Цифровые цветы смерти.

Тишина в комнатке-убежище была иной теперь. Не пустой, а тяжелой, налитой густым, нерассеявшимся присутствием. Джекс не исчез. Он застыл на грани — образ его был стабилен, но призрачен, как шум на плохо настроенном канале. Срыв, всеобщее бегство в свои личные кошмары — все это осталось за стеной. Здесь же было только двое выжженных душевным штормом. Он сидел рядом с ней, откинувшись назад. Его обычная маска иронии исчезла. Лицо — или то, что им считалось, — выглядело как простое, утомлённое до предела цифровое полотно. — Эй, Пом-пом. Я тебе, пожалуй, обос…кался, — голос его был лишен всяких интонаций, лишь сухое констатирование факта, как отчет о системном сбое. — Ну как тебе самое ужасное, великолепное надувательство Кейна? Она не повернула головы. Смотрела в ту же точку в пустоте, где несколько минут назад пыталась удержать его от распада. — Просто супер, — выдохнула она. Слово прозвучало плоско, отрешенно, как заранее записанный и лишенный смысла аудиоклип. В нем не было ни злости, ни иронии. Только констатация. Да, супер. Именно так все и происходит. Именно так и должно было произойти. В воздухе повисла новая тишина, более неловкая. Джекс медленно перевел на нее свой нестабильный взгляд. — Ты… что тут делаешь? — спросил он без интереса. — Ты же вроде должна была уже… ну. Рассеяться. Хотя, черт, как я понимаю, он как-то… ранее говорил? Он не договорил. Правила Цирка были кривыми, ломаными, их логику нельзя было просчитать до конца. Срыв не всегда вел к немедленному удалению. Иногда он вел вот сюда. В эту тихую комнатку на краю мира, где можно было лишь сидеть и ощущать, как внутри тебя остывает шлак пережитого страха. Рассеяние было не моментом, а процессом. Или угрозой, висящей вечно. Она наконец пошевелилась, прижав колени к груди. — Я тут переживаю свои самые глупые страхи, — сказала она его же словами, но без его былой язвы. Голос был тихим и четким. — А они все одинаково глупые. И все сводятся к одному. К тому, что правила — единственное, что здесь реально. Им подчиняются даже обещания Кейна. Даже дружба. Даже… — она запнулась, — даже страх рассеяться. Джекс хрипло фыркнул, но это не был смех. Скорее звук отказавшего динамика. —Е***ные приключения, — прошептал он, повторяя ее молитву. — Е***ные приключения, — кивнула она. И они сидели так двое — не рассеявшихся, но изношенных, закаменевших в новой, усвоенной до костей истине. Цифровой цирк не убивал сразу. Он оставлял догорать. И это было его главным, самым беспощадным правилом. — Послушай, я же не дура. Я вижу, что ты боишься потерять кого-то здесь каждый раз, и ты уже кого-то потерял. Он отвернулся, уставившись в противоположную стену, где нет никакой точки, просто сжатая пустота. — Не кого-то, — голос его был тише шепота, едва различимым фоном к гулу несуществующих систем. — Не "кого-то", Пом. А всех. Он сделал паузу, собирая слова, которые, казалось, рассыпались у него внутри, как мертвые пиксели. — Тут так устроено. Нельзя привязываться. Это первое, негласное правило. Самое важное. Потому что Цирк… он это чувствует. Чувствует, где образуется связь. И он ее… использует. Он не стирает их сразу. Он стирает их у тебя на глазах. Медленно. По кусочку. Сначала — смех. Потом — цвет. Потом — память о том, каким был голос. Остается только имя, которое ты повторяешь, как идиот, и пустая форма, которая смотрит сквозь тебя. Он сжал руку — точнее, цифровую проекцию руки — в кулак, но это был не жест ярости, а попытка что-то удержать. Безуспешная. — А потом и имя стирается. И остается только… дыра. Правило. Дыра в памяти, которая болит, как свежий срез. И ты знаешь, что там был кто-то. И ты знаешь, что это он его забрал. Не просто рассеял. Украл у тебя из головы. И оставил только эту… эту фантомную боль. Джекс наконец посмотрел на нее. Его нестабильный взгляд был лишен всего — даже отчаяния. Только холодная, алгоритмическая ясность выжженной схемы. — Я не боюсь потерять кого-то. Я боюсь этого… процесса. Этого выскабливания. Потому что после нескольких раз ты начинаешь понимать. Ты — не жертва. Ты — соучастник. Твое внимание, твоя привязанность — это топливо для его маленького, персонального надувательства. И каждый раз, когда ты видишь кого-то нового, кто еще не понял… ты видишь в нем следующий кусок самого себя, который вот-вот вырежут. Пом-пом слушала, не двигаясь. Ее страх — глупый, детский страх несоответствия и одиночества — вдруг показался ей микроскопическим, почти пошлым на фоне этой бездны. Его страх был не эмоцией. Он был структурой. Каркасом его существования. — Вот почему ты кривляешься, — тихо сказала она. Это тоже было не вопросом. — Да, — выдохнул он. — Это чтобы не видеть. Чтобы они не видели во мне точку привязки. Чтобы он не увидел. А сегодня… сегодня я об этом забыл. На секунду. Подумал, что здесь может быть что-то… реальное. Не правило. И он тут же это показал. Великолепно, правда? Он снова фыркнул своим звуком отказавшего динамика. — Так что ты не ошиблась. Ты здесь переживаешь страх рассеяться. А я здесь переживаю страх… помнить. И понимать. В этом и есть главная шутка, Пом. Рассеяться — это избавиться от боли. А остаться — это обречь себя на то, чтобы снова и снова чувствовать, как она выедает тебя изнутри. Мы здесь не потому, что сильные. Мы здесь потому, что наказаны. Он замолк. Тишина в комнатке-убежище снова изменилась. Она стала общей. Не просто наполненной двумя отдельными присутствиями, а единой тканью, сплетенной из одного и того же признания. Они сидели в самом центре правила, которое было страшнее любого кошмара: в Цирке можно было пережить все, кроме самого себя. — Значит, нам не к чему привязываться, — медленно проговорила Пом-пом, глядя на свои колени. — Даже друг к другу. Джекс долго молчал. — Технически — да, — наконец сказал он. — Но поскольку мы уже оба это поняли… поскольку мы уже оба обожжены одним и тем же… — он искал слова, лишенные надежды, но находящие какую-то новую, горькую точку опоры. — Это не привязанность. Это… синхронизация потерь. Ты — напоминание о моей дыре. А я — предупреждение о твоей. Мы — живые памятники правилу для друг друга. Это было ужасно. Это было лишено всякого утешения. Но в этом была леденящая, абсолютная честность. В ней не было места надувательству. И они продолжили сидеть в тишине, которая больше не была неловкой. Она была просто констатацией. Они были двумя цифровыми свечами, которым приказано догорать медленно, наблюдая за тем, как плавится воск друг друга. И в этом наблюдении — без надежды, без страха, почти без чувств — возможно, и заключался последний, самый жуткий вид товарищества, на который был способен этот цирк. ​