Ночь, а ты..

Комната была наполовину темной: шторы едва пропускали остывающий свет вечера. Линч лежал на диване, закутанный в одеяло до подбородка, лицо у него было горячее, губы сухие. Глаза полузакрыты, взгляд путался, и время от времени он бессмысленно ворочался, будто пытаясь отогнать от себя тяжесть. Джон сновал по комнате, не находя покоя. Он поставил на столик чашку тёплой воды, достал влажную салфетку, аккуратно смочил её и подошёл к дивану. Осторожно, как будто боясь разбудить что‑то хрупкое, он приложил салфетку ко лбу Егора. Тот вздрогнул, моргнул. — Джон? — поспешно, тихо, как шёпотом. Голос был совсем не тот, что обычно звенел в коридоре. — Я тут, — ответил Джон и улыбнулся, такой же серьёзный и тёплый одновременно. — Держись. Мне кажется, ты горячее обычного. Он помог Линчу приподняться, подложил под голову ещё одну подушку, обнял за плечи и на время усадил к себе на колени, прижимая ближе, чтобы тот не падал. Линч позволил — силы не хватало спорить. Джон гладил его по голове, проглаживал волосы и немного их перебирая, чувствуя, как дрожь проходит через грудь друга. — Пойдем спать, — мягко велел Джон. — Тебе надо выспаться. — Не хочу, — прошептал Линч, голос слабел. — Мне жарко. Джон посмотрел на него с лёгкой строгостью, которую мог себе позволить только с самыми близкими: — Мне тоже не хочется, чтобы ты потом ещё хуже стало. Закрою свет, посижу рядом. Спи, ладно? Он аккуратно поднял Линча на руки — тот почти не оспаривал, лишь слегка обмяк, будто все мышцы сдались. Джон нёс его в комнату, держал крепко, но бережно, как мать несёт ребёнка. В двери остановился, чтобы убедиться, что всё в порядке: окно приоткрыто, ночью будет прохладнее; рядом поставил стакан воды и пачку таблеток с инструкцией, которую он прочитал быстро, стараясь не допустить ошибок. — Давай таблетку, — сказал он, садясь на край кровати и подставляя Линчу стакан воды. — Понимаю, не вкусно, но она поможет. Я буду рядом. Линч зажмурился, губы дрожали. Джон отнес стакан к губам друга, поддержал подбородок ладонью, аккуратно, без резких движений помог проглотить таблетку. Затем дал воды, посмотрел, как лекарство уходит вниз, и только после этого позволил себе вздох облегчения. — Молодец, — прошептал он, гладя Егора по пышной и тëмной макушке. — Я тут. Всё будет нормально. Когда журналист наконец расслабился и глаза закрылись, писатель аккуратно укрыл его, подложил плед погуще, сел в кресло рядом и включил ночник. Он просыпался каждый час, чтобы убедиться, что друг дышит ровно, поправлял одеяло, снова прикладывал прохладную салфетку к лбу. Иногда шмыгал носом, иногда бормотал во сне — Джон шептал что‑то невнятное в ответ, как будто разговаривал с ним. Ночь была долгой, но Джон не давал ей победить. Он говорил тихие слова поддержки, напевал полуслова, держал руку на груди Егора и, когда температура спадала хотя бы немного, улыбался так, будто это была самая большая победа в мире. В этом доме, в этой комнате, забота была простым действием — прикосновением, обещанием не оставить, вниманием ко всем мелочам. И Линч, пусть и с трудом, дышал чуть ровнее — потому что рядом был тот, кто не отпускал.