Ex

      Иногда возвращаться приятно.       Накатывают воспоминания, и на секунду ты жалеешь, что ушел. Бросил все и отправился навстречу новому. Решить рискнуть. Понял, что надо двигаться дальше.       Какие там еще есть конченные эпитеты для оправдания собственных заебов?       Джон МакТавиш, бывший — и снова действующий, — участник ОТГ-141, подрывник, снайпер, пиздабол и хохотун, сделал глубокий вдох и потянул дверь на себя.       — Сынок, — от вида знакомой помятой панамы странно зачесался нос. МакТавиш на всякий случай не стал его тереть. — Рад видеть снова в строю. Как голова?       — Живее всех живых, сэр, — бодро отозвался он, замирая в шаге от командирского стола. — Готов служить и защищать.       — Я скучал по тебе, — улыбается капитан Прайс, и улыбка сама лезет на лицо.       — А уж я-то, — тело само перетекает в положение «вольно», руки привычно сцепляются за спиной в замок, — мне так не хватало. Ну, знаете, атмосферы.       — Атмосфера без тебя испарилась, — капитан быстро просматривает его документы, перекидывает ему пару бланков. — И, Джон.       Пауза.       — Я рассчитываю на твой профессионализм.       — Капитан, — МакТавиш теперь усмехается совсем не весело, — я в состоянии справиться даже с тем, кого нельзя призывать. Если это не профессионализм, то что?       — Возьми, — Прайс кивает на бумажки, — требуется до конца недели пройти медосмотр и отстреляться, нормативы сдашь с группой. Ключ от комнаты есть?       Джон молча кивает.       — Отлично, — капитан встает, тянет руку через стол, — не облажайся, хотя бы в этот раз, с ним больше никто не может справиться. Ты нам нужен еще и поэтому.       — Как будто бешеный пес, а не человек, — он пожимает протянутую руку, улыбается, — все так же невыносим? Угрюм и нелюдим? Мало говорим?       — Иди уже, — фыркает капитан, — найди группу, дальше сам. Парни помогут. Завтра в восемь.       — Да, сэр, есть, сэр, — привычный речитатив звучит райской музыкой.       Он поворачивается и выходит.       База ровно такая, как он ее помнит. Здесь по-прежнему прорва здоровенных мужиков в камуфляже, от полигонов доносится грохот, что-то где-то падает, гремит, хохочет, хлопает дверьми, стучит по полу подошвой тяжелых берцев, гулко дает по ушам эхом лестничных пролетов…       Чувствуется как дом.       Спустя полтора часа, один привычно-стерильный медкабинет, беготню вверх-вниз по этажам и закинутые в комнату вещи он наконец добирается до столовой.       Время обеда и, потолкавшись локтями, он отбивает себе ново-привычную порцию сьедобной малоопознаваемой херни, выглядящей как перетушенное в хлам мясо с овощами. За столом он сидит один и пытается есть медленно, чтоб подольше понаблюдать за…       Да за всем.       Год реабилитации там, дома, воспринимался бесконечной нудной тягомотиной, которую он терпел ради вот этого. Ради возможности вернуться в строй и делать то, что получалось у него лучше всего. От чего внутри разливалось предвкушение, азарт и здоровое желание победить все зло, поставить его на колени и зверски напинать по почкам, имеет он право в конце концов? Этот год он не жил. Сейчас, когда прошло уже полдня, и больше суток, как он уехал, все еще сложно поверить, что он здесь. Что он имеет право тут быть. Снова.       — Соуп, чтоб тебя, я уж не верил, — по спине прилетает открытой ладонью, и рядом плюхается Роуч. — Че как оно?       — Не дождёшься, — прокашливается тот, от удара его врезало грудью в стол, — ты добить пытался или так рад меня видеть?       — Рад конечно, — ржет этот полудурок, — никто не может шутить так же дебильно, как ты. Я скучал, мужик.       — Я тоже, — нос снова чешется, это наверное, потому, что мясо не в то горло пошло. — Но врать ради драматичности не буду, так и знай. Где остальные?       — Да вон они, — кивает Роуч. — Я стол занял, они пошли добывать мне еду.       — Любишь национальную кухню?       — Это какую? — ведется он ровно так же, как и год назад — влет и по-ебанутому.       — Экзотическую, — фыркает МакТавиш, — называется — жричедали!       — Да пошел ты!       И ржет тоже.       Это начинает напоминать то ли стендап, то ли дурку.       Блядские боги, как же не хватало.       Рядом с Роучем падает Ройс, и сидеть сразу же становится тесновато. Напротив садится Газ, с ним Мит, и глупый Джон чувствует себя щенком на амфетаминах, до того все это похоже на подарок от Санта-Клауса.       Все еще не верится.       Его расспрашивают, как он, что он, он привычно отшучивается, разговор льется все живее и ярче, гогот иногда стоит такой, что соседние столы морщатся, но молчат. Наконец-то он в своей стихии, среди своих парней, глухая, черная тоска начала отпускать так мягко и легко, будто и не было, травмы, частичной амнезии, госпиталя, реабилитации…       — Гоуст, — осекается Ройс посреди фразы, и все замолкают.       Лейтенант Райли, знакомый до последней нарисованной косточки и неотвратимый как пиздец, садится прямо напротив него.       Молча кивает.       Поднимает балаклаву — черную, мягкую, ебучую тряпку, которую Джон помнит слишком хорошо, — отточенным, выверенным движением.       Ни миллиметром выше. Никогда.       И начинает есть.       Джон очень, очень много бы дал, чтобы забыть не половину старшей школы и учебку, а вот это.       Все вот это.       Всю ту ебанину, которая творилась между ними и которая осталась оборванной на самом тупом месте.       И самое смешное, что та точка отсчета, что так бесит МакТавиша - не секс. Не фантазии о том, каково было бы с элти потрахаться. Не знание о том, насколько совершенно его тело - тяжелое, горячее, с на удивление тонкой и даже местами нежной кожей. Не воспоминания о том, как Гоуст, когда кончает, не стонет даже, а выдыхает с присвистом через сжатые зубы, а его взгляд становится очень мягким, расслабленным, довольным.       Нежным.       Тогда, когда он смотрит на одного отдельно взятого шотландца.       Даже не то, что они ни разу так и не оказались в одной постели, не самое странное, что с ними было.       Даже не то, что с МакТавишем делает едва слышное «Джонни». Шепотом, почти неслышно, ласкающие мягко и всего один раз.       Даже не то, что он хранит в памяти не их поцелуи, не то, как Гоуст едва не размазал его по стене и рисковал сломать пару ребер, не то, что они чуть по-глупому не попались тогда, не то, что ему понравилось.       А обещание Го…       Саймона.       Обещание, которое он дал в тот последний день, когда они, голые и задыхающиеся, в спешке собирались на вылет.        Даже не то чтобы обещание - молчаливое подтверждение.        Взгляд.       Серьезный, спокойный, обещающий.       Любящий.       Даже когда бы он вспомнил — Джон дорого бы дал за вот это блаженное неведение.       За незнание того, как лейтенант Райли выглядит на коленях. Как и от чего именно срывается его голос. Где и как его можно трогать. Иногда даже нужно. Необходимо.       Каким бывает его лицо без…       МакТавиш встал и вышел из-за стола, отговорившись тем, что ему еще в тир.       А вот в какой адовый пиздец превращает жизнь полоса препятствий, он был рад узнать заново.       Есть в этом что-то — знать свой предел, дойти до него, прыгнуть выше головы и убедиться в том, что ты охуенный. И раз за разом только получать подтверждения — своей силы, возможностей, ощущения, что море по колено, а горы примерно похуй, потому что да — сержант Джон МакТавиш снова в строю и снова поимел эту блядскую жизнь! Так-то! Он пришел первым, привычно исключив из уравнения лейтенанта Райли — соревновался-то он с живыми людьми, а не с ебаным роботом. За прошедшее время, кажется, тот стал только еще шире и выше, хотя куда уж.       