Когда Уилер встретил Байерса

Ночь опускается на Бушвик рано и без церемоний, но на этот раз ей помогают тяжелые, низкие тучи, пришедшие с Атлантики. Последний, неожиданно резкий аккорд в симфонии этого года, будто зима решила властным жестом напомнить о себе в канун Рождества. Снег начинается с утра — не робкие редкие хлопья, а сразу плотная, густая пелена. К вечеру, когда Майк выходит из своей небольшой квартирки, район уже просто неузнаваем. Строгие контуры смягчаются, округляются под пухлым шестидюймовым одеялом. Не идиллическая рождественская открытка, а снегопад в мегаполисе. Он быстро сереет на проезжей части, превращаясь в кашу из воды, соли и городской грязи, на тротуарах его уже сгребают в неопрятные, почерневшие по краям сугробы, похожие на спящих слонов. Зато воздух, обычно резкий и многослойный, теперь чистый, почти стерильный. Лишь где-то в его глубине чувствуется металлическая нота приближающегося шторма. Гул подземки приглушается, и на первый план выходят другие звуки: хриплое урчание снегоуборочных аппаратов, скрип утрамбованного снега под шинами, сдержанные возгласы людей, пробивающих тропинки в проулках. Гирлянды на пожарных лестницах и фасадах домов тонут в белых, нетронутых никем шапках. Их свет, рассеянный миллиардами кристаллов, создает вокруг каждого окна колючее, мерцающее гало. Неспящий город словно сжимается. Из соседнего магазинчика, где обычно гремит музыка, теперь доносится только приглушенный голос диктора, объявляющего об отменах рейсов. Надпись «ЗА ВСЁ НАДО ПЛАТИТЬ» на ролл-ставнях наполовину заметена, и от этого выглядит еще более фатально. Афиша с ангелом-гитаристом промокла и обвисла. В этой внезапной тишине, пронизанной свистом ветра в проводах, город открывается с новой стороны. Не просто огромным, шумным механизмом, а стихией, которая может быть остановлена лишь другой, еще большей. Знакомые улицы, обычно такие податливые под ногами, теперь территория небольшого, личного подвига — дойти до угла, не споткнувшись, по пути помочь старушке с авоськами из «Ки-Фуда». Майк бредет, утопая по щиколотку в еще нетронутом снегу на обочине, и оранжевое зарево Манхэттена, тонущее в дымке, кажется не символом далекой роскоши, а просто туманным маяком в общей для всех непогоде. Он кутается в длинный, старомодный шарф, намотанный на шею в несколько небрежных петель. Концы болтаются почти до колен, цепляясь за складки мешковатых джинс. Из-под растянутого свитера грубой вязки, пахнущего камфорой и нафталином, выглядывает край футболки Sonic Youth — тайный манифест, спрятанный от зимней стужи. Поверх — кожаная куртка, не гламурная, а настоящая, рабочая: потертая на локтях, с выгоревшими от солнца и времени участками на спине, скрипящая при каждом движении. Фланель в красную и черную клетку болтается на талии поверх всего этого многослойного великолепия, бесполезная в деле тепла, но необходимая как последний штрих к портрету, якорь привычного стиля. Ветер, задувавший с пустырей, пронизывает насквозь, и Майк глубже зарывает подбородок в шершавый шарф, чувствуя, как его дыхание теплым и влажным облаком возвращается к нему на губы. Потрепанные, некогда белые Converse безнадежно промокли от снежной каши, и холод начинает сковывать пальцы, но он упрямо торопится к заветной вывеске. Растрепанные волосы быстро покрываются изморозью, превращаясь в колючую, сверкающую на свету корону, которую он стряхивает, едва оказываясь в долгожданном тепле. Звон колокольчика вплетается в рождественскую мелодию, звенящую из динамиков, а в нос бьет аромат кофе и выпечки. Любой завсегдатай мог бы задаться вопросом: «что этот панк забыл здесь, в Вест-Виллидж?». Книжное кафе, хранящее в себе ностальгию по ушедшим 80-м, теплое, уютное, мало подходило ему. Но последний посетитель ушел отсюда всего пару минут назад, а засыпанные крошками столики протирает один-единственный официант. Он же бариста. Он же Уилл Байерс. Подняв быстрый взгляд на дверь, он закатывает глаза и вздыхает, не отрываясь от оттирания кофейного пятна. — Я работаю. — О, я вижу, — фыркает Майк, сбрасывая мокрый шарф на ближайший стул и смахивая с плеч снежные погоны. — В поте лица. Сделаешь мне кофе? — Майк! Мне же еще пол мыть! — Да ладно тебе, сегодня все равно уже никого не будет. Там такая метель — голову насквозь продувает. Судя по лицу Уилла, он ужасно хочет кинуть колкость в сторону друга, но вместо этого цокает языком и, перекинув тряпку через плечо, уходит за прилавок к пузатому кофейному аппарату. — Лучший! — вдогонку ему кидает Майк, накидывая куртку на спинку того же стула и лениво проходя к прилавку. — Мне сегодня звонила Нэнси. Джойс и Хоп просили передать привет. Ну как привет… — Он усмехается, доставая из подставки у кассы зубочистку и начиная вертеть ее между пальцами. — Кое-кто продинамил их на рождественские. И Джонатан тоже не сможет приехать… — Я говорил родителям, что приеду к ним на Новый год, — под шипение пара бросает через плечо Уилл, ловко управляясь с молотыми кофейныи зернами. — Ну, если погода позволит… Я бы уже не был так уверен. — С легким треском зубочистка ломается, а Майк выуживает вторую. — А что Нэнси? — Получила премию. Выследила вора, который орудовал по городу. — Майк насмешливо фыркает. — Беглый преступник, откуда-то из Мичигана… Уговаривала приехать — вернее, уговаривал Стив. Говорит, что мои племянницы слишком быстро растут, и я «не успею налюбоваться». Звучит как какой-то маньяк, честное слово. — Звучит как любящий своих детей родитель, Майк. Перед ним в бумажном праздничном стаканчике появляется большой капуччино с кристалликами апельсинового сахара и корицей. Уилл опирается обеими руками на прилавок и хитро улыбается. — Когда-нибудь я не выдержу и растреплю твоим дружкам-рокерам, что оторва Уилер любит сладкий кофе с посыпками. Пальцы обжигает, а Майк с наслаждением делает глоток, ощущая как тепло напитка раскатывается по груди. — Ага, только для этого тебе придется спуститься в наш «затхлый, провонявший потом и алкоголем подвал, в котором сдохла пара кошек». Не думаю, что это случится раньше следующего апокалипсиса. — Боже упаси. Голос ровный. За прошедшие шесть лет, переезд в другой штат и длительное лечение у знающего суть дела военного психиатра ментальное состояние Уилла пришло к стабильности. Война с Истязателем Разума никогда не покинет его до конца, но останется в памяти лишь прошлым, не позволяя отравлять настоящее и будущее, о котором он мечтает. Майк знает, что для своей дипломной работы в Академии Искусств Уилл решил создать комикс — их историю, правдивую и невероятную для всего остального мира. «Это тоже терапия», — сказал Уилл, когда поделился своими наработками. Как всегда — прекрасными с художественной точки зрения. Майк стал более или менее разбираться в искусстве, когда пошел в Колумбийский на сценариста. В этом есть что-то правильное: Уиллу всегда нравилось рисовать, а ему — создавать истории. Каждый пошел по своему пути, и Майк теперь разбирается в интеллектуальном подходе к сценарному делу, авторском кино и истории кинодраматургии. Правда, чтобы попасть в мир больших кино-шишек, нужно чуть больше чем талант и упорство, но первые плоды уже есть. Именно поэтому ему и не терпелось увидеться с другом. Рассказать ему первому. — Я, хм… Кстати не кстати… Помнишь я рассказывал про того хлыща, который пришел ко мне на последнюю игру? Он еще нелепо рипнулся первым после атаки варгов? — Помню, — кивает Уилл. — Мне тогда пришлось выдать ему запасного непися, но!.. — Третья зубочистка ломается в тонких подрагивающих пальцах. — Оказалось, его папаша не последний человек на CBS. А Джошу понравился сюжет игры, ну он и предложил показать отцу мои черновики. Майк постукивает носком кеда. — Меня готовы взять стажером. Пока без привязки к проекту, но… Друг расплывается