Хроники Зайчика: Путь спасения

Опять. Снова. И снова…

      Не вздох, не стон — просто констатация факта, как биение сердца, которого уже нет, но которое вот-вот начнет биться снова. Я не открываю глаза. Сперва я слушаю. Звуки, запахи, тактильные ощущения — они первые вестники «когда» и «где». Скрип кровати? Значит, утро того дня. Запах пыли и старого дерева? Книжная лавка. Тишина и стерильный холод? Лаборатория. Мое тело, еще не обремененное памятью о будущих смертях, но уже управляемое душой, которая помнит их все, вздрагивает мелкой дрожью. Это не страх. Это — усталость. Глубинная, костная, атомарная усталость.       Раньше был адреналин. Раньше была ярость, решимость, расчетливость. Раньше я вскакивал с криком «Теперь-то я знаю!» и бросался менять мельчайшие шестеренки судьбы. Я верил в бабочку, взмахом крыла вызывающую ураган. Я был этой бабочкой. Я менял маршруты, произносил другие слова, спасал одних, жертвовал другими. Я становился осторожным тенью и безрассудным титаном. Я использовал знание как щит и как меч. И всякий раз — щит трескался, меч ломался. Будущее, это коварное, живое существо, просто обтекало мои баррикады, как вода. Оно находило другой путь. Смерть приходила в другом обличье, с другой улицы, в другой час, но неизменно находила меня. Нет, не находила — я всегда приходил к ней сам. Я — компас, стрелка которого указывает только на одну точку: финал.       Теперь философия пришла на смену страху. Что, собственно, я делаю? Я не спасаю мир. Я не спасаю даже себя. Я — архив. Живой, страдающий архив неудачных сценариев. Каждая петля — не шаг к спасению, а еще один слой патины на моей душе. Я начинаю видеть не людей, а их функции в грядущей трагедии: «жертва», «предатель», «случайный свидетель». Их улыбки, их горе — все это уже было. И будет снова. Как декорации в слишком долго идущем спектакле.       Самое ужасное — это эрозия смысла. Смерть потеряла свою ужасающую значимость. Она — дверь в знакомую прихожую. Боль стала технической деталью: «ах, да, в этой концовке собственная мать вонзит свои клыки мне в горло — резкая боль, затем темнота». Страх растворился в предвидении. А что остается, когда от страха и боли остается лишь сухое знание? Остается скука. Космическая, вселенская скука от предопределенности.       Я ловлю себя на кощунственных мыслях. Может, в какой-то из петель… просто сдаться? Не бежать, не кричать, а принять то самое удушение от Зайчье губы? Вгрызание Алисы мне в лицо с облегчением? Но петля не отпускает. Даже самоубийство — лишь еще один неудачный эксперимент, возвращающий меня к началу. Я лишен даже выбора не играть.       И вот я сижу с закрытыми глазами, и мой разум, этот израненный, усталый полководец, уже не строит планов. Он размышляет. О природе времени — оно не линейно, оно кольцево, и я застрял в его складке. О свободе воли — была ли она у меня когда-либо, или мое знание само стало тем цепями, что не дают свернуть с рельсов? Я превратился в философа, обреченного доказывать теорему о собственной несвободе на практике. Бесконечное количество раз.       Но в самой глубине этой усталости, под слоями отчаяния и скуки, тлеет еще один огонек. Не надежды — с ней я давно покончил. А любопытства. Извращенного, больного. Если я не могу изменить конец… что, если я изменю себя внутри этого конца? Что, если целью станет не избегание смерти, а исследование границ собственного восприятия перед ее лицом? Стать не жертвой, а героем.       Я открываю глаза. Комната та же. Воздух тот же. За окном та же вьюга, которая не прекращается уже около, по моим подсчётам, нескольких лет. Я слегка меняю положение на стуле. Кости ноют от памяти о тысяче смертей. Но я удачно поправлюяю позу. Не потому, что мне так удобнее. А потому, что это — мое единственное, проклятое, бесконечно повторяющееся действие. Мой Сизифов труд — моя собственная жизнь.       — Правда заключается в том, что лет двадцать назад Гербер Маллин убил дюжину человек, чтобы предотвратить землетрясение, — рассказывал Тихонов, закукривая сигару, сидя передо мной за своим столом.       И вот опять эта история о шизофренике-психопате. Сколько раз я её слышал? Около четырёхсот раз? Я уже и не знаю. После столь долгого повторение одного и того же действия мой счётчик уже давно сбился. Считать сколько смертей я пережил равносильно посчитать все песчины на белом свете.       Лейтенант, тем временем, продолжал рассказать о моей шизофрении. Признаться честно, я уже сам хочу верить его словам. Счесть, что всё это – просто плод моего воображения. Шутка моего больного разума. Что вот-вот я открою глаза и очнусь в белом, изолированном помещении наединие с такими же психами, как и я. Однако, в глубине души сидит моя маленькая мечта оказаться не наряду с душевнобольными, а в объятиях моей маленькой Оли. Что её белоснежные, подобные мягкому облачку, локоны упадут мне на лицо и приятно защекочут нос. Как её мягкие губы расплывается в улыбке, полной счастья и радости при виде её старшего любимого брата.       — Он придумал говорящих зверей. Подружился с ними.       Тихонов затянулся сигарой, выпустив облако дыма.       Да-да, придумал говорящих зверей, подружился. Убил Семёна, Вову, Сонечку. Заезжая пластинка. Возможно, я бы мог в это поверить, если бы не стал свидетелем, как звери сожрали мою семью. В другой временной линии сожрали меня. А в одной я вообще сожрал всю галактику. Стоит ли, блять, упоминать, где сам Серафим откликнулся на мой призыв и убил зверей, а в будущем я женился на Полине. Всего я насчитал девятнадцать… ой, нет, двадцать концовок моей жизни, которая предоставляет мне вселенная. Одно хуже другого. Спасибо, нахуй, большое.       — Но зверям в его голове потребовалось больше. Они заставили его… — он раздавил окурок в пепельнице, — зарубить родную сестру.       Оля… моя маленькая, миленькая сестрёнка. Единственная надежда этого мира выжить в непроглядной, гнилой тьме. И я осквернил её собственными руками. Взмах топора, недолгий крик и… всё. Полный конец моей человечности. Я предал сам себя. Я сам убил себя. Я подвёл самого себя. Она единственная причина бороться за своё существование, чтобы после припасть к её коленям и рыдать о своей любви и никчёмности.       — Ад – это наши воспоминания. Я не придумал бы тебе наказание хуже, чем просто помнить, что ты совершил. Увезти!       Крепкий правоохранитель схватил меня за плечо и потянул на выход из кабинета.       «Тебе ли это говорить, Костик» – промелькнула мысль в голове. Ты сам же наденешь маску волка и будешь есть человеческие останки, запивая вкусным какао. А потом самолично убьёшь Хозяина леса и наденешь его маску. Как противоречиво.       В мгновение моя рука ловко вытянулась вперёд и выхватила из кобуры милиционера пистолет. Быстрым, отточенным движением в бок я отскочил и крутанул холодным оружием. Тиханов быстро вскочил с места и глянул на отступившего коллегу. Его собственная рука медленно опустилась на деревянный, захламленный бумагами стол, где покоялось его оружие.       — Петров, тише, опусти пистолет. Прекрати эту череду бессмысленных убийств. Ты достаточно настрадался. Пора отпустить этих зверей. Подумай о том, сколько ты потер…       Я прервал его уставшим и хриплым голосом.       — Лейтенант, хватит. Не нужно меня успокаивать, — слабая улыбка коснулась моих губ. — Будь моя воля, я бы прекратил эти страдания. В одно мгновение. Но я не могу. Не получается. Меня не хотят отпустить. Мне не дают обрести покой. Словно это моя судьба – жить в страдании и безвыходности. Я делаю всё, чтобы изменить ход событий. Но чтобы я не делал всё приводит либо к смерти, либо к потере человечности. В этой истории нет счастливого финала. Будто моя жизнь была написана заранее.       Вырвался вздох. Я видел недопонимание, удивление и смирение в его глазах. Он считает меня психически больным. И это нормально. Я бы тоже посчитал такого человека неуравновешенным наркоманом. Но за моей спиной лежит опыт длинною в сотни проваленных попыток хоть как-то изменить ситуацию. Но ничего хорошего не выходило.       Холодное дуло прикоснулось к моему виску. Это единственный выход. Раньше я бы никогда не посмел приставить пистолет к своей голове, но сейчас я уже другой. Всё равно, после этой секундой боли я впаду во тьму, а потом очнусь в любой период времени. Когда я дрался с Семёном, например. Или когда те голодные твари показали нам своё истинное обличие и угрожали сожрать нас, ведь я не принёс угощение. А может, даже вообще очнусь, когда я только родился. Я без понятия. Я уже просто хочу прекратить это.       — Антон, приди в себя! — не прекращал свои попытки привезти меня в чувство Тихонов.       — Не волнуйтесь, лейтенант. Мы всё равно скоро вновь встретимся с вами. Так что, — мой палец завис на спусковом крючке. — До скорой встречи.       Последнее, что я успел увидеть – бросающегося ко мне Костю с громким криком. Но мимолётная боль заглушила любые мои сомнения. Наверняка, пуля прошла на выход из черепа, а тело безвольно рухнуло. Мой разум поглотила тьма. Такая приятная тишина. Мне захотелось раствориться в ней и слушать вечность, как игру Полины на скрипке. Как смеются Алиса и Оля.       Но затем…       — Тоша… Тоша… Тоша!!       Раздался громкий голос, явно принадлежащий девушке. Такой знакомый, такой родной, но при этом чужеродный. Это хихиканье, это любимый звук. Его нельзя ни с кем спутать. Я почувствовал, как кто-то теребит меня за край рукава.       Мои очи медленно распахнулись, постепенно привыкая к темноте. Несколько раз моргнув, я сфокусировал взгляд на рядом стоящее фигуре… точнее фигурах и понял, что мои страдания вновь начинаются. И, к счастью или сожалению, вселенная дала мне шанс лишь выжить, либо страдать до скончания времён.