Сердце товарища Швондера

Зима одолевала город. Всю неделю темнело в четвертом часу пополудни. В трубах калабуховского дома выл ветер, с нечищенной крыши срывались пласты снега, в подъезде сверху донизу дрожали треснутые стекла. В мраморном парадном блестели лужи. Лестница давно не помнила ковра, и оттого на ней запросто можно было поскользнуться. Швондер в больших грязных валенках мчался вниз, перепрыгивая через ступеньки. Перила щерились на Швондера выломанной балясиной. «Пожгли, черти…» — тоскливо подумал Швондер. У двери десятой квартиры, некогда самой роскошной, а теперь плотно набитой разными жильцами, нахально торчало ведро с помоями. Швондер дернулся, едва не упал и схватился за стену. На стене крупным почерком было написано непристойное слово. Плюнув на ладонь, Швондер попытался стереть его сначала рукой, потом полой пальто, но слово только ярче проступило перед ним, будто перед библейским царем Валтасаром, въедаясь в плоть калабуховского дома, когда-то отделанную лучшей заграничной штукатуркой. Швондер зло и коротко стукнул в дверь. За дверью с полминуты было тихо, потом в глубине коридора послышались нетвердые шаги. В щель над цепочкой просунулось чье-то синее от пьянства рыло. — Ну чего еще? — спросило рыло, и Швондер, пятясь от смрадного дыхания, налетел на ведро, едва не расплескав его, крикнул: — Уберите! И это — уберите немедленно! Как вам не стыдно! — Ишь какой господин выискался, — ответило рыло спокойно, — брезгливый. Чай не при старом режиме живем. Швондер хотел нагрубить, ругнуться, но бессильно махнул рукой и помчался дальше. Он опаздывал в клуб на заседание культполиткружка рабочих кондитерской фабрики Центрсоюза. Члены кружка собирались обсудить внедрение принципов нового быта, и Швондер был основным докладчиком. На третьем этаже густо пахло дымом. — Вы что, — закричал Швондер, яростно колотя в запертую дверь угловой квартиры, — угореть хотите?! Пожар устроить?.. Спалить тут все к чертовой матери?.. На площадку выскочила низенькая женщина, закутанная в два платка, и схватила Швондера за рукав. — Нам насчет тепла бы решить, — просительно сказала она, заглядывая Швондеру в лицо мутными тревожными глазами, — как греться-то? Печь еще когда кирпичом заложили, потому что паровое, говорят, отопление, а где ж оно паровое, если в трубах холодно?.. У нас ребятишки болеют… — Погодите, мамаша, будет тепло, — пятясь, бормотал Швондер и глядел куда-то поверх ее неряшливой, похожей на груду тряпья фигуры, — будет вам тепло, погодите немного… Я в месткоме был и еще пойду… Решим ваш вопрос, решим! — Скорее бы, — вздохнула женщина и ушла обратно в квартиру, откуда доносились ругань и детский плач. «Какое там тепло…» — думал Швондер, наступая валенками в битое стекло. Врать он не любил, не по-товарищески, не по-пролетарски это было, но что ему оставалось делать?.. Трубы замерзли еще в январе, замерзли и полопались от чердака до подвала, и все паровое отопление, само собой, накрылось медным тазом. В месткоме над Швондером посмеялись: вы, мол, голубчик, забыли, какие трудности у людей, не до отопления нынче. Роскошь это ваше паровое отопление. Да и что можно сделать в такой мороз? Вот потеплеет, будем разбираться, а пока… Наверху в угловой квартире надрывался грудной ребенок. Пахло кухней, нечистотами, подвальной сыростью. Перед глазами Швондера мельтешили ступени, вертелись и опрокидывались бездонные лестничные марши. «Это от голода, — вяло думал Швондер. — От голода и недостатка сна. Хорошо, что холодно — меньше спать хочется…» Слово-то какое отвратительное, хотя и научное — недостаток. Почти как недостача. Недостачи были нередким делом в мануфактурной лавке уездного местечка в Витебской губернии, куда Мишеньку Швондера определили помощником приказчика. Незадолго до этого Мишенька, ввиду исключительных способностей принятый в гимназию на казенный счет, был посреди семестра исключен из четвертого класса: число «бесплатных» учеников потребовали сократить для уменьшения расходов, и попечительский совет гимназии постановил, что сыну портного классическое образование ни к чему. В лавке Мишенька продержался три месяца. Потом пьяный хозяин ударил его по рукам складным аршином. Швондер сломал аршин об колено, обругал хозяина всеми плохими словами, которые вспомнил, и, решив, что после таких подвигов его непременно станет искать полиция, без копейки в карманах сбежал в Петроград. В Петрограде назревала революция. Швондер устроился в типографию. Днем типография выпускала газету «Право», а по ночам рабочие, спустившись в кладовку, при свете керосиновой лампы печатали на портативном станке нелегальные брошюры. Швондер выносил брошюры наружу, засунув их под пиджак, и ему казалось, что листы их трепещут от нетерпения. Когда штурмовали Зимний, Швондер, счастливый и ошалевший, стоял у стен Петропавловской крепости и