в сияющей улыбке. — Поздравляю, Майк! Это отличные новости! — Знаю. Он чуть дергает плечом, нарочито небрежно, но по взгляду и улыбке на пол-лица наверняка видно, как на самом деле его распирает. Уж Уилл-то точно знает это выражение. — Думал дождаться, когда все соберемся, но… черт побери, я так хотел кому-нибудь уже сказать! — Что ж… За это я, пожалуй, угощу тебя. — Уилл делает широкий жест в сторону стекляной витрины с остатками дневной выпечки. — Выбирай что хочешь. — Оооо, мистер Байерс, вы щедры как никогда! — Майк картинно склоняется, отставляя руку в сторону, будто делает реверанс, и жадным взглядом пробегается по угощениям. — О! Бейгл с крем-чизом! И как его не забрали… — Ждал только тебя. — Я говорил, что ты лучший? Губы Уилла чуть дрожат в улыбке, когда он заворачивает столь желанный Майком бейгл в коричневую бумагу. Протягивает другу. Взгляд Майка невольно останавливается на этой улыбке. Мягкая, спокойная, от нее как-то теплеет в груди — не как от кофе, это чувство мимолетное и остывает вместе с напитком. Тепло от улыбки друга пропитывает изнутри, остается за ребрами. И всегда хочется улыбнуться в ответ. Майк сразу же отворачивает край обертки и кусает, запивая первый кусок. — Фы фуфифал? — Что, прости? Он старательно прожевывает и с усилием глотает. — Ты ужинал? — А, нет… Эм. Брови друга чуть хмурятся. — Но у меня на вечер уже есть планы. — Что за планы? — Я обещал Тони сходить с ним на настоящее свидание. Ах. Тони. — Не делай такое лицо. Голос Уилла тут же понижается, приобретая рокочущие нотки. — А что не так с моим лицом?! Он звучит раздраженнее, чем стоило бы. Майк прекрасно это понимает. Как и то, что лучший друг, который знает его как облупленного, это заметил. Тони — журналист, с которым Уилл познакомился несколько месяцев назад на студенческой выставке у себя в Академии. Старше его на пару лет, уже выпустившийся, работающий в неплохой газете. Вроде как даже при бабках. Майк не знал подробности их отношений, но подозревал, что они явно не в настолки играют вечерами. И это… Майку не нравится. Не нравилось с тех самых пор, когда про него рассказала Оди. И еще больше стало не нравится, когда про него заговорил сам Уилл. Особенно потому, что друг даже не пытался познакомить его с их общими друзьями… Зачем он его скрывает? Что в нем такого особенного?.. Уилл смотрит на жизнь его мимики с терпеливым ожиданием и самой капелькой любопытства. Волнистая прядь челки падает ему на глаза, и он сдувает ее. Даже остаток той улыбки, что была всего мгновения назад, сползает с лица Майка. Он заворачивает бейгл обратно в бумагу и с усмешкой кивает. — Ладно, тогда пойду. А то еще опоздаешь — бедный Тони замерзнет. Майк забирает сверток и кофе, отходит к стулу, на котором бросил вещи, и торопливо одевается. — Майк. — Ммм? Но Уилл замолкает, словно так и не найдя подходящих слов. Словно позвал его по инерции. По старой памяти. Закинув конец шарфа через плечо, Майк салютует в воздухе остатком бейгла, оборачиваясь напоследок у другу. — Спасибо за кофе и… хорошего вечера. На языке, несмотря на выпечку и почти приторный кофе — горько, неприятно и хочется сплюнуть. Но он все равно улыбается Уиллу. Уилл чуть поджимает губы, но отвечает на улыбку. Машет напоследок. — Увидимся. — Ага. С пронзительным звоном колокольчика Майк ныряет в снежную завесу. Ветер с мокрым снегом сразу бьет в лицо, сорвав с губ легкое, призрачное дыхание. Картонный стаканчик с предательской скоростью отдает тепло через тонкие стенки прямо в его ладонь. Вторая вместе с недоедком прячется в карман куртки. Майк шагает быстро, почти бегом, не потому что куда-то спешит, а словно что-то его догоняет. Словно он пытается убежать от хаоса в собственной голове. Кеды шлепают по снежной каше, разбрызгивая ледяную грязь на потрепанные джинсы. Мысль бьется, как птица в стекло, не находя выхода. Уилл. Уилл и свидание. Уилл с парнем. Майк думал, что зайдет рассказать новости, они поболтают как обычно, а потом вместе поужинают, но это… это не просто меняет планы. От этой мысли по спине пробегает холод острее, чем от ветра. И Майк еще глубже зарывается подбородком в синий шарф, вдыхая запах мокрой шерсти и старой кожи. Внутри все сжимается, и в памяти всплывают обрывки: обжигающие, как глоток того самого кофе. Майк уже успел поэкспериментировать в этом вопросе и нашел для себя удивительную правду — удовольствие от общения и близости можно испытывать не только с девушками. Это было неожиданно. Но не то, чтобы шокирующе, нет. И после тех самых экспериментов, после тихих бесед с терапевтом в полутемном кабинете, где он узнал слово «бисексуальность», как ключ к запутанному лабиринту внутри себя… После всего этого мир перестал быть черно-белым. Он принял эту размытость, эту возможность. Он изучал ее с любопытством. Так же, как когда-то Нью-Йорк. Даже наслаждался. Но Уилл… Уилл всегда был не таким решительным или открытым. Скорее, нежным и ранимым, настолько трогательным в том, как его хотелось защищать. И вот теперь этот самый Уилл, оказывается, не просто ступил на ту же самую спорную территорию. Друг никогда не делал однозначного каминг-аута, просто однажды это как-то… стало понятно? Да и Оди рассказывала о том, что у него появился любовный интерес и это не девчонка. Майк своими экспериментами не делился, а Уилл... Уилл действует на этой территории с такой решительной простотой: обещает свидание, не таится, просто шагает вперед. Это восхищает и одновременно… бесит. Майк останавливается на углу, и дыхание вырывается густым, быстрым облаком. В горле застревает странный, непривычный комок. Он смотрит на сияющие гирлянды, утонувшие в снегу, и чувствует не растерянность, а что-то острое и колкое. Что-то вроде… досады? Нет, сильнее. Глоток кофе почти холодный, но сладкий привкус апельсинового сахара все еще чувствуется. Только странный, колючий комок в груди не растворяется, а лишь сжимается холоднее. Он просто хочет, чтобы всё оставалось как было. Чтобы Уилл был его Уиллом — неизменным якорем в этом бушующем городе, истинным Севером его компаса, всегда готовый поддержать и тепло улыбнуться. Но Уилл изменился. Хотя, скорее… просто проявился. И это проявление вызывает в Майке не волну освобождения, а чувство болезненной потери. Как будто его лучший друг, не сказав ни слова, перешел на другой берег широкой реки и теперь машет ему оттуда, улыбаясь, а он остался здесь один, не понимая, как переплыть. Просто зная — он хочет быть именно там, рядом с ним. Он должен быть там. Майк швыряет пустой стаканчик в мусорку. Звук громкий и пустой, а еще совсем не приносит облегчения. Он стоит, вцепившись руками в холодные края карманов куртки, и смотрит, как метель заметает его следы на тротуаре. В груди сверлит эта жгучая, нелепая досада. Как легко Уилл шагнул в свою новую правду, оставив его здесь одного глотать ледяной воздух и этот непонятный осадок. Их общий, привычный мир треснул, а он даже не понял, как и почему. Будто его самого стерли, как эти следы на снегу, — без спроса, без объяснений. Просто больно. Тупо и бессмысленно больно. Рука сама тянется к груди, нащупывая во внутреннем кармане пачку сигарет — старые, смятые «Мальборо», купленные в магазинчике у дома. Пальцы скользят по мокрому картону. Майк выдергивает сигарету, зажимает между губами, уже побелевшими от холода, и накрывает ладонью зажигалку. Делает несколько нервных щелчков, пока наконец не вырывается дрожащий огонек. Первая затяжка выходит резкой, обжигающей горло, но он втягивает дым глубоко, жадно, будто в нем не просто никотин, а ответ на все вопросы. Дым вырывается клубящимся облаком и тут же растворяется в круговерти метели. Снег ложится на тлеющий кончик сигареты с тихим, коротким шипением, а Майк выдох за выдохом пытается выгнать из груди это чувство. Но все равно… больно.

