странного, глубинного удовлетворения.       А потом она набросилась на него — дико, с отчаянием и страхом, с тем необузданным напором. Кричала, что убьёт, что разорвёт на части... А он лишь улыбался — искренне, радостно. Потому что если реагирует — значит, не всё равно. Равнодушие было бы куда хуже ненависти. И он был рад — по‑настоящему рад видеть её, чувствовать эту бурю эмоций, знать, что она не осталась равнодушной.       В памяти всплыл и другой момент — когда она оказалась сверху, беспощадно колотя его по лицу. Было… будоражаще. Не больно — нет. А именно будоражаще, как разряд тока, как глоток ледяного воздуха в жаркий день. Он вспоминал этот эпизод снова и снова — то в тишине кабинета, то посреди бессонной ночи, то даже в самые неподходящие моменты.       Например, однажды, стоя под струями душа, Ксандр невольно вернулся мыслями к Рейн. Вспомнил её пухлые губы, которые только и делали, что сыпали колкостями и угрозами. Вспомнил тепло её тела, прижатого к нему, двусмысленность позы, напряжение мышц, дрожь в пальцах.       Не заметил, как собственная рука скользнула вниз, к уже возбуждённому члену. Как начались плавные, ритмичные движения, как фантазии уносили всё дальше — яркие, почти осязаемые.       Вот он целует её — не грубо, а медленно, выжимая из неё сопротивление, заставляя отвечать. Вот держит за бёдра, насаживая на себя, чувствуя, как она поддаётся, как её стоны становятся протяжными, сладкими, почти умоляющими. Вот его ладонь сжимает мягкую кожу на её шее — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы ощутить пульс, биение жизни, её полную капитуляцию.       Фантазии были настолько живыми, что реальность растворилась. Оргазм пришёл резко, как волна, накрывающая с головой, оставляя после себя лишь тяжёлое дыхание и гул в ушах.       Райна засела прочно — не только в голове, но и где‑то глубоко в душе. Она грела и будоражила одним только воспоминанием, одним намёком на её взгляд, голос, прикосновение. И это было страшнее любого боя, любого врага — потому что с этим невозможно было сражаться, по крайней мере теперь. С этим можно было только жить.       Отвлекла от воспоминаний девушка — резко, ощутимо надавила на его грудь, чуть отталкивая в сторону, подталкивая к раскладушке.       Отступать ей не хотелось — вовсе нет. Внутри теплилось чувство незавершённости, жгучее желание проучить, надавить туда, куда теперь точно знала. Она усилила напор, вынуждая его сесть.       Её решительность возбуждала ван Хейса ещё сильнее. В штанах стало нестерпимо тесно — член пульсировал, требуя снять напряжение. Он скользнул взглядом по её лицу: карие глаза горят, одна бровь чуть приподнята, в уголке губ — дерзкая ухмылка, на щеках — лёгкий румянец. Она выглядела восхитительно — головокружительно, опьяняюще, до потери рассудка.       Резким движением Райна оседлала разведчика. Одна рука утонула в его шёлковистых волосах, вторая легла на мощную шею. Она ловила его взгляд — полный похоти, жадный, почти отчаянный. Нарочито медленно повела бёдрами, намеренно задевая его возбуждённый орган. Хриплый выдох Ксандра стал для неё лучшей наградой — ему нравилось. Ещё бы! Кому бы не понравилось?       Брюнетка наклонилась к его лицу, обдала горячим дыханием щёку, затем резко прикусила подбородок — нежно, но вместе с тем игриво. Переместилась к линии челюсти, спустилась ниже, лаская губами шею своего командира. Снова укусила — раз, второй, третий… Она уже сбилась со счёта. Она намеренно оставляла едва заметные сейчас, но завтра они проявятся отчётливо — следы её зубов.       Скользнула ниже, коснулась губами манящей родинки, ощущая её бархатистость, вдыхая его парфюм. Ей хотелось, пускай и тайно от самой себя, чтобы этот аромат проник под кожу, смешался с её собственным. Еле слышно простонала, почувствовав, как он подаётся навстречу бёдрами, как напряжён под ней.       