считал орудийные залпы. Зимой семнадцатого года он, подхваченный вихрем стремительных, не всегда понятных и совершенно невиданных перемен, получил партбилет и вступил в должность заведующего типографией. Типография перешла на легальное положение. Теперь марксисткую литературу можно было открыто держать в руках. В неопытных, но твердых руках Швондера сосредоточилось производство печатных материалов для целого района. Переутомившись в первый же месяц, Швондер слег в тифозную койку. Когда тиф отступил, началась гражданская война. Едва окрепшего Швондера в составе политотдела мотало по всему Западному фронту: оттеснив от Петрограда Юденича, красная армия двинулась в наступление, и Швондер оказался у эстонской границы. Потом пришлось бросить все силы на борьбу с поляками; где-то под Калинковичами обозная телега, в которой перевозили походную типографию, опрокинулась в мартовскую грязь, и Швондер, пытаясь вытащить из лужи ящик с литерами, надорвал свою худую спину и вернулся на партийную работу в Петроград. В декабре 1924 года Швондера послали в Москву — налаживать среди рабочих новый быт и вести отдел текущих вопросов в журнале «Коммунальное дело». По направлению из редакции ему выделили жилье в одной из уплотненных квартир калабуховского дома. Так мрачным зимним вечером Швондер оказался на лестнице, по которой хотел, но никак не мог спуститься. В профессорской квартире гремел электрический звонок — единственный уцелевший в подъезде. Костяную кнопку давил толстым пальцем в перчатке посыльный из Елисеевского гастронома. Поперек локтя посыльного висела корзина, прикрытая бледной-голубой оберточной бумагой с крупицами снега. Из-под бумаги торчало тонкое запотевшее горлышко бутылки. «Обжираются, сволочи…» От голода и бесконечного лестничного бега у Швондера кружилась голова. В ответ на звонок за дверью квартиры пронзительно залаял пес. Деликатно щелкнул замок, звякнула цепочка. Дородная профессорская кухарка приняла корзину в объятия и погрозила Швондеру сдобным кулаком. «Наемная работница, пролетарка, а туда же… никакой сознательности», — подумал Швондер. На днях он пытался поговорить с кухаркой о сознательности – предлагал перейти в кооперативную столовую и начать общественную работу. Кухарка, вытерев скользкие от куриных потрохов руки, замахнулась на Швондера полотенцем. Потроха тут же сожрал подбежавший пес. Швондер, у которого с обеда плескался в животе дрянной столовский бульон, смотрел на пса завистливо и злобно. Из квартиры плыл восхитительный аромат: на кухаркиной плите что-то пеклось, что-то жарилось, что-то наверняка варилось в огромной медной кастрюле, которую Швондер видел в кухне в свой первый визит к профессору. Сглотнув слюну, Швондер заторопился прочь, подальше от всего этого непозволительного буржуйского великолепия. Внизу швейцар в фуражке ехидно улыбнулся сначала Швондеру в лицо, потом — в измазанную побелкой спину. Цветное стекло в двери, чудом уцелевшее среди общей разрухи, отразило швейцаровы галуны в малиново-голубых оттенках и самого Швондера целиком – лохматого, в пенсне, с воинственно вздернутым подбородком. Осунувшийся, небритый, Швондер походил на чахоточного студента, отчисленного из института и выгнанного с наемной квартиры. Споткнувшись на пороге, он вывалился в светлую от сугробов ночь. Двор совсем замело. Сугробы не без успеха заменяли электричество. Сощурившись, Швондер разглядел в их белом свете тонкую фигуру в кожаной куртке. — Миша, — с упреком сказала фигура, стряхивая с кожаного плеча снег, — что же вы копаетесь? Я специально не стала подниматься, чтобы никого не задерживать, а вы!.. — Простите, товарищ Вяземская, — теряясь, пробормотал Швондер, — простите, Оля, я спешил, но жильцы не давали проходу... Да вы сами все знаете. Товарищ Вяземская, выбираясь из сугроба, зачерпнула валенком сухой рассыпчатый снег. На голове ее, бритой наголо после тифа, нелепо сидела большая шоферская кепка. — Опять вы, Миша, за свое. Я не Оля уже давно, я Октябрина. И фамилия моя — вы не думайте, мало ли какого я происхождения. Фамилию я сменю. Вот прямо завтра и сменю. Если время будет. Швондер остановился, пораженный новой мыслью. Вернее, мысль была старая, но Швондеру стоило большого труда найти ее среди остальных и отряхнуть от разных коммунальных вопросов. — Сменить фамилию — это верно, товарищ Вяземская, — сказал он и, запнувшись, прибавил: — Имею наглость предложить свою. Она, конечно, неблагозвучная, но подумайте. — Хорошо, товарищ Швондер, — ответила Вяземская, беря его под руку. – Поторопитесь, опаздывать неприлично. Вдвоем они прошли мимо неисправного фонаря, пробрались через заваленный снегом двор и свернули на Пречистенку. Калабуховский дом, побитый ветром и придавленный снежной шапкой, судорожно мигнул им вслед всеми девятью окнами профессорской квартиры: в доме закончилось электричество.