***

— Так ты приедешь завтра в полдень?.. Под торопливый шелест карандаша Уилл пытается выпить свой первый утренний кофе, добиться однозначного ответа и найти в ящике стола пухлый, переполненный разноцветными вклейками ежедневник. Сдача проекта по архитектуре уже горит, а он никак не может вспомнить точное число своей парной с Кристин смены. Праздники как всегда сводят его с ума. — Если билеты на нужный автобус остались, — продолжает уклоняться от ответа Оди. — Вчера я не успела на вокзал, а места так быстро разбирают… Мир не рухнет, если я приеду чуть позже. — Мир, быть может, и не рухнет, но добираться до моей квартиры тебе придется пешком. В метель. Одной, Оди! — Ладно, я постараюсь. Если что, доеду на попутке до соседней станции, там будет проще… Лукас тебе звонил? Все в силе? — Даааа… И он собирается потратить какое-то чудовищное количество денег на все это мероприятие. — Представляю глаза Макс, — смеется в трубку Оди. — Знаешь, я вспоминаю как она говорила, что они «порвали на этот раз навсегда»… и о боже! Я скорее хочу увидеть ее реакцию. — Она скажет «да» быстрее чем он опустится на колено. Я уверен в этом. Смех сестры так заразителен, что Уилл тоже начинает широко улыбаться. Они заливисто смеются на двух концах провода, пока Оди первая не вздыхает, успокаиваясь. — Кстати, как твои дела? Вы же с Тоби вроде собирались устроить свидааааание? — Тони, — машинально поправляет ее Уилл. Все-таки так работать нереально. — О, прости. Тони. — Да. В общем, эм… Было мило. Мы сходили поужинать, немного прогулялись. Он недвусмысленно мне намекнул, что был бы не прочь зайти и провести время вместе подольше, но я был после смены, так что… — Почему я не слышу в твоем голосе энтузиазма? Что с ним не так? Воняет изо рта? Он шутил пошлые шутки? — Ты что, забыла, кто мои лучшие друзья? Оди смеется. — Вот именно что друзья, ты с ними не встречаешься и не спишь. — Ну, с Тони я тоже не встречаюсь. Пока что… Кончик карандаша начинает отбивать четкий ровный ритм по столешнице. — То есть, мы видимся, пару раз переспали, но в целом… — В целом?.. — Я не знаю. Уилл раздраженно откидывает карандаш. — Просто как будто… Он милый. Даже порой смешной. Но у меня такое чувство, будто я стою на перепутье и не понимаю куда идти дальше. У меня диплом, работа, я хочу быть частью большой социальной жизни и как будто бы… может, мне кажется, что Тони — просто полезное знакомство? То, что он оказался геем и заинтересовался мной, не более чем приятный бонус. Я помню себя в старших классах и даже несмотря на тот ужас, что пережил… что мы все пережили… я был полон желания и надежды быть в отношениях с человеком, которого я действительнро люблю! С которым мне бы хотелось встречаться! Но сейчас я этого не чувствую… — Когда-то вы говорили мне, что темные времена случаются, но… главное: всегда оставаться верными себе и своей партии. Если ты не чувствуешь, что Тони — твой человек, если ты не чувствуешь, что по-настоящему хочешь с ним встречаться… так, может, и не стоит? Уверена, такой очаровательный красавчик как ты ловит сотни взглядов, и среди них будет тот самый. Однажды точно будет, потому что ты замечательный, Уилл. — Спасибо, Оди. Слова сестры наполнили сердце теплом — и совсем немного горечью. Она не знает до сих пор, что человеком, с которым Уилл хотел встречаться в старших классах, был Майк. Тот самый Майк, который формально все еще был ее парнем, хотя, по мнению Уилла, их отношения уже на тот момент мало чем отличались от дружеских. Уилл знал, что они даже не расставались «официально»: не было какого-то серьезного, потенциально травмирующего их обоих разговора — Оди ему обязательно бы рассказала. Все просто закончилось само собой. Но именно эта непоставленная точка постоянно останавливала его, заставляла думать, что у них, как у Макс с Лукасом, просто временное охлаждение. Но после школы Оди уехала с Кали «исследовать мир», а его лучший друг тоже переехал в Нью-Йорк учиться — и пошел в разнос. Уилл не знал точно, что происходит в его рокерских тусовках, но весь юг Манхеттена красноречиво наполнял его наивные провинциальные мозги знаниями: там действительно могло быть что угодно. И Уилл сказал себе: хватит. Он будет жить свою жизнь. Хочет попробовать ее оттенки без своей вечной тоски по несбывшейся первой любви. Он, как учила его Робин, начал присматриваться к своим однокурсникам, к гостям на выставках, к посетителям кофейни, в которой он работал… И да, знаки он научился понимать. Парни Нью-Йорка были достаточно открыты и прозрачны в этом плане. Постепенно кое-какой опыт начал собираться и складываться… Но вот чувства… С чувствами были проблемы. — Я правда так думаю, я серьезно, — настойчиво повторяет Оди. — А не просто хочу успокоить поддавшегося меланхолии брата. И пообещай мне больше не грустить об этом. Наверняка кто-то, кто мечтает быть твоим парнем и действительно тебе подходит, ходит где-то рядом, просто вы еще не встретились. — Да. Что ж… Надеюсь, это будет романтичная встреча в заснеженном Нью-Йорке под Рождество. — Пусть будет! — соглашается Оди.— Слушай, мне пора бежать. Иначе точно опоздаю с автобусом. Мне не терпится поболтать обо всем! — Да, завтра в полдень! Выброшенный карандаш приходится искать по всему столу. Отколовшийся кончик становится досадным недоразумением, и, взяв канцелярский нож, Уилл стачивает его до нужной остроты. Взгляд снова падает на телефон. Ему почему-то хочется извиниться перед Майком. Они не ссорились, это мелкое недоразумение вряд ли как-то скажется на их отношениях… Но Уиллу неприятно. Как будто время, проведенное с Тони, не стоило этой размолвки с лучшим другом. Он открывает ежедневник, находит нужную запись. Две лекции после обеда, сдача архитектурного проекта… Он освободится около семи — должен, по крайней мере. Уилл поджимает губы. Берет листок и переписывает с форзаца ежедневника название и нужный адрес.

***

Метель продолжается и заметает город все более плотной снежной пеленой. Майк отсиживается дома, спрятав подмерзающие ноги в плед из разномастных квадратов и грея руки о кружку. Дешевый растворимый кофе исчезает в нем порция за порцией, не особо влияя на состояние, пока он разбирается в записях, сделанных на последней лекции. На журнальном столике у дивана уже запылилась стопка книг и распечаток сценариев из библиотеки — ему нужно проанализировать еще две работы, чтобы закончить с курсовой. Первая занимает почти весь день, и только когда город снова тонет в огнях ночной жизни, он наконец-то выбирается с дивана. Лениво потягивается, хмуро глядя на белые шапки… но буря затаилась, спряталась в трубах города. Бросив короткий взгляд на часы, Майк тянется за кожанкой — слишком рано, чтобы спать, слишком поздно, чтобы заниматься. Самое время отметить маленькую пятницу в одном из своих обычных клубов. И, может быть, встретить утро где-нибудь в новом районе Нью-Йорка. Пару лет назад он начал собирать шутливое бинго, отмечая районы на карте, висящей на одной из стен. И там еще слишком много нетронутых мест… В клубе пахнет пивом, мокрым асфальтом, принесённым на подошвах, и сладковатым паром с кухни. Музыка — вот что здесь главное. Это не запись, а живой сет местной группы, играющей медленный, тягучий нойз-рок. Гитарный шлейф висит в воздухе тяжестью, бас-гитара бьёт поддых, а ударные дробят усталый, безысходный ритм. Звук не идеален — где-то дребезжат колонки, вокалиста почти не слышно, но в этом есть своя брутальная честность. Людей посреди недели всегда немного, они рассеяны по залу словно островки. У сцены, прислонившись к низкому ограждению, стоит группка человек в пять. Они не танцуют, а просто стоят, кивая головами в такт. За барной стойкой глушат алкоголь трое одиночек. Разговоров почти нет — говорить бессмысленно, всё заглушает гитарный вой. В глубине зала, за покосившимися столиками, сидят парочки. Не для романтики — они прижались друг к другу, чтобы слышать, что кричит на ухо сосед. Одна пара просто сидит, обнявшись, и смотрит на сцену пустым, усталым взглядом. Рядом с дверью в туалет стоит человек в кожанке и что-то горячо, на пальцах, объясняет другому. Тот кивает, вглядываясь в лицо собеседника. Нет драйва и гламура субботней ночи. Это не место для тусовки, а почти