Рука соскользнула с шеи — медленно, чувственно, по широкой груди, по рельефному прессу. Добралась до пряжки ремня. Нарочито неторопливо, дразня, расстегнула её. Огладила член сквозь ткань армейских брюк, ловя его выдох, что уже больше походил на рычание.       В ответ он поцеловал её шею — сначала ласково, нежно, затем чуть втянул кожу, оставляя ответную метку. Прикусил, а потом, словно извиняясь, провёл языком вверх, к подбородку.       Райна не остановилась. Расстегнула молнию, скользнула тонкими пальцами ниже, оттягивая резинку трусов. Обхватила горячий член, размазала большим пальцем смазку, нежно огладила. Неспешно начала поступательные движения, скользя рукой по всей длине, ловя очередной укус в шею. Всё это безумно заводило. И прекращать сладостную пытку не хотелось от слова совсем.       В голове билась одна мысль — снять с него штаны, стащить водолазку, избавиться от собственной одежды. Хотелось почувствовать его властные касания, его внутри себя, ощутить, как он входит в её податливое тело, как быстро движется... От этой фантазии низ живота стянуло новым сладким спазмом.       Но это — урок. Она ещё, к счастью, могла мыслить, хотя бы немного. Медленно приблизилась к уху Ксандра и прошептала — сладостно, тягуче, растягивая каждый слог, словно мурлыча: — Вольно, капитан.       Рейн лениво поднялась, язвительно улыбаясь, намереваясь уйти — оставить его разгорячённым, возбуждённым, таким уязвимым сейчас…       Развернулась, дразняще покачивая округлыми красивыми бёдрами, подчеркнутыми облегающим костюмом, от которых ван Хейс не мог отвести глаз уже много раз... Ну нет! Не отпустит просто так.       В следующее мгновение послышался хруст металла — наручники сломались в его руках без малейших усилий. Наигрался. Он подскочил, молниеносно перехватил девушку за талию и поднял в воздух. Рейн лишь беспомощно задёргалась, пытаясь вырваться. — Ну-ну, детка, ты сама это начала. Так иди до конца. — Поставь меня! Отпусти, ван Хейс! — её голос звенел от возмущения, но в нём уже проскальзывали иные ноты — смесь возбуждения и предвкушения.       Он не слушал. Донёс Райну обратно к раскладушке, поставил на пол, резко развернул за плечи к себе, затем, подхватив за бёдра, вновь приподнял — и тут же опустил на кровать, ловко и весьма удобно устраиваясь сверху.       Её попытки сопротивляться стали ещё более вялыми — тело предательски отзывалось на его близость, на тяжесть его тела, на жар, исходящий от него. Она ощутила, как его руки нашли боковую застёжку на костюме, расстёгнули, как пальцы скользнули под его ткань, обжигая кожу, как губы нашли чувствительное место за ухом, оставляя почти невесомый поцелуй. — Думаешь, можно просто взять и уйти? — его шёпот обжёг теперь уже шею. — Я сейчас закричу, Ксандр! — в её голосе звучала смесь угрозы и растерянности, пальцы впились в его предплечья. — Кричи, если хочешь, моя маленькая. Мне всё равно. — Он коснулся губами шеи, медленно провёл языком по пульсирующей жилке. — Но давай договоримся — кричи от удовольствия.       Рейн дёрнулась, пытаясь отстраниться, но его тело прижимало её к постели с неумолимой силой. Его пальцы скользнули по её талии, задержались на изгибе бедра, затем медленно двинулись вверх. Каждое движение было нарочито неторопливым — он наслаждался её беспомощностью, её попытками сохранить остатки самообладания.       Он стянул с неё костюм — без спешки, с неторопливой уверенностью человека, знающего, что сопротивление — лишь формальность. Несколько мгновений возни, и вот она уже лежит перед ним, оголённая по пояс, с прерывистым дыханием, от которого дрожит упругая грудь, и взглядом, в котором борются вызов и смятение. — Не смей… — выдохнула она, но голос дрогнул на полуслове, когда его ладонь накрыла грудь, мягко, но властно сжимая. — Что именно? — Его губы вновь нашли её шею — на этот раз поцелуй вышел твёрже, ощутимее, почти жадный. — Не сметь делать так? — Пальцы слегка оттянули сосок, ловя сдавленный стон. — Или так? — Рука скользнула ниже, под край костюма, коснулась влажной ткани трусов, надавила ровно настолько, чтобы заставить её бёдра непроизвольно дрогнуть. Он наблюдал — внимательно, цепко, как её пальцы вцепляются в покрывало, как напрягаются мышцы, как трепещут ресницы. — Ненавижу тебя… — прошептала она, но в голосе не осталось ни злости, ни силы. Слова прозвучали как заученная мантра, как последняя попытка удержаться за иллюзию контроля.       