Я не знаю, как, но они нашли меня

Я была на вершине мира. Меня крутило и рвало, но я, естественно, сидела довольная. Наездникам вершин положена счастливая гримаса. Никто меня этому не учил -- что не убавляло прикола. В апреле, когда меня стабильно раз в полдня накрывало приступами, я могла завалиться на пол и хохотать так, что желудок лип к горлу. Очень смешно было. До остановки дыхания. Сидела я, короче, в ворохе белющего, хрустящего, вонючего от стирки белья и практиковала астигматизм. Это когда цветные пятна за окном расползаются на весь зрачок, а то и вовсе становятся остроконечными, как звёзды — под Новый год самое оно. В грудной клетке теплилось родное осознание никчёмности. Давайте сразу оговоримся. Я тащусь по Нирване, и не надо требовать с меня три песни. Вы о таких даже не слышали. Есть вот Frances Farmer Will Have Her Revenge on Seattle — там Кобейн стонет, что соскучился по комфорту пребывания в депрессии. Он — это я. Следующим утром я упаковалась в бархатное платье а-ля Вивьен Вествуд, которому положено облегать то, чего у меня нет и не было. В таких раньше шести дефилировать не комильфо, но контркультура оставляет на представлении о порядках шрам. В жёваной гармошке, на иной ноге бывшей бы сапогами, и в не-этикетичном платье я отправилась месить декабрьскую грязь. (До чего странное словосочетание. Мир действительно меняется.) Временами я веду себя так, будто мне без пяти минут тридцатка. В то утро едва ли набралось на шестнадцать. Было не холодно и не горько, не отчаянно, не безнадёжно. Негативный спектр сомкнулся — или это я сжала его капканные челюсти голыми руками — и его заклинило на простом «грустно». И пела для меня не «Фрэнсис», а «Саундтрек к кинофильму». Казалось бы, явился не запылился звёздный час выкуривания лёгких до черноты. Только я не курю больше — ей не нравится запах. Ну, и ещё она желает мне добра. Вы знали, что астма и оторванность от своих эмоций связаны на некоем долбануто-предиспозиционном уровне? Я уже сутки как знаю. Это удивительно. Человеческое тело удивительно. Такими темпами я поверю в ханахаки. Ко мне подошёл щупленький пацан ниже на голову, зато с улыбкой джентльмена. Думаю, мы оба почуяли, кто есть кто. Вы бы знали, какого я о себе мнения! Я же оружейник ножей. Контролёр. Меня бьют -- я встаю. Не хочу вусмерть, рыдаю, истекаю кровью и грязью, а всё равно на ногах. Есть основания думать, что меня вынесут даже сломанные колени. Как бы там ни было, после формальной беседы плюс одноразовой пересечки наше маленькое нечто кончилось. В жесточайшей уверенности, что это конец и сейчас снова будет поцелуй с асфальтом — пожёстче предыдущих — я выключила газ, погасила свет и перекрыла воду. Моя кошка притихла в переноске. Боже, на кой мне вместо постапокалипсиса дана дверь? В далёком-далёком, крохотном закоулке стотонных бетонных стен, вобравших сны о каждом другом городе, который что-то для кого-то да значил, есть комбинация поворотов, поселившая меня под дверью. В неё можно поскрестись, можно выжать палец о звонок, стучать морзянкой или долбануться головой. Ведь я парадокс её генерации. Житель задверья, никогда не переступивший порог. Я так старалась отворачиваться, дышать холодным металлом, отводить глаза. Вещи по карманам и бэкфлип в пустоту. Отвалиться в пресловутое закулисье. Может быть, стану мудрее, чтобы вернуться старцем с карты таро пожать руку и не дрогнуть ничем из внутренностей. Но на исходе ночи я прошла полный круг, и мой лоб оказался там же, где год назад — прислонённым к чужому плечу. Я не могла увидеть, что швы торчат из сплошной стены.