что храм для звука, где люди пришли не искать знакомств, а разделить с десятком таких же странных и преданных это шумное таинство. Отдать дань музыке, которая никем больше не ценится, почувствовать себя частью чего-то настоящего, пусть и грязного и несовершенного. Клуб-мастерская, клуб-бункер, где на несколько часов можно спрятаться от попсы с радио и блеска Манхэттена. Воздух пропитан не похотью или тоской, а сплочённым, молчаливым пониманием. Они все здесь — немного солдаты одной и той же войны против банальности. И в этом обществе всегда можно найти какого-нибудь единомышленника… Но только не сегодня. Майк скучающе присоединяется к компании у сцены, но гитара внезапно сменяет мажор на минор, и компания распадется на парочки. В другом месте Майк глушил бы модный эпплтини, но здесь цедит одну бутылку пива и шлифует стаканом виски, прежде чем выйти затянуться. Под снегом зажигалка отказывается работать, но когда кончик сигареты наконец начинает тлеть, а во рту появляется никотиновая горечь, чьи-то пальцы вырывают сигарету у него прямо изо рта. Майка обжигает вспышка возмущенной злости. Он резко вскидывается, чтобы облить наглеца потоком ругани… но напротив стоит Уилл, припорошенный мокрым снегом, в своей теплой вельветовой куртке с белой овчиной. И сигарета, которой он затягивается, отражается огоньком в чуть сощуренных ореховых глазах. — Когда ты уже бросишь это дерьмо? — выдыхает он дым в сторону, протягивая Майку назад поруганную сигарету. Почему-то злиться на Уилла серьезно, по-настоящему, так чтобы хотелось как в детстве развернуться и уйти, хлопнув дверью, или скинуть со стола игровое поле с миниатюрами, не получается. Особенно когда взгляд Майка цепляет мимолетное мгновение — Уилл облизывает и поджимает губы после затяжки. Он с тихой усмешкой затягивается, прикрывая глаза. Выдыхает вверх, чтобы не потерять из виду лицо друга. — Мммм… дай подумать. Когда мой фильм дебютирует на «Сандэнс»? — Майк протягивает сигарету обратно Уиллу. — Выбесить меня хочешь? Впишу тебя в список монстров из Изнанки, и посмотрим чем все закончится. Несмотря на слова, Уилл снова затягивается той же самой сигаретой, а в уголках его губ прячутся искры улыбки. Становится теплее. Кажется, метель прекратилась. — О, я бы такое почитал, — откровенно хохочет Майк. — Как ты здесь оказался?.. — Ты сам дал мне этот адрес, забыл? Майк удивленно моргает. Такое точно было, но меньше всего он ожидал, что Уилл все-таки дойдет до подобного заведения. Настолько, что действительно забыл… — Ну, знаешь… просто не ожидал. — Он пожимает плечами. — А чего один? Неприятности в раю? Уилл неуютно отворачивается, цепляясь за задние карманы джинс пальцами. — Подумал, что рановато Тони знакомить с таким дурачиной как ты. — Я не против вообще не знакомиться. Майк делает еще одну затяжку, наблюдая за профилем друга, и чувствует укол в груди. Не стоило так дразнить про этого его… кто бы он там ему ни был. Даже если мысль о том, что какой-то холеный богатенький молодой человек заставляет Уилла улыбаться так же, как он только что улыбался ему… — Слушай, внизу сегодня тухло. И группа невнятная, и музыка унылая, и людей мало… может, лучше прогуляемся? Метель кончилась… — Я не против, — кивает Уилл. — Подумал, что ты вышел курить сюда, потому что там уже пройти невозможно от сигаретного дыма, чтобы не схлопотать химическое отравление. — Не, просто музыка… неважно, — чуть морщится Майк. — Только куртку заберу. — Я подожду здесь. Майк гасит сигарету о потертую кирпичную кладку и быстро скрывается под вывеской из синего неона. Хлопнув напоследок пятьдесят грамм, он дожидается, пока официант быстро нацедит из тэна так популярный этой зимой напиток и с картонным стаканчиком выходит из клуба в расстегнутой куртке. Запах цитруса и пряностей заглушает пары вываренного алкоголя. Майк прекрасно знает, что Уилл в жизни не пьет ничего кроме легкого пива и считай аллергик на состояние измененного сознания, но вино, пережившее варку, нещадно разбавленное соком — и, будем откровенны, водой ради экономии, — можно назвать алкоголем только номинально. — Держи, поможет не замерзнуть. — Спасибо. Уилл принимает из рук друга дешевый глинтвейн. Делает глоток, облизывает губы. — Лучше чем могло было быть. — Да, я надеюсь. — Майк первым делает шаг в сторону от клуба. Уилл пристраивается сбоку. С неба сыпется лишь совсем легкий снег. Улицы буквально завалены сугробами, даже грязи на дорогах не видно. Город стоит в пробках, горит огнями и звуками. Огромный и шумный. Но в этом гомоне есть свой ритм, своя мелодия. Майку они нравятся — наполняют каждое мгновение жизнью, делают ее ярче. Они с Уиллом неспешно бредут бок о бок по переполненной звуками улице, чуть шоркаясь локтями. — Как твой проект? — О, хорошо. Я стараюсь не забивать на учебу, потому что знаешь, если я сделаю только диплом и забуду про все остальное, о выпуске не стоит и мечтать… И я почти просрочил задание по архитектуре. Но у меня уже есть две полные главы, и я хочу доделать еще три до защиты, чтобы представить полноценный том. — Покажешь новые страницы? — Интерес Майка не из вежливости, он действительно хочет увидеть, что получается. — Да, конечно, — улыбается Уилл. Майк ловит эту улыбку и расплывается в ответ. В груди — мягко, словно за ребрами свернулся и мурчит котенок. Даже расстегнутая кожанка, под которую заглядывает ветер, словно стала согревать сильнее. Уилер спрашивает про Дастина, Уилл — про плоттвисты новой кампании друга. Разговор перетекает от одной темы к другой легко и непринужденно. Они смеются, перебивают друг друга, а иногда — Майк слушает внимательно и тихо, наблюдая за тем, как меняется лицо Уилла, как во взгляде появляются звезды. Так красиво… А, может быть, это просто блики рождественских огней, когда они выходят на небольшую парковую площадь с елкой, гирляндами и катком. Вечер поздний, фудтраки уже закрываются, запахи хот-догов, бургеров и выпечки уступают свежести морозного воздуха. Спуск в подземку неподалеку, Майку нужно пройти всего лишь пару десятков ярдов… но тело словно не слушается. Он переминается с ноги на ногу, ловит взглядом вывеску с огоньками «Прокат коньков» и заговорщически смотрит на друга. — Пойдем! Схватив Уилла за рукав, он тянет его к киоску, около которого стоят несколько лавочек. — Ч—что?.. Майк!.. В безумной голове Уилера родилась мысль, но Уилл лишь смеется, когда докидывает ему пару баксов за аренду двух пар десятого размера. Каток, в отличие от улиц, очищают каждые двадцать минут, так что выходят они на вполне приличный лед. Майк держится не очень уверенно, но улыбается вполне довольно. — Ты помнишь, когда последний раз был на катке? — уточняет он у друга. — Это был роллердром. — Ого! Не помню их… со школы. — Да. С тех самых пор и не был. Уилл смеется, явно на что-то намекая. Роллердром, школа… Ленора Хиллс? — С того роллердрома? — выпучивает глаза Майк. — Ага. Уилл осторожно, явно проверяя на прочность свою координацию и колени, перепрыгивает с одной ноги на другую, выбивая легкую ледяную крошку. — Это же было…. — Майк качает головой, накатывая круг вокруг. — Как будто в прошлой жизни. Я тогда был тем еще придурком. — О да! А сейчас что, что-то поменялось? — Конечно! Цитируя мистера Питерса, «я проделал огромную работу над собой». Лицо Уилла серьезнеет. — Это твой терапевт? — Ага. — И… как? Как процесс в целом? — Хм… — Майк чуть неуверенно поводит плечами, но забывает скоординировать это движение, отчего нелепо взмахивает руками, чтобы удержать равновесие. — Ох, черт!.. О чем ты?.. А, терапевт. Это было полезно. Как минимум, чтобы понять почему в шестнадцать я был как будто под Аурой Храбрости. Ну и… Он задумчиво окидывает каток взглядом, но помимо них почти никого нет, так что, сделав короткую дугу к Уиллу, он оказывается почти вплотную, но уходит от столкновения и чуть понижает голос. — Что мне нравятся не только девушки. — Оу. Ааа!.. Уилл неудачно встает на зубцы и едва не падает носом на лед, но вовремя хватается за моментально протянутые руки. Пальцы сжимают старую кожу куртки друга на предплечьях. — Все-таки лед здесь чистят хреново!.. — неловко смеется он. — Или просто тупые коньки, — поддакивает Майк, поддерживая Уилла. Где-то за ребрами волнительно