Ксандр тихо рассмеялся — низко, с хрипотцой, от которой по её коже пробежали мурашки. Он слегка прикусил плечо, тут же смягчив укус нежным поцелуем, будто извиняясь за резкость. — Врёшь, сладкая, — протянул он, медленно проводя кончиком носа вдоль её ключицы. — Ты хочешь меня.       Не церемонясь, нагло и дерзко, он отодвинул край её трусов, провёл пальцами по нежным складкам, размазывая смазку, надавил на клитор и стал массировать круговыми движениями. Каждое прикосновение отзывалось в её теле вспышками жара, заставляя задыхаться от нахлынувших ощущений.       Райна захлебнулась в тихом, сбитом стоне, пытаясь что‑то сказать, но слова растворились в новом порыве удовольствия. Она изогнулась под его ласками, улавливая его довольный смешок. В отместку резко вцепилась нещадным укусом в его плечо — не до боли, конечно, но достаточно ощутимо, чтобы он вздрогнул.       Ксандр прошипел, затем поднял голову, встретившись с её затуманенным от желания взглядом. — Сучка… — в его голосе звучала не злость, а скорее восхищённое удивление.       А затем, словно наказывая за дерзость, он вошёл в неё пальцами, растягивая узкие, горячие стенки. Движение было уверенным, неторопливым, но от этого ещё более мучительно‑сладким. Рейн вцепилась рукой в его волосы, надавливая на затылок, притягивая ближе, требуя поцелуя.       Она приникла к нему голодно, страстно, терзая его губы, отдаваясь порыву, который давно сдерживала. Ксандр ответил мгновенно — его язык проник в её рот, сплетаясь с её в диком, неистовом танце. Поцелуй вышел ненасытным, почти отчаянным. Было ясно: оба пытались наверстать упущенное время, выплеснуть накопившееся напряжение.       Его пальцы продолжали двигаться внутри неё — то замедляясь, то ускоряясь, выжимая из неё новые стоны, которые она даже не пыталась заглушить. Было плевать. Рейн выгнулась навстречу, полностью отдаваясь ощущениям, забывая о всякой сдержанности. Её рука скользнула вниз, обхватила его запястье, будто пытаясь усилить давление, заставить его двигаться ещё быстрее.       Но он неожиданно отстранился. Брюнетка разочарованно выдохнула, её пальцы невольно сжались, цепляясь за покрывало. Однако отстранение длилось лишь мгновение — он действовал быстро, решительно.       Ван Хейс стянул с неё костюм окончательно, вместе с ним снял и белые трусы, открывая взору всё её тело. Оно выглядело божественно, священно‑красивым: длинные ноги с изящными лодыжками, тонкая талия, плавные изгибы бёдер, подтянутый живот, красивая грудь с чуть розоватыми вершинами, подрагивающими от прерывистого дыхания.       Даже в одежде её силуэт порой заставлял его замирать, забывать, как дышать, но сейчас, полностью обнажённая, она казалась воплощением совершенства. Каждый изгиб, каждая линия её тела притягивали взгляд, давали простор для воображения. Кожа сияла в приглушённом свете, словно покрытая тончайшей позолотой, а тени подчёркивали её формы, делая их ещё более соблазнительными.       Он медленно провёл ладонью от её колена вверх по бедру, ощущая, как под его прикосновением пробегает дрожь. Задержался на миг на талии, чуть сжав, затем скользнул выше, обводя кончиками пальцев контур груди.       Ксандр наклонился, касаясь губами её ключицы, затем медленно двинулся ниже, оставляя на коже дорожку из поцелуев — по ребрам, животу, стремясь подобраться всё ближе к лону. Его руки продолжали исследовать её тело — уверенно, но бережно, трепетно, запоминая каждую деталь, каждое место, от которого она вздрагивала сильнее всего.       