Истинная форма наследника

      Напряжение, собиравшееся не часы, а целые недели — страх, ненависть, непонимание, хрупкое доверие, древний ужас и триумфальное пение — всё это рухнуло разом, как подкошенное дерево. Не было мысли. Не было плана. Был только резкий, звериный выдох после задержанного дыхания на краю гибели.       Щит устоял. Тьма отступила. И в образовавшуюся пустоту хлынуло нечто более древнее, чем любая магия, чем любой договор.       Драко обернулся к Гермионе. Или она к нему. Это было одновременным движением. В его глазах погас холодный огонь Хранителя и вспыхнул другой — жадный, человеческий, дикий. В её — исчезла сосредоточенность Девы, осталась только женщина, доведённая до предела, дрожащая от адреналина и чего-то ещё, более глубокого.       Он шагнул к ней. Она не отступила. Он схватил её за лицо, вцепившись пальцами в её сложную причёску, срывая жемчужные нити, и притянул к себе. Поцелуй был не нежным обещанием, как на пирсе. Это было столкновение. Захват. Признание. В нём был вкус страха, соли от озёрных брызг и дикой, сладкой победы. Она ответила ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя под тонкой тканью рубахи твёрдые, напряжённые мышцы.       Гарри, всё ещё стоявший в круге с мечом в руке, резко отвёл взгляд. Кольцо света вокруг них, обязавшее его быть свидетелем клятвы, теперь казалось ему досадной, древней склонностью к вуайеризму. Он попытался сделать шаг за пределы круга, но невидимая сила мягко, но неумолимо вернула его назад. Его роль как Героя — охранять союз до конца. Даже такого… конца.       — Э-эм, — пробормотал он, уставившись на ближайшее дерево. — Ладно. Я… я просто постою тут. Ничего не вижу.       Драко, не отрывая губ от её шеи, издал низкий, нетерпеливый рык, больше похожий на звук раздражённого зверя, чем на что-либо человеческое. Он метнул взгляд в сторону Гарри, и в его глазах промелькнула искра того самого старого малфойского высокомерия, смешанного с диким юмором. Магия круга, словно устав от стеснительности «современных людишек», дрогнула и ослабла. Гарри почувствовал, как давление спало.       — Ладно-ладно, — выдохнул он, поспешно отступая и стараясь не смотреть на то, как Драко уже срывает с Гермионы расшитый жемчугом пояс, а её руки разрывают застёжки на его штанах. Гарри отступил из круга и тихо пробормотал, надеясь, что древняя сила его услышит. — Вообще-то тут есть чего стесняться, черт возьми… первобытные извращенцы…       Он почти побежал по тропинке, унося с собой меч Гриффиндора и острое чувство, что ему нужно найти Рона. Очень быстро.       

***

      На камне-алтаре не осталось места для церемоний. Была только плоть, дыхание и нарастающий, всепоглощающий огонь.       Одежда Драко полетела прочь. Гермиона видела его тело при лунном свете — не идеальное, покрытое старыми шрамами, бледное, но сильное. И новые отметины — тонкие, серебристые линии на плечах и вдоль рёбер, следы недавней чешуи. Она прикоснулась к ним, и он вздрогнул, но не от боли.       — Гермиона… — его голос был хриплым, полным невыносимого напряжения.       — Не говори, — прошептала она, задирая многослойные юбки своего невероятного платья, чувствуя, как дорогой фатин рвётся под её же руками. Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме жара его кожи под её ладонями, кроме пульсации в её собственном теле, зовущей, требовательной.       Он уложил её на камень. Камень был холодным, но она этого почти не чувствовала. Его тело было её единственной реальностью. Его губы на её груди, его руки, сдирающие последние преграды из кружева и шёлка. Она помогала ему, её движения были такими же нетерпеливыми, дикими.       И когда наконец не осталось ничего, кроме кожи о кожу, он замер над ней, опираясь на локти. Его лицо было так близко. В его глазах бушевала буря — желание, страх, благоговение, та самая древняя мощь, сдерживаемая последними остатками контроля.       — Я… я могу причинить тебе боль, — выдавил он, и в его голосе прозвучал отзвук рычания. — Не так… не так, как в книге. По-настоящему. Оно… я не всегда могу…       Она положила ладонь ему на щеку, глядя прямо в эти серые, полные бури глаза.       — Я не боюсь. Я доверяю. И тебе. И ему. Дай ему то, чего он хочет. Дай мне то, чего я хочу.       Это было разрешением. Больше чем разрешением. Это было приглашением.       Он вошёл в неё одним резким, безжалостно точным движением. Боль пронзила её, острая и чистая. Она вскрикнула, вцепившись ему в спину, и её ногти впились в кожу, оставляя царапины. На его спине проступила кровь — тёмные полосы на бледной коже. Её кровь, девственная, алая, окрасила камень под ними, впитываясь в древние руны. Его кровь смешалась с потом на её ладонях.       Но боль почти мгновенно переплавилась во что-то иное. В чувство невероятной полноты, соединения, завершённости. Это был не просто физический акт. Это было скрепление договора на самом глубоком, первозданном уровне. Кровь на камне. Его и её. Кровь Зверя и кровь Разума. Две силы, ставшие одной.       Он начал двигаться, и это уже не было неконтролируемой яростью. Это был ритм, древний, как само море за скалами. Мощный, неумолимый, захватывающий. Она встретила его движения, поднимаясь ему навстречу, её тело аркой выгибалось на холодном камне. Её платье, разорванное и смятое, было теперь не одеждой, а частью этого странного, прекрасного ложа — белое кружево, забрызганное алой росой, на тёмном камне под луной.       Он целовал её, и в его поцелуях было всё: благодарность, одержимость, обещание. Он шептал что-то на том древнем языке — не клятвы, а слова желания, обладания, признания. Она не понимала слов, но понимала смысл. Её собственные звуки были тихими стонами, прерываемыми его именем — не «Малфой», а «Драко», снова и снова.       Он ускорялся, и она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, натягивается, как тетива. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. На его шее напряглись сухожилия, на висках проступил пот. Он смотрел на неё, и в его глазах уже не было ни зверя, ни человека по отдельности. Был совершенный союз того и другого. Существо, которое любило её всей своей двойной, сложной, могучей сущностью.       Она обвила его ногами, притягивая к себе ещё ближе, чувствуя, как где-то в глубине загорается крошечная, яркая искра, готовая взорваться. Она провела окровавленной рукой по его лицу, оставляя алый след на скуле.       — Я твоя, — прошептала она, и это была правда, выжженная в самой её душе. — А ты — мой. Навсегда.       Он издал звук — что-то среднее между рыком и стоном, полным такого экстатического отчаяния и торжества, что по её коже побежали мурашки. Его движения стали ещё глубже, ещё отчаяннее, поднимая их обоих к тому самому краю, за которым нет ни страха, ни долга, ни прошлого — только ослепительное, всепоглощающее сейчас.       Их тела слились в едином, яростном порыве на древнем алтаре под холодными шотландскими звёздами, завершая то, что началось как жертвоприношение и превратилось в спасение, а теперь обретало свою окончательную, безумно прекрасную форму — союз не по необходимости, а по самому древнему и неопровержимому закону всех живых существ. Закону влечения, принятия и абсолютной, безоговорочной принадлежности.