покалывает, Майк сам не понимает почему. Наверное, потому что кое-кто только что мог раскроить себе лоб… — Нормально? Стоишь? — Да… Уилл выравнивается, поднимая глаза на Майка. Их разница в росте все такая же, трогающая за душу из-за того, что глаза Уилла становятся чуть шире, чтобы смотреть ему в лицо. Оторвав одну руку от кожанки, друг стряхивает ладонью нападавший на черные кудри снег. А после отталкивается и скользит дальше. — Так что там с твоей Аурой Храбрости? Неужели психотерапия все испортила? Между ними легким белым туманом кружатся снежинки и Майку приходится догонять. — Я бы сказал это скорее была… аура Отбитости. Так что сейчас я в полном порядке. — Ты был нашим храбрым Паладином, Майк. В тех обстоятельствах от подростка просто кощунство требовать большего. — К вашим услугам, — шутливо раскинув руки в поклоне, Майк улыбается. — Поехали!.. Уилл хватает его за запястье, утягивая за собой. Их катание быстро превращается в борьбу со стихией. Мелкий снег уже через каких-то десять минут снова превращается в плотный снегопад, поднимается ветер, пробирающий до костей. Особенно — вспотевшее после катания тело. Сдав коньки обратно, Уилл покупает им обоим по хот-догу и вдруг предлагает: — Может, ко мне? Погода совсем испортилась, а тут пешком всего два квартала. — Д-давай. Майк кивает, стуча зубами и тщетно пытаясь запахнуть куртку. От кожанки почти нет никакого толка, а свитер и футболка под ней влажные, зябкие. Уилл обхватывает друга за плечи для тепла и ведет сквозь накатывающую бурю в сторону своего дома. Замерзшие пальцы едва справляются с ключами, а маленькая квартирка с высокими промышленными потолками встречает их теплом, запахом грифеля, красок и пыли. — Располагайся. — Уилл скидывает заснеженную куртку на табурет. — Я пойду немного увеличу температуру газового котла. Майк коротко кивает и торопится избавиться от сырой одежды. Кеды вместе с носками остаются на коврике у входа, покрывшаяся темными пятнами куртка с шарфом на крючке, а свитер и футболка — на ближайшем стуле. Уилер заглядывает в ванную, хватая полотенце, обтирается и закутывается в него. Уилл возвращается спустя минут семь — и тут же цепляется взглядом за бледный худой торс друга. — В-возьми одеяло с кровати, закутайся как следует. Может, набрать ванну? В голосе сквозит беспокойство и какая-то легкая дрожь. — Нормально, — отмахивается Майк. — Ты сам зубом на зуб не попадаешь, переоденься. Друг чуть медлит, но тоже снимает с себя отсыревшую одежду, стараясь развесить ее поближе к радиатору. — Дай сюда обувь. Она так никогда не высохнет… Майк относит кеды к его ботинкам, а потом накидывает на Уилла свое полотенце. Единственное в квартире, если быть точным. — Вытирайся, дурак, — фыркает он, чуть потирая по плечам. — Да я в порядке… Уилл слабо противится, но его глаза, упавшие было на лицо друга, невольно скользят взглядом вниз: по гладкой бледной груди с выступающим рисунком ребер, по впалому животу и катастрофически низко сидящим джинсам. — Я смотрю, с едой у тебя разговор короткий. Ты же был пухляшом в детстве — такие щеки… — Ты в курсе, что звучишь как моя мама? — усмехается Майк. — «Ты там совсем голодаешь? Ну что за скулы! О них же порезаться можно!». Уилл прыскает — и закатывается смехом. — Серьезно?! Похоже на цитату из дешевого любовного романа. — Ну так она их до сих пор читает! Уилл качает головой. Прикусывает губу в улыбке. Чуть медлит, но все же спрашивает: — Слушай, а тогда на катке… Мне послышалось или… ты и вправду сказал, что тебе нравятся не только девушки? Майку не сразу удается сфокусироваться на взгляде друга. Он кажется… заинтересованным? Рукам и ногам все еще холодно, но внутри мажет коротким теплым прикосновением. — Такие галлюцинации тебе точно никто не мог наслать, — шутливо отвечает Уилер. Он мог бы сказать прямо, но… почему-то не хочет. Не потому, что страшно признаться. Или он не уверен в этих словах — уверен, на все сто процентов. Это уже давно не теория, а проверенная практика, просто… на кончиках пальцев покалывает иголками, и он невольно поглаживает махровую ткань. — И когда ты это понял?.. — О, хм… — Он чуть морщится, задумчиво отводя взгляд. — Ну, года полтора назад. Майк проходится ладонями по плечам Уилла и отпускает его. Большие пальцы ныряют в карманы, чуть оттягивая джинсы еще ниже, остальные нервно постукивают. Он чуть покачивается с пятки на носок — гасит начавшие стучать по ребрам тамтамы предвкушения. И в этот момент отчетливо ловит себя на мысли. Он заигрывает с ним. Заигрывает с Уиллом Байерсом. Со своим лучшим другом. И это чертовски страшно, но… почему-то невероятно волнующе. — Ииии… как это было? Успел с кем-то переспать?.. Уилл делает пару шагов назад, словно давая себе пространство. Но ореховые глаза держат Майка практически по-хищному цепко. По плечам пробегают мурашки, но Майк почти небрежно пожимает ими. — Да, успел. Уточнять как много раз — бессмысленно. Майк прекрасно знает какая репутация в определенных кругах у него и вечеринок, на которые его приглашают. Хваленая Аура Храбрости позволила ему ненадолго задержаться в команде теоретиков, он привык действовать… и исследование предпочтений собственного тела не стало исключением. Майк чуть склоняет голову, отчего мокрые кудри падают на лицо. — Как было… что? — Голос у него становится непривычно тихим, когда он прямо спрашивает Уилла, глядя из-под челки: — Первый секс? Губы замирают приоткрытыми в легкой улыбке, и кончик языка едва касается верхней губы. Он делает это безотчетливо, но при этом до чертиков уверенно. Намеренно. — Да. С парнем. — Хм… — Майк облизывается, чуть задумчиво отводя взгляд. Проходится взглядом по комнате, словно задумывается и подбирает слова, тянет время, чтобы сформулироваться. Но это напускное, он знает ответ. — Честно? Поначалу… странно, даже неудобно? Эта смесь волнения и неловкости, неопытность. А еще… слишком жарко и тесно. — Откровенные слова произносятся с напускной легкостью. — Но… невероятно приятно. — Ты был сверху или снизу? Майк усмехается, чуть вздергивая подбородок. Вопросы, вопросы, вопросы… Взгляд Уилла непрошибаем, но он хочет увидеть и почувствовать больше. — А ты? — Отвечай на вопрос, Майк. Голос друга низкий… вибрирующе низкий. А взгляд темный, буквально прибивающий все существо к полу. Уилл совершенно не похож на себя привычного — милого и уютного, мягкого и доброго друга. Он… словно воспоминание шестилетней давности, от которого по коже у Майка пробегали взволнованные мурашки. Тогда это было лишь волнение и восторг, но сейчас… это не восторг, а возбуждение. И оно пьянит круче выпитого виски. Тяжесть горячей патокой прокатывается под кожей, давит, и Майк делает короткий, очень ленивый шаг к Уиллу. — Сверху. Первый раз я был сверху. С его губ срывается смешок. Уилл прикусывает нижнюю губу, опускает взгляд. А когда снова его поднимает… — Я был так в тебя влюблен, Майк. Ты был моей первой любовью вообще-то, знаешь? Но ты был с Оди. И я сказал себе — «хорошо, так тому и быть». Любовь к тебе спасла мир. По крайней мере, это утешало меня, когда я заставил себя отпустить тебя… — Т-ты… что?.. Весь наигранный флирт слетает с Майка, будто его окатили ледяной водой. Поза перестает быть такой жеманной, плечи ссутуливаются, когда он расширенными глазами, уже без налета томности, смотрит на лучшего друга. — Что значит… спасла мир?.. — Ключевые воспоминания. То, что давало мне силы… Уилл присаживается на край своей кровати. — …и не подпускало Истязателя поглотить разум. Ты был там. Тебя было очень много помимо прочего. Вздох срывается с губ Майка. Это так странно слышать. Ему всегда казалось, что он делал недостаточно, почти не помогал. Жалел, что у него нет никаких суперспособностей, чтобы вступить в полноценную битву. А оказывается, он помогал, даже не зная об этом. Это действительно странно, но также и тепло. Тепло, как улыбка Уилла, когда он смотрит в ответ, как его заливистый смех после очередной шутки или касание… как сегодня, когда руки Уилла нашли в нем опору, когда он убирал снег с волос. И флиртовать, заигрывать с ним, говоря о сексе… черт, это ведь было так… приятно и легко. Почему-то в голову вдруг всплывает сценарий, который он разбирал сегодня для учебы — «Когда Гарри встретил Салли…». Это ведь буквально фильм про двух болванов, которые двадцать лет не могут понять, что они нравятся друг другу: ходят кругами, встречаются и расстаются с другими. Потому что они просто друзья, которые боятся переспать и испортить все. А они бы… испортили? Гарри и Салли делятся друг с другом историями о своих свиданиях. А они с Уиллом… они делят тонну свинцовых воспоминаний и молчание. Оно огромное, в нём помещается целый город, оставшиеся позади жизни, монстры, мёртвые, спасённые, Векна, Истязатель и Изнанка. Они с одиннадцати лет жили с ощущением, что мир хрупкий, что его можно проколоть, как плёнку. И каждый раз планировали, как дожить до утра. А теперь… уже несколько лет есть это «после». И Майк в который раз ловит себя на мысли, что не хочет этого «после» без него. Его так разозлила невозможность пойти с Уиллом на ужин, когда он этого хотел. Его злило, что какой-то Тони может проводить с ним время, а он теперь остался где-то за бортом…. И причина до смешного проста. Майк с самого начала не хочет этого Нью-Йорка, этой учёбы, этих сценариев, этого будущего — если в нём нет смеха Уилла в телефонной трубке. Если в нём нет рисунков на полях его конспектов. Если он не сможет, как самый ностальгирующий идиот, хранить в кошельке выцветшую фотографию двоих детей у велосипедов. Уилл его лучший друг. Это самая чистая правда в жизни Майка. И это самая большая ложь. Потому что Гарри был прав в своём самом первом, самом глупом заявлении. Мужчина и женщина не могут быть друзьями. Пол, ориентация, чертов Хоукинс, Изнанка — всё это не имеет значения. Неважно, что герои Норы Эфрон мужчина и женщина. Это точно так же работает для них. Нора чертова гений… Они с Уиллом не могут быть просто друзьями. Не после всего. Слишком много истории. И слишком много этой тихой, нью-йоркской ночи, которая кричит ему одно: ты опоздал. Лет эдак на восемь. — Ты сказал… — Голос Майка сипит, когда после затянувшегося молчания он тихо заговаривает, — что… я был твоей первой любовью. Тогда… зачем сегодня, сейчас ты… — Я не знаю, — пожимает Уилл плечами. — Не знаю, Майк. Потому что вчера я играл дурака и откровенно продинамил совершенно все намеки Тони на продолжение вечера дома. А сегодня утром внезапно решил, что нужно увидеть тебя и извиниться, хотя мы даже не ссорились! Я пытался так сильно все эти годы встретить кого-то, кто вызывал бы во мне тот трепет, что ты, когда мне было шестнадцать. Когда Робин-чертова-Бакли впервые показала мне, что мои чувства имеют право на существование. Что я не сломан. Что есть и другие люди как я. И что я могу их найти, могу прочитать эти знаки в ком-то, кто может ответить мне взаимностью, а не пытаться тщетно считать тебя, придумывая, что ты мог бы… Его голос срывается. Или не опоздал? Может, их история только сейчас и доехала до того самого моста, где Гарри наконец-то догоняет Салли. Только Майк не знает, как бежать. Всю жизнь он знал, как сражаться за Уилла. Как искать его, защищать, как верить в него до самого последнего момента. Просто как сказать это все… он не знает. И даже вся терапия не помогла найти ответ на этот вопрос, не докопалась до так глубоко похороненного знания. — Уилл… — Друг не смотрит на него, и Майк подходит ближе, с легким стуком опускается на колени перед ним, чтобы заглянуть в глаза. — Я только что… флиртовал с тобой. А вчера мы не поссорились, но я до жути разозлился. Как злюсь на этого твоего Тони с первого дня как узнал про него от Оди. И знаешь, я… я думаю, что просто не хочу, чтобы ты улыбался своей очаровательной и теплой улыбкой кому-то еще. Ты мой лучший друг, я привык что это так и не иначе, это одна из констант моей жизни. Ты — мой лучший друг. Ты — мой, я — твой… Я думал, что это никогда не закончится. — Он снова начинает тараторить, и последние слова срываются сами. — Я просто хочу, чтобы ты всегда был мой. Его хватают руками за голову так крепко, что волосам становится больно. Теплый влажный язык врывается в рот вместе с чужим дыханием. Уилл цепляется за шею и плечи, тянет за волосы, не переставая слизывать со рта Майка брошенные в запале последние слова. Майк потрясенно смотрит в лицо напротив, но тело реагирует само — раньше, правильнее. Задыхаясь, он целует в ответ. Позволяет вести, отвечает на каждое движение и ловит стремительный темп. Его ладони ложатся на колени Уилла в поиске опоры и чуть сжимают их. У Уилла же будто срывает все тормоза. И целуется он, если честно, чертовски хорошо. Жарко дышит Майку в рот, лижется, всасывает его язык к себе. Майк задыхается, захлебывается его жарким дыханием, и оно словно заполоняет все тело. Длинные пальцы скользят выше, поглаживают и сжимают его бедра. В одно резкое движение Майк придвигается к кровати почти вплотную, оказываясь между ними, и руки тянутся назад — на спину, поясницу и туго обтянутую этими отвратительно сексапильными джинсами задницу. Уилл обхватывает его бедрами неожиданно крепко, притискивая к себе. Животом Майк ощущает — друг завелся, целуя его. Длинные пальцы художника гладят его кожу, сжимают волосы на затылке. Кажется, он знает Уилла как облупленного. Он видел его в минуты грусти и радости, страха и решительности… но никогда — такого. Бурлящего страстью… взорвавшегося, словно смешанные случайно опасные реактивы. От каждого его прикосновения жар тяжело и туго стягивает все внутри, заставляет изнывать от волн, расходящихся по коже. Майк отдается его порыву со всем доверием. Ладони сжимают ягодицы, но потом одна рука ныряет вперед. Он расправляется со спрятанными пуговицами ширинки одна за другой, чтобы дать чуть больше свободы. Теперь рука за спиной может смело нырнуть под ткань, чтобы почувствовать его ближе… как впрочем и та, что спереди. Он забирается под белье, накрывает возбужденный член своей ладонью и мягко сжимает. — Хах!.. Уилл отрывает раскрасневшийся рот от него. Длинные ресницы дрожат, когда блестящий взгляд фокусируется на лице Майка перед ним. Пальцами зачесывает влажные черные кудри назад, открывая лоб. Он сейчас в таком беспорядке… и при этом невероятно прекрасен. Одновременно трогательный и решительный, весь пунцовый. Со следами его, Майка, поцелуев на губах — и от этой мысли внутри заводится шумный мотор. Майк тянется к его губам и мажет по ним невесомым прикосновением, дразнящим и игривым. Проходится по ним кончиком языка, а потом сам облизывается, прежде чем опуститься к шее, на пробу целуя. Понравится? Да… Уилл чуть откидывает голову, жилка бьется сильно, торопливо, побуждая поймать пульс языком. Майк рисует эту линию кончиком — влажно и неторопливо, вместе с тем чуть сжимая свою ладонь и проходясь большим пальцем по головке. Поцелуи ложатся следом — уже более крепкие… Майк не удерживается и позволяет себе чуть прикусить, оттянуть кожу. Бедра Уилла непроизвольно сжимают его талию сильнее, с губ срывается вздох. — Погоди… — едва слышно шелестит его шепот, и Уилл стягивает футболку, открывая Майку вид на свое тело. Золотистая гладкая кожа, подтянутый торс, сильные плечи и грудь, плоский живот… — Уфф… — выдыхает Майк. — И как никто до сих пор не забрал себе такого красавчика… Уилл смеется, откидываясь на вытянутые руки. — Дурачина! — Но ты правда красивый… — Слова даются поразительно легко. — Я всегда думал, что у тебя красивая улыбка… а еще глаза. Но, кажется, я не замечал еще очень многого… Это до странности легко — говорить Уиллу Байерсу комплименты. Впрочем… флиртовать тоже было просто и приятно. А уж целовать… Майку не терпится продолжить. Но до шеи так не дотянуться, зато губы ложатся на грудь, исследуя новую территорию, проверяя, как он реагирует на поцелуи здесь. Нравится ли ему, когда кончик языка играется с соском… или лучше его прикусить? — Ау!.. — По голове Уилеру тут же чутка прилетает. Видимо, не очень. — Я понял-понял, бить не обязательно, — бурчит Майк, в отместку смешно пуская пузыри в живот друга… но губы и язык почти сразу возвращаются к своей изначальной миссии. Исследовать, ласкать… пробовать на вкус это красивое и податливое тело. Он отодвигается, неукоснительно спускаясь поцелуями все ниже. В поисках прощения Уилл опускает на макушку громкий поцелуй, гладит по впалой щеке и резкой линии челюсти. Он не препятствует продвижению