Мужчина медленно отстранился, его пальцы на мгновение задержались на её талии, прежде чем он снял водолазку. Движения были неторопливыми, почти ритуальными — будто он давал ей время рассмотреть, впитать каждую линию его тела.       Широкие плечи с перекатывающимися под кожей мышцами. Чётко очерченные грудные мышцы, переходящие в рельефный пресс. Выразительные ключицы, по которым скользнул луч света, подчеркнув их изящество. Сильные руки с проступающими венами, говорившими о выносливости и силе. Ещё одна манящая родинка у пупка, которой хотелось коснуться губами или провести по ней языком, уводя его всё ниже. И эта соблазнительная дорожка тёмных волос, уводящая взгляд ниже, под пояс брюк…       Рейн невольно задержала дыхание. В полумраке комнаты его тело казалось отлитым из бронзы — не просто красивым, а совершенным в своей мужественности. Аполлон, не иначе. По крайней мере так считала она сама.       Не дав ей опомниться, он опустился ниже. Ладони обхватили её бёдра, пальцы слегка сжали нежную кожу, оставляя на ней едва заметные следы тепла. Губы снова коснулись живота — сначала едва ощутимо, затем чуть настойчивее, прокладывая влажную дорожку к самому центру её желания.       Она попыталась сдержать дрожь, но это было абсолютно бесполезно. Каждое прикосновение разжигало внутри неё дикий огонь, который с каждой секундой становился всё жарче, всё неукротимее. Её пальцы вцепились в простыни, пытаясь найти опору в этом вихре ощущений.       Когда его дыхание коснулось чувствительной кожи, она невольно выгнулась, пытаясь одновременно отстраниться и прижаться ближе. Он улыбнулся — едва заметно, с тихим удовлетворением — и продолжил свою медленную, мучительную ласку.              Наконец его губы нашли клитор. Первое касание было почти невесомым — лёгким, мучительно нежным. Но затем он усилил нажим, добавив осторожные круговые движения языком. Она резко втянула воздух, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как каждая клеточка тела отзывается на его ласку.       Капитан поднял глаза — его обычно дерзкая Райна откинула голову на подушку, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, прерывистое. Он улыбнулся — медленно, победно — и продолжил, варьируя движения: то едва касаясь языком, то усиливая давление, то обводя кругами, то слегка посасывая. Каждое прикосновение было рассчитано, чтобы довести её до края, но не позволить сорваться сразу.       Он ощущал, как под его языком пульсирует её клитор — ритмично, настойчиво, словно вторя ударам сердца. Её тонкие пальцы крепко, судорожно вцепились в его волосы, слегка потянули, безмолвно умоляя не прекращать эту мучительную ласку.       Его пальцы присоединились к губам — сразу два скользнули внутрь, ощущая жаркую пульсацию, подстраиваясь под её внутренний ритм. Движения были размеренными, гипнотическими: то медленное погружение, то осторожное отступление, то круговые движения, от которых её тело содрогалось всё сильнее.       Сочетание ощущений стало невыносимым — сладким, острым, всепоглощающим. Она задыхалась, пытаясь поймать воздух между прерывистыми стонами. Её тело выгибалось дугой, дрожало, охотно отзывалось на каждое прикосновение. Каждая клеточка буквально кричала о приближающемся оргазме.       Ксандр играл с её реакцией, искусно балансируя на грани: то замедлялся до едва ощутимых касаний, то усиливал напор, проверяя пределы её выносливости. Его язык продолжал неторопливую ласку, пальцы двигались с расчётливой точностью. А взгляд — тёмный, блестящий от возбуждения, похоти и восхищения — не отрывался от её лица. Он жадно впитывал каждую деталь: как она закрывает глаза, как приоткрывает чуть припухшие губы, как дрожат её ресницы, как напрягаются мышцы на шее. Она была очень хороша. Слишком.       