Всегда бесила эта разница буквально в пару дюймов, незаметная и неощутимая, пока вы на расстоянии вытянутой руки, и пиздец давящая, когда его колено между твоих.       Если вы понимаете о чем я.       Пока он стоял на финише и просто дышал, стараясь не выблевать печень, подтянулись остальные. Потащили за собой, уселись привычным кружком на отсыпанной гравием площадке.       — МакТавиш, Райли — спарринг, лайт контакт, до первой крови, — Прайс подошел к группе, убирая секундомер в карман. — Приятно видеть, что ты в хорошей форме, Джон.       — Мне тоже, сэр, — сверкнул улыбкой Соуп, расправив плечи, — ну что, элти, потанцуем?       Гоуст только молча шагнул в центр.       Через полторы минуты лежа мордой в песок, Джон МакТавиш лихорадочно думал сразу о трех вещах. Что тяжесть лейтенанта Райли на нем ощущается позабыто правильно. Что он разрешил себе распустить сопли. И что нахуй это все.       Извернувшись, он дернул противника на себя за шею, вдарив по локтю и вынудив упасть вперед. Гоуст ожидаемо перекатился вбок — и это было использовано против него. Он всего лишь коснулся спиной хрустнувшего гравия, тут же зажал Джона бедрами, и все, что тот успел сделать — закинуть его ноги себе на плечи и оттолкнуть что есть дури.       Они раскатились в стороны, тяжело дыша, и одновременно вскочили на ноги.       Левую щеку стягивало от крови.       — Победа Саймона, — негромко сказал капитан, — Мит, Газ, вперед.       — Да блядь! — в ярости Джон пнул ни в чем не повинную землю. — Он мне даже по ебалу не съездил!       И рухнул на землю, рядом с остальными.       Роуч с Ройсом стукнулись кулачками, один показал другому три пальца. В отвел посмотрел на интернациональное предложение сходить на хуй. И потом на два пальца. Заржал беззвучно и кивнул.       Вот она — та стабильность ради которой он так сюда рвался.       В ярости он просто опускает голову и, ну, пытается дышать, ка советовал физиотерапевт.       Нихуя не получается, конечно, но ведь это только первый день, верно?       В корне нет.       Нихуя не получается ни в первый день, ни в первую неделю, ни в первый месяц, и, в целом, ебал МакТавиш вот это вот все, но.       Но только мысль о том, что он развесил сопли, как брошенная девка, не давала ему подойти и сунуть Гоусту в ебало, а потом спросить какого хуя и сколько еще это будет продолжаться.       Эти ебучие преследования взглядом и подчеркнутый нейтралитет.       Даже год назад лейтенант был не то чтобы любитель попиздеть, эфир вечно заполнял не он, и только ласковое, мягкое «Джонни» было как что-то большее.       Что-то глубоко личное.       Что-то только их.       Маленькая глупая тайна, не успевшая стать грязной и едва не ставшая роковой ошибкой, потому что два мужика в военной форме и общим весом под двести килограммов должны быть как максимум боевыми товарищами, как минимум приятелями, с которыми и пиво попить, и в баре посидеть, и с переездом помочь.       Всего лишь друзьями, а не…       …не тем, кем они едва не стали друг другу.       Не то чтобы МакТавиш сильно сопротивлялся.       Зло фыркнув, Джон снова потянул на себя дверь капитанского кабинета. Пора выныривать из собственных мыслей и заниматься спасением любимой жопы.       И нет, это не лейтенант Саймон Гоуст Райли, а всего лишь его собственный зад.       — Вы хотели меня видеть.       — Присаживайся, — Прайс кивает на стул, — и расскажи мне, что у вас с Саймоном.       — А что у нас с Саймоном? — туповато переспрашивает Джон.       — Прошло полтора месяца, — капитан рассеянно щелкает мышкой, смотря в монитор, — у группы за плечами уже три миссии… Кстати, я доволен твоей работой, от травмы и правда ни следа, хотя шрам тебе не особо идет, ну это ты и сам знаешь. Так вот, три миссии, и ни на одной вы с Саймоном напрямую не разговаривали кроме непосредственно моментов боя, когда некогда думать. С чем это связано?       Джон молчит.       — Я не могу быть уверен в своих парнях, если есть неразрешенный конфликт, — мягко продолжает Прайс, — я знаю, что время от времени у всех возникают разногласия. Но обычно они разрешаются сами собой. Я наблюдал за вами, думая, что и тут так произойдет. Так произойдет?       Джон все еще молчит.       — Послушай меня, — капитан поворачивается к нему, кладет руки на стол, — я не выпущу на поле бойцов, которые не прикроют друг друга. Мне плевать, каким образом вы решите свои проблемы, но пока не решите — ты сидишь на базе. Понял?       — Да, сэр, — мрачно говорит Джон. — Понял. Могу идти?       — Да, — Прайс возвращается к документу, — не тяни с этим. Через две недели миссия.       — Так точно, сэр, — и с этими словами он поднимается и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Иначе он просто разъебет ее об косяк.       Это все Гоуст. Это блядский Гоуст с его блядским молчанием, блядскими плечами шириной с полуторку и блядсой аурой ебанутого одиночки, чтоб блять его выебли через колено!       Джон даже может вызваться добровольцем.       Хотя один раз не помогло, где гарантии, что от второго что-то изменится?       Им.       Надо.       Поговорить.       Взять яйца в кулак, сесть и поговорить, как двум взрослым мужикам, не стремающимся бегать с боевым стволом, но, походу, ссущимся от разговора про чувства и прочую поебень.       О, и Джонни даже знает, кто тут надудонил первую лужицу.       Завтра. Все завтра. Он выловит Райли, прижмет его к стенке — правда, совсем не в том смысле, в каком хочется, — и вынудит выяснить отношения.       Да.       Именно так он и сделает.       Стоило ли удивляться, что весь его план пошел по пизде?       Правильно, не удивился даже сам Джон, потому что когда в его блядской жизни хоть что-то шло как он хотел.       Лейтенанта он ловил уже девятый день по всей базе, и было ощущение, что его мастерски наебывают. Потому что как только МакТавиш заходил куда угодно — оказывалось, что Райли был тут буквально десять минут назад.       Джон зверел с каждым днем все больше и больше, и неудивительно, что когда он увидел в пустой раздевалке лежащую на скамье чужую одежду, то лосем ломанулся в душевую как был, в берцах, штанах и разгрузке, и едва не завыл, как псина, от предвкушения, увидев знакомую белую спину.       Спутать было невозможно еще и потому, что на всей базе был единственный еблан, моющий голову в балаклаве.       — Гоуст! — то ли рявкнул, то ли выхрипел Джон, и равнул к нему. — Стой!       Тот с невозмутимостью танка развернулся, не удивляясь и не пытаясь прикрыться, только глаза закатил, в такой знакомой обреченно-усталой манере, что защемило в душе.       Возможно, это был седалищный нерв, Джон не ебал за тонкие материи в принципе.       — Ты меня избегаешь, — остановившись в шаге, заявил он. — Какого хуя, элти? Какого ебучего разноцветного пипидастра ты прячешься от меня по всем этажам? Даже капитан заметил и спросил в чем дело!       — И? — Райли просто стоял под душем. Под душем голый. Ну то есть абсолютно голый, за исключением этой ебучей тряпки, которую Джон уже ненавидел повторно. В первый раз за то, что не знал, как выглядит Саймон.       Теперь — за то, что знал и хотел, мать его, увидеть еще раз.       — Я тебе просто въебу сейчас, и ебись оно все, — обессиленно выдыхает он, как-то разом сдувшись. — Раз уж…       Он не договаривает, потому что Саймон вдруг поднимает руку и касается его щеки. Ведет кончиками пальцев по давно затянувшемуся шраму, вверх, по виску, через край лба к волосам, и сжимает ладонь еле-еле — Джон знает его силу, и знает, как выглядит его нежность, поэтому…       Поэтому знает, что сейчас это именно она.       — Сай, скажи уже, — закрывает глаза, чтоб не видеть. В жопу. — Скажи, чтоб я отъебался, что тогда у нас была общий заеб, который долго не отпускал, что ты просто не знал, как меня отшить, чтоб это все не вылилось в харрасмент и прочую хуйню, что я просто себе все напридумывал, скажи уже, Сай, блядь! Я ебанусь скоро, я клянусь тебе, с этими твоими прибабахами всегда было нелегко, но сейчас, я не видел тебя год, я хотел просто коснуться и понять, что ты мне не снишься, блядские боги, сколько раз я разговаривал с тобой, а врачи говорили, что это транки и глюки, Сай, это ебаный пиздец, я выбрался, только чтобы приехать и убедиться, что все, что было — было по-настоящему, а ты…ты, блядь, такой Саймон, это пиздец просто…       Райли его просто обнимает. Как есть, голый, прижимается всем охуенно мокрым телом, и одежда тут же начинает липнуть к коже. Берцы конечно выдержали, но сверху тоже льется вода, и затекает везде. Джон вынужден поднять голову, потому что да — ебучая разница в росте, и наконец почувствовать — он не ебанулся.       Он жив и он здесь.       — Джонни, — вот оно, то до боли знакомое, приторно-нежное и мягко-укоряющее в этот раз, то, чему не место между двумя здоровыми мужиками на военной базе где-то посреди засекреченного нихуя. — Я скучал.       — Снимешь? — нерешительно — вау, он так умеет, ну надо же, — спрашивает Джон, поддевая край балаклавы пальцами. — Хочу увидеть.       Помедлив, Саймон осторожно поднимает ткань, откладывает на полку для мыла — вот уж где ирония, — и впервые смотрит Джону в глаза, открыто и без уверток.       Впервые за год и несколько дней он снова перед ним — беззащитный, доверяющий.       Любимый, вдруг понимает Джон. Вот прямо в этот самый момент понимает, что…       Что он в такой беспросветной жопе.       Он смотрит на привычно пушистые, слипшиеся от воды ресницы, смотрит в карие глаза, смотрит на тонкие губы, сухие и обветренные, смотрит на черточки и полоски шрамов, смотрит на удивительно длинные для лейтенанта волосы — никакого привычного ежика, который смутно помнился под ладонью. Смотрит и понимает, что влюбляется заново. Похоже на спуск с американских горок, тот, где сначала долго и не особо интересно заползаешь на самую высоту — чтобы рухнуть потом в визжащие ебеня, по пути исполнив парочку мертвых петель и понимая, что с этого аттракциона прежним ты уже не спустишься.       Так вот, МакТавиш вспомнил — почему.       Он влюбился настолько безнадежно, что даже травма не смогла вынести это из его дурной башки. Сейчас воспоминания о жарких, торопливых минетах, дрочке в подсобках, скрипучей кровати в его комнатке, доверии, блядские боги, доверии одного лейтенанта одному конкретному Соупу, — все встало перед глазами одной бесконечной лентой, и затопило заново проживаемым чувством.       Каким? Да хуй его знает, говорю же, не силен он в тонких материях.       — Вода, — хрипло произносит Гоуст, беря балаклаву с полки. — Прости, Джонни.       — Чего? — потом соображает, что, наверное, они тут со своими соплями спустили весь кипяток, Саймон же всегда мылся последним. — Я приду после отбоя?       Райли только молча кивает, домываясь практически за минуту.       — Ну, — он мокрый и охуевший, и сейчас бы покурить и посидеть в тишине, но надо что-то сказать. Что? — До вечера.       Райли просто кивает снова, улыбаясь совсем чуть-чуть.       Наверное. Под тканью не видно, но Джону очень хочется думать, что да.