Майка ниже. От прикосновений и поцелуя как-то по особенному тепло… хотя кажется, что все тело и так в одном сплошном пожаре, из которого нет выхода. Эти жесты, они такие… другие. Полные невысказанных слов, мягкие и одновременно громкие как манифест. Майк хочет понять смысл каждого из них, но потом… Сейчас его поцелуи преступают последнюю границу приличия. Одной рукой он помогает себе сдернуть с Уилла джинсы и белье, чтобы его больше ничего не сдерживало. Не удержавшись, поднимает взгляд, нарочито влажно и смачно облизываясь. На лице друга — смесь эмоций: то ли он сейчас заплачет, то ли рассмеется. — Майк… — Да? — Ты такой дурак… Майк удивленно моргает, чуть сведя брови. Уилл обхватывает его лицо ладонями. Улыбается. Смачно целует в губы. — Извини. Я отвлек тебя. Не смог удержаться. — Ну, тут не я сейчас оттягиваю шикарный минет, — усмехается в ответ Майк. — Ого. Прямо таки шикарный? — Мне так говорили. Хочешь проверить? — Не смею тебе больше препятствовать. Майк качает головой. Ему нужно было всего одно слово в ответ… но он еще его получит. Пусть не прямо сейчас, но обязательно получит. Не говоря больше ни слова, он медленно стекает ниже между ног Уилла, а губы мягко и мимолетно начинают касаться члена. Невесомые поцелуи, дразнящие движения кончика языка — по чуть-чуть у самого основания, едва ощутимо на головке, легкой линией по всей длине… Все шутки и вся дурость мгновенно вылетают из комнаты, когда ее заполняют вздохи Уилла, которые Майк не забудет больше никогда. Низкие, тяжелые, прокатывающиеся бархатом и колкими мурашками по коже. Вместе с его пальцами, зарывшимися в растрепанные черные кудри. Ему больше не хочется чего-то доказывать, потому что вот эти звуки красноречивее любых слов. Майк больше не пытается юлить или подначивать, он просто хочет сделать так, чтобы на чертовой улице, в метели, было слышно, как Уилл Байерс стонет от удовольствия. Большой рот, как оказалось, — очень крутое преимущество, когда начинаешь играть на другом поле. И Майк действительно научился им пользоваться. Он дает Уиллу прочувствовать момент, когда в самый первый раз захватывает его и медленно скользит губами по всей длине. Уилл откидывается спиной на кровать. Громко дышит, сдавленно стонет. Его рука теплой тяжестью лежит на затылке Майка. И он продолжает. Тишина в комнате разрывается лишь вздохами и гулким стуком собственного сердца в ушах. В воздухе висят пыль и запах его кожи — знакомый, родной, как запах дома, но теперь пахнущий чем-то новым, острым и терпким. Майк упивается этим моментом и действом… его движения становятся более напористыми и решительными, даже местами смазанными из-за порывистости. Он сам заводится, ощущая как желание раскатывается тяжестью в паху, но не смеет прерваться. Это так отличается от всего, что у него было… не просто минет, а молчаливый разговор. Каждое движение губ как признание: «Я здесь. Я вижу тебя не таким, как все. Я принимаю тебя всего». В какой-то момент пальцы Уилла сжимаются у него в волосах. Дрожь прокатывается по бедрам. И кажется, что Уилл сейчас сдернет Майка с себя, но тело не успевает: Уилл задыхается и стонет, кончая прямо Майку в рот. Он сглатывает, не желая разрушать этот момент и прервать его раньше времени. Хочет, чтобы Уилл прочувствовал все от начала и до конца. Но когда наконец-то хватает ртом воздух, по губам все равно стекает, оставляя след на подбородке. — Ты был прав… — тяжело дыша, прожигая Майка блестящими глазами, проговаривает Уилл, раскинувшись на кровати. Майк самодовольно усмехается и, чуть скривившись, поднимается с колен. Они костлявые и неприятно ноют, потому что тонкий потертый ковер сложно назвать ковром, скорее тряпкой. Но это фигня в сравнении с тем, что в широких штанах уже начинает болеть крепкий стояк. Кровать скрипит, когда он падет на спину рядом с Уиллом и расстегивается, запуская руку в трусы. Но не успевает он даже как следует сжать пальцы, как видит перед собой Уилла. Он практически укладывается сверху, обволакивая жаром и запахом. Целует, слизывая остатки собственной спермы, смешивая дыхание. Перехватывает напряженный член своей рукой. — Хочу увидеть твое лицо, когда ты кончаешь… — шепчет прямо в ухо, касается его языком. — Увидеть по-настоящему. От первого же прикосновения голова начинает уплывать — из-за будоражащих ощущений и накатывающего осознания происходящего. Майк не сразу понимает смысл последних слов. — По… х-хах!.. настоящему? — Он пытается поймать взгляд Уилла, чтобы увидеть в нем ответ на свою смелую догадку. — Ты… фантазировал обо мне? Мммм!.. Когда был один?.. Или когда делал это… х-ха… с другими? — Майк… Шепот обжигает. — Ты был объектом моих фантазий с самой нежной юности… — Воу!.. — Даже представить такое сложно, и это… просто захватывает его и заставляет думать о слишком откровенных картинках. — Это… х-хах!.. поразительно… — Поразительно, что самый тихий мальчик в Партии мечтал о лучшем друге в свой пубертат?.. Сейчас Майк буквально на себе ощущает все, что делал Уилл, мечтая о нем. Палец мягко размазывает горячую смазку, ладонь сжимает напряженный член, нагоняя ощущение под головкой почти до края — а после откатывает, медленно поглаживая по всей длине. — Нет, это… ммм!.. это как раз… ожидаемо… х-хааах… ну я же просто мечта! — нервно смеется Майк. — Но я… мх-хах!.. я был идиотом… — Майк… Он замолкает, только тяжело дыша и ловит взгляд друга. Его зрачки такие огромные, что глаза кажутся черными. На висках капли пота, все волосы в беспорядке. Исцелованные губы горят. А рука крепко держит Майка за член, умело доводя до оргазма. И ведь они даже не пьяные… Майк перехватывает его губы, глушит в горячем дыхании жадного, порывистого поцелуя стон, но задыхается. Легкие работают с перебоями. Вдох — короткий, будто грудь стянута тугими ремнями. Выдох — сдавленный, почти беззвучный. Не недостаток кислорода, нет. Тело насыщено им до предела, каждая клетка трепещет от избытка жизни. Это удушье — от переполненности. Майк пытается сосредоточиться на физическом: на тепле руки, на стуке их сердец, словно стремящихся синхронизироваться в беспорядочном перестуке. Кожа становится проводником не только для удовольствия, но и для чего-то неукротимого и огромного, что протекает между ними… Время теряет последовательность. Мгновение растягивалось в вечность: прядь волос, прилипшая к виску Уилла, тень ресниц на щеке, движения его губ… А затем вечность схлопывается в точку, и он не может вспомнить, как руки оказались в его волосах. И в самый пик, когда напряжение достигает предела, он на мгновение полностью перестает дышать. Не потому что не может. Потому что вдруг боится, что один вдох, один резкий звук разобьет это хрупкое, невыносимое состояние. Он висит на тонкой нити между желанием сбежать — в темноту, в одиночество, в привычную пустоту, — и желанием раствориться в этом моменте полностью, навсегда перестав быть отдельным существом. Воздух врывается в легкие вместе с проясняющейся картинкой перед глазами. Он резкий, холодный, реальный — и Майк чувствует не облегчение, а почти потерю. Будто его выдернули из теплых океанских глубин и выбросили на берег, в тяжесть собственного тела, в хрупкость костей, во внезапную, пронзительную ясность: вот он. И вот Уилл. И между ними больше нет никакой дистанции. Он лежит, слушая как сердце бьется о ребра, пытаясь вырваться на свободу. В горле стоит комок невысказанных слов, неотданных поцелуев за все эти годы. И той самой близости, которая теперь навсегда будет частью его анатомии. Уилл вдруг обнимает его так крепко, буквально стискивает, впивается жаром горячей кожи в тело. Шее мокро — и кажется, будто до ушей долетает всхлип. Уилл прерывисто дышит куда-то ему под ухо. Дышит его, Майка, запахом. Обхватывает его тело. И вдруг приходит мысль: он тоже это чувствует… Уилл тоже… ощущает будто комната, ее тишина, ее ясность пытается вернуть их в себя… разделить после единения, вернуть в мир, где они порознь… каждый в себе. Каждый — одинок. Длинные руки обнимают Уилла, сжимают из всех своих сил, которых почти не осталось после яркой разрядки. Губы утыкаются в висок друга, а ладони гладят по спине. — Я с тобой, Уилл. — Голос тихий и сипит, Майк пытается прочистить горло и повторяет. — С тобой.