Прекратив ласкать Райну, ван Хейс быстро поднялся, навис над девушкой и втянул её в новый поцелуй. Её губы дрожали, а когда его язык коснулся её, она ощутила собственный вкус. Поцелуй вышел пошлым, вожделенным, до дрожи интимным.       Не разрывая поцелуя, кареглазая скользнула рукой ниже, пробралась под пояс его брюк, нащупала твёрдую плоть. Ксандр глухо застонал и толкнулся в её ладонь, выдавая своё нетерпение. Всё было очевидно: он хотел её. Очень сильно.       Наконец он оторвался от её губ. Быстрым, почти резким движением стянул штаны и трусы, оставаясь полностью обнажённым. Рейн невольно опустила взгляд — вниз, к дорожке тёмных волос, ведущей к его члену. Розоватая головка блестела от выделившейся смазки; внушительный, налитый кровью, он чуть пульсировал в такт учащённому дыханию.       В ней вспыхнуло острое, болезненное желание: как можно скорее ощутить его внутри себя, прочувствовать каждое движение, как он растягивает её, услышать его стоны, своё имя, слетающее с его губ, увидеть, как тает его самоконтроль. Она потянулась рукой к его запястью, стремясь притянуть его к себе, но Ксандр ловко увернулся. — Ну нет, детка, — прошептал он, игриво вскинув бровь. В полумраке она даже уловила тень румянца на его скулах.       Он скользнул рукой под её талию, уверенно положил ладонь на спину и, нависнув над ней, резко, без лишних прелюдий, перевернул её, усаживая на себя. — Побудь сверху, милая, — произнёс он низким, хрипловатым голосом, в котором смешались властность и совершенно несдерживаемое возбуждение.       Райна замерла, слегка смущаясь под его пристальным взглядом — пожирающим, всепоглощающим, словно он пытался впитать каждую черту её лица, каждое дрожание ресниц. Он смотрел так, будто в этом мире существовала лишь она одна, будто её глаза были самым правдивым зеркалом, в котором отражалась вся буря его глубинных чувств.       В этом взгляде читалось нечто большее, чем просто вожделение. Он видел в ней не просто желанную женщину — он видел единственную. Самую прекрасную. Восхитительную. Ту, что без слов и малейших усилий нашла путь к самому затаённому уголку его сердца — к месту, куда он даже и не думал никого подпускать.       Её взгляд, её дыхание, её редкая, но такая красивая улыбка — всё складывалось в завораживающую картину, перед которой он оказался совершенно бессилен. Это было не покорение, а добровольная капитуляция: Ксандр сдавался не под натиском, а от невозможности дальше отрицать то, что разрасталось в груди с каждой минутой рядом с Райной Рейн.       И в этом бессилии таилась особая сила — свобода наконец признаться самому себе: он хочет не просто обладать ею. Он хочет быть с ней. Не на мгновение, не ради краткого наслаждения, как бывало с теми, кого он называл не иначе как «очередными». Она — не очередная.       Она не играла. Никогда. Не пыталась казаться лучше. Не-е-ет... Она вцеплялась в свою правду мёртвой хваткой, отстаивала своё мировоззрение с упрямой непокорностью. Шла ему наперекор, не боясь последствий. Грубила, когда считала нужным. Дерзила, глядя прямо в глаза. Упрямилась — яростно, бескомпромиссно, до последнего.       Именно поэтому она засела так глубоко — в сознании, в мыслях, незаметно контролируя и влияя на каждое его действие. Даже решение вернуться в Нулевой отдел было отчасти её заслугой. Не ради карьеры, не из долга — а ради того, чтобы вновь увидеть её. Пусть даже с этим вечно недовольным выражением лица.       Она была рядом. Неизменно была собой. Не пряталась за масками, не разыгрывала роли, не подстраивалась под ожидания. В мире, где каждый носил десятки личин, её подлинность казалась почти вызывающей — и именно это притягивало сильнее всего.       И самое главное — он не хотел, чтобы она менялась. Не хотел, чтобы смягчалась, подстраивалась, становилась «удобной». Ему нужна была именно такая Райна — острая, настоящая, неукрощённая. Та, что заставляла его чувствовать себя живым.       Она раздражала его. Выводила из себя. Заставляла терять самообладание. Но именно в этих вспышках эмоций, в этих столкновениях характеров он чувствовал себя живым. Она не боялась его — и этим заставляла его порой бояться за неё. Она не нуждалась в его защите — и этим пробуждала в нём желание защищать. Она не просила любви — и этим заставила его любить.       И, наверное, он мог бы признаться хотя бы самому себе: да, он любил её. Даже больше, чем она раздражала. Больше, чем выводила из себя. Больше, чем все остальные — вместе взятые.       Это чувство не было удобным. Оно не укладывалось в привычные рамки, не подчинялось логике, никак не желало молчать. Оно рвалось наружу — в каждом взгляде, в каждом несдержанном прикосновении, в каждом слове, которое он так и не решался произнести вслух.       И тогда, стоя в зале, когда она расспрашивала его про Торсена и Блитца, он неожиданно для самого себя резко наклонился к ней — словно внутренний порыв пересилил все доводы рассудка. В голове билась одна мысль: почувствовать. Ощутить наконец вкус её пухлых манящих губ, запечатлеть на своих этот миг, когда граница между «можно» и «нельзя» растворяется без следа.       Но в последний момент что‑то остановило его — не страх, не сомнение, а почти благоговейный трепет. И вместо желанного поцелуя в губы он лишь едва ощутимо коснулся губами её щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но в нём было больше правды, чем в самых пылких клятвах. Это был прорыв чувств — необузданный, нескрываемый, вырвавшийся наружу.       Больше всего его обожгло не собственное движение, а её реакция. Она не отстранилась. Не вздрогнула. Не попыталась увернуться, как он ожидал. Нет — она осталась стоять неподвижно, очевидно, позволяя. Словно давала ему это мгновение, этот хрупкий, почти нереальный контакт, которого она избегала годами. В этом молчании, в этом безмолвном согласии было что‑то пронзительно интимное. Она не поощряла — но и не отвергала.       Он медленно отстранился, но ощущение её тепла всё ещё горело на его губах. В груди разрасталось странное чувство — не победа, не удовлетворение, а что‑то более глубокое: осознание, что она допускает его близость. И это значило больше, чем любое слово.       От размышлений его вновь отвлекла Райна — неспешно двинула бёдрами, скользя складками по его члену, намеренно растягивая удовольствие. Каждое движение было продуманным, почти издевательски медленным, будто она испытывала его и свою выдержку.       Он неосознанно подался навстречу, ловя её тихий, сдавленный стон — звук, от которого внутри всё сжалось в тугой узел желания. Нетерпение вспыхнуло в нём с новой силой, сметая последние остатки самоконтроля.       Без лишних слов, без колебаний он положил руки на её ягодицы — упругие и одновременно мягкие под его пальцами. Сжал, приподнимая, направляя. Одну руку опустил ниже, обхватил свой член, выровнял его, давая ей почувствовать всю длину, всю напряжённую готовность.       Ван Хейс глухо простонал, пока она медленно опускалась на него, принимая в себя. Каждое миллиметровое продвижение вызывало новый всплеск ощущений — жар, давление, невероятную тесноту. Его уши ласкали её стоны — полные желания, почти отчаянные, выдающие, что её самообладание давно уже потеряно.       Когда она наконец приняла его целиком, на мгновение замерла, давая себе привыкнуть к чувству наполненности, к нему. Он открыл глаза — и встретил её взгляд: тёмный, затуманенный, но всё ещё дерзкий. Даже сейчас в ней оставалась эта непокорность, которая сводила его с ума.       Рейн начала двигаться на нём — неспешно, тягуче, словно растягивала каждое мгновение, наслаждаясь им до дна. Её движения были почти ритуальными: плавное опускание вниз, медленное поднятие вверх, снова вниз — с едва уловимой задержкой, будто она хотела запомнить ощущение его внутри себя во всей полноте.       Её грудь завораживающе покачивалась в этом размеренном ритме — вздымалась при подъёме, чуть опускалась при спуске. Каждый изгиб, каждая линия её тела ловили свет, превращаясь в живую скульптуру страсти. Она положила ладони ему на грудь, чуть царапая коготками кожу, оставляя лёгкие следы.       Ксандр провёл ладонью по её спине — тёплой, чуть влажной от испарины. Под его пальцами она дрожала — не от холода, а от нарастающего напряжения, от той внутренней бури, что разгоралась с каждым движением. Его рука скользила вниз, очерчивая изгиб поясницы.       Второй рукой он крепче сжал её бедро — такое податливое под его хваткой. Чуть приподнял, задавая новый ритм, более настойчивый. Затем резко подмахнул бёдрами, входя в неё максимально глубоко — настолько, насколько она могла его принять.       Она вскрикнула — звук оборвался на полувздохе, перетёк в глухой стон, который утонул в его губах, когда он притянул её к себе за тонкую шею. Чуть сдавил, придушивая. Из её груди вышел хриплый выдох.       Разведчик чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её мышцы отзываются на каждое движение, как её дыхание становится всё более рваным. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу — ещё чуть сильнее, ещё ощутимее. — Вот так… да.— выдохнул он, прижимая её ближе. Прошептал тихо, откровенно. — Хочу тебя, детка. Пиздец как.       Признание добивало. Райна лишь застонала, ощущая, как оргазм накатывает волной, грозя накрыть с головой. Ксандр заметил это — и тут же ускорил темп, почти вбиваясь в неё, задавая жёсткий, неистовый ритм.       И она кончила, громко, пронзительно выкрикнув его имя — так, как он давно мечтал услышать. Именно от неё. Не от кого‑то ещё. Её тело затряслось в судорогах наслаждения. Она сжимала его член внутренними мышцами, пульсировала, дрожала, была невыносимо горячей, влажной, узкой. Он замер на миг, впитывая эти ощущения, пытаясь продлить мгновение, но желание продолжить было гораздо сильнее.       Чуть подождал, пока Райна успокоится, пока её дыхание станет чуть ровнее, а дрожь утихнет. Затем медленно вышел из неё, оставив после себя острое, почти болезненное чувство пустоты.       Не говоря ни слова, он переместился назад, обхватил её бёдра твёрдыми ладонями, потянул на себя. Чуть нажал на спину, вынуждая встать на четвереньки, прогнуться, отдаваясь полностью. Её растрёпанные волосы рассыпались по плечам, спина выгнулась изящной дугой. Потрясающее зрелище.       Ксандр провёл ладонью по её позвоночнику, ощущая, как под кожей пробегает новая волна дрожи. Его пальцы задержались на пояснице, затем снова сжали бёдра — крепко, уверенно, без намёка на нерешительность. Он вошёл в неё одним плавным, глубоким движением, заставляя её выдохнуть сквозь сжатые зубы.       Теперь ритм был другим — более размеренным, но не менее требовательным. Он задавал его, контролировал, наслаждаясь каждым толчком, каждым всхлипом, каждым судорожным вздохом. Её пальцы вцепились в простыни, сжимая их, будто пытаясь удержаться на краю нового обрыва.       Затем ван Хейс обхватил её каштановые волосы, собирая в хвост, чуть потянул на себя, заставляя поднять голову от кровати. Её шея выгнулась, обнажая тонкую линию позвонков, а дыхание в очередной раз сбилось от этого властного, почти первобытного, но такого в тайне желанного жеста.       Он приблизил лицо к её уху, и его голос, низкий, с хрипотцой, почти рык, обжёг кожу: — Райна, детка… Трахать тебя — высшее наслаждение.              Слова повисли в воздухе, тяжёлые, откровенные, без тени притворства. В них не было грубости — лишь чистая, неприкрытая правда, которую он не стремился скрывать.       Его рука крепче сжала волосы, удерживая Рейн в этом положении, пока он продолжал двигаться — глубоко, чуть грубо, с той особой настойчивостью, от которой внутри всё сжималось. Каждый толчок отзывался в ней новым всплеском ощущений, каждый выдох превращался в тихий стон.       Его пальцы скользнули вниз по её спине, снова сжали бедро, задавая новый ритм — более резкий, более требовательный. Он хотел, чтобы она запомнила это мгновение: его голос, его прикосновения, его правду.       Мужчина наклонился ближе, прижался губами к её плечу, оставляя на коже тёплый след поцелуя — не жадный, не требовательный, а почти трепетный, словно пытался запечатлеть этот миг навсегда. Затем, тихо, почти про себя, добавил: — Ты — моё высшее наслаждение, Райна. И ты — только моя.       Слова прозвучали не как заявление, не как грубая претензия на обладание, а как признание — выстраданное, выверенное, выговоренное наконец вслух. В них не было угрозы, лишь безоговорочная правда, которую Рейн знала давно, в самой глубине её сознания.       Она не ответила. Не стала спорить, не попыталась отстраниться, да и не хотелось. Вместо этого чуть повернула голову, коснувшись его щеки своим виском, — лёгкое, почти невесомое движение, но в нём было больше согласия, чем в любом возможном сказанном слове.       Ксандр снова приник губами к её коже, на этот раз к шее, где бешено пульсировала жилка. Его руки скользнули по её телу — не спеша, не хватая, а изучая, запоминая каждую линию, каждый изгиб, как будто впервые.       Чуть отодвинувшись, он ускорился, задавая бешеный, почти неистовый темп. Шлёпки разлетались по палатке — резкие, откровенные, вторящие их сбившемуся дыханию. Стоны становились всё громче, уже не сдерживаемые, не приглушённые. Всё сливалось в единый пульсирующий ритм, заполняя собой всё пространство.       Что там кто подумает завтра? Было абсолютно всё равно. Ван Хейсу всегда было плевать на условности, на все гласные и негласные правила, на чужие ожидания. Сейчас существовали только они двое — и эта первобытная, необузданная связь, которая сметала любые возможные границы.       Тёплый воздух палатки пропитался запахом разгорячённой кожи, пота, страсти. Свет от одинокой лампы дрожал, отбрасывая неровные тени на брезент, будто сам мир вокруг подрагивал в такт их движениям.       Она выгнулась сильнее, упираясь ладонями в матрас, принимая каждый толчок, отвечая на него своим, не менее яростным порывом. Её волосы разметались, прилипли к влажным вискам. Дыхание вырывалось рваными всхлипами, перемежаемыми его низким, хриплым рычанием.       Пара резких, судорожных толчков — и Ксандр кончил, выходя из неё. Волна наслаждения накрыла его целиком: он излился на её поясницу, чувствуя, как напряжение покидает тело, сменяясь блаженной истомой. Её имя сорвалось с его губ на выдохе — тихое, прерывистое, почти неразличимое за стоном чистого, незамутнённого наслаждения.       Райна полностью опустилась на кровать, пытаясь выровнять дыхание. Её тело всё ещё подрагивало, а мысли расплывались, не желая собираться в стройные ряды. Она прикрыла глаза, ощущая, как приятная истома разливается по каждой клеточке.       Ван Хейс, едва переведя дух, потянулся куда‑то в сторону и достал салфетку — будто материализовал её из воздуха. Осторожно, почти бережно, он стёр его следы с её кожи.       Затем он почти упал рядом с ней, тяжело, но с явным облегчением. Его рука сама потянулась к её лицу — он аккуратно убрал влажную прядь волос за ухо, открывая её лицо полностью. Взгляд его задержался на её глазах — карих, глубоких, сейчас полных безмерного бессилия и той особенной, уязвимой красоты, которая бывает только после полной самоотдачи.       Несколько секунд он просто смотрел, впитывая этот образ — её расслабленные черты, приоткрытые губы, чуть дрожащие ресницы. В груди что‑то сжалось от пронзительной нежности, но он тут же спрятал это за привычной маской. На его лице расцвела язвительная ухмылка — та самая, что так часто служила ему щитом и что до жути раздражала девушку. Тихо, с лёгкой насмешкой, но без капли злобы, он произнёс: — Во‑ольно, рядовая Рейн.