***

Мутный перламутровый свет заливает комнату, бросает знакомый рисунок пожарной лестницы за окном. На уши давит тишина. Но не настоящая — нью-йоркская тишина не бывает настоящей, — но та особенная тишина, что бывает только после снегопада. Потом приходит дыхание. Чужое. Ровное, тёплое, у самого виска. И только потом — сознание. Оно врывается обвалом, падением с высоты. Не мыслями, а чистым неразбавленным чувством. Паника, острая и липкая, сжимает горло. Майк. Майк здесь. Майк спит. Рядом. В моей постели. Уилл не шевелится, боясь сломать хрупкость этого невозможного утра. Он смотрит в высокий потолок, цепляясь за переплетение труб. Его квартира, его главная мастерская, заполненная хаосом красок, острыми углами гипсовых голов, запахом деревянного мольберта, стала свидетелем чего-то невозможного, собрав в себя новые переменные: запах кожи Майка, смешанный с запахом снега, просачивающегося сквозь щели в рамах. Медленно, буквально по четверти дюйма, он поворачивает голову. Майк спит, уткнувшись лицом в сбитую подушку. Черные волосы, всегда непокорные кудри, крошечная тень от ресниц на бледной скуле. Он дышит спокойно, как человек, нашедший свою тихую гавань. Уиллу внезапно и очень остро хочется заплакать. От нахлынувшей нежности, от стольких лет спрятанных взглядов, от тысяч «почему» и «а что, если», которые гнили внутри, заставляя чувствовать желчную завистливую горечь на корне языка. Бисексуал. Это слово всё ещё гудит в его ушах, как колокол. Не «гей», не «извини», не «ошибка». Бисексуал. Дверь в стене, которую Уилл считал глухой. И за дверью — не просто согласие, а жажда, такая же стремительная и пугающая, как и его собственная. Воспоминание о вчерашнем обожгло его — не столько плоть, сколько душу. Это была не победа, не добыча. Это было признание. Падение в одно и то же измерение, выход из параллельных миров в один, где нет понятий «моя девушка», «сводная сестра» или «друг детства». Там касания, поцелуи, вздохи и понятный им обоим язык без слов. Снег за окном кружится медленнее теперь, крупными, ленивыми хлопьями. Уилл вспоминает, как ему было страшно в начале. Подпольные гей-клубы. СПИД на первых полосах. Целое синее море возможностей, которое может обернуться катастрофой в один миг. Он изучал себя, неся в груди то самое наивное желание подростка «встречаться». Найти ту самую душевную близость с человеком, не используя секс как повод познакомиться. Он нес весь этот груз внутри себя, понимая, что даже в гей-сообществе его взгляды — нечто такое, что другие считают слишком замороченным. Тот же Тони: Уилл видел его лицо, когда вечер не закончился в его постели. Тони не понял. Тони считал, что к сексу они относятся одинаково. Майк, скорее всего, тоже не заморачивался. Он всегда был намного храбрее, чем Уилл. И, быть может… именно страх заставил Уилла не заниматься с Майком сексом-сексом вчера вечером. Его тайна перестала быть ядом. Принесла облегчение. Унесла грязный серый снег из его души. Но Уиллу так хотелось, чтобы совершенно все его страхи оказались беспочвенными… что его нежное «встречаться» не будет омрачено ужасной реальностью... Майк шевелится во сне. Бормочет что-то невнятное, прижимаясь теснее, натягивая одеяло повыше. Такой детский жест. Уилл чувствует, как его губы сами растягиваются в улыбке. Такой знакомый. Такой свой. Виденный миллионы раз. Но теперь — иначе. Теперь можно смотреть. Не украдкой, не сгорая от стыда, а просто смотреть. На изгиб шеи, на родинку под ключицей, на расслабленную линию губ. И это право — просто смотреть — оказывается самым головокружительным подарком из всех. Майк не торопится просыпаться. Он всегда был соней, Уилл помнит это по совместным детским ночевкам. И ничего не изменилось. Друг чуть морщится, когда отросшие волосы лезут в лицо и нос, отфыркивается, громко вздыхает… но продолжает сопеть. Его всегда подвижное и богатое на выражения лицо — необычайно спокойное, на нем так ярко выделяются красноватые губы. Приоткрытые, припухшие, полные цвета… Они манят, и Уилл, облизнувшись, приближается чтобы поймать их своими. Сначала верхнюю, потом нижнюю. Чужое дыхание облизывает рот, но эти большие губы, на которые столько лет он мог лишь смотреть украдкой… Уилл осторожно переворачивает Майка на спину, нависает над ним, опираясь на локти. Убирает волосы с лица, ласкает острые скулы кончиками пальцев… Обнаженная кожа к обнаженной коже. Уилл шестнадцати лет продал бы душу Векне за такую возможность в реальном мире. С губ Майка срываются какие-то нечленораздельные звуки. Он очень громко вздыхает и пытается потянуться — грудная клетка поднимается, а руки ищут свободы, раскидываясь в стороны. Моргает, чуть щурясь свету. — Уилл… — Голос сиплый и тихий, но в нем слышится удовлетворение. Нет удивления, непонимания или разочарования. Губы трогает улыбка, и он удовлетворенно хмыкает, закидывая свои руки на спину Уилла. Хочется забраться на него верхом, прижаться всем телом… и Уилл не отказывается от этого порыва. Перебрасывает ногу через бедра Майка, прижимает его к кровати своим весом. Целует крепче, глубже, вплетаясь пальцами в волосы у ушей. — Ого, какое добр… — бормочет было Майк, но слова тонут между жадными движениями губ, на которые он отвечает так же охотно. Ладони прокатываются по спине Уилла вниз — оглаживают талию, бедра, ягодицы… сжимаются и мягко придавливают его к себе. «Доброе утро» сталкивается, распаляется сильнее. В памяти смутно мельтешит какая-то мысль, но Уилл задыхается от того, что с каждым мгновением жажда по Майку накатывает на него все сильнее, обмывает теплым океаном, обещая исполнение всех его фантазий… отбрасывая совершенно все, что существует в мире вокруг — запреты, условности, ограничения, СПИД, приезд Оди… Приезд Оди… ОДИ! — Блять! Уилл кубарем скатывается с кровати, запинаясь о собственную одежду на полу. Кое-как доползает до часов на столе, смотрит на них — и его глаза в ужасе расширяются на пол-лица. — Блять-блять-блять… В лицо Майку летят джинсы. — Одевайся живо! Я опаздываю! — Не доброе утро… — хмуро бурчит Майк, со вздохом поднимая недоуменный взгляд. — Куда опаздываешь? Что случилось?.. — Оди! Оди приезжает сегодня в полдень, и я должен забрать ее с автовокзала! — Уже сегодня?.. — Да! Уилл торопливо пытается застегнуть джинсы одновременно с поиском свежей рубашки по всей квартире, но в итоге плюет на это и натягивает вчерашнюю футболку. Майку, судя по всему, очень лениво. Он выпутывается из одеяла совершенно неторопливо, подбирает с пола свои джинсы. Свитер и футболка успели просохнуть, как и кеды, но влезает он в них с явной неохотой. Уилл же успевает добежать до ванной комнаты и сунуть в рот щетку с зубной пастой. На шее наливается пара засосов, но ворот свитера все скроет от любопытных глаз. Когда он возвращается в комнату, Майк как раз завязывает шнурки и сонно зевает, потягиваясь. — Откуда в тебе столько бодрости?.. — Из осознания, что я сам всю неделю муштровал сестру насчет приезда без опозданий и сам же проебался! — восклицает Уилл, накидывая куртку и хватая две связки ключей. Майк со смешком качает головой и на ходу подбирает свою куртку с шарфом. — У тебя была уважительная причина. — Да. Мне делал минет ее бывший парень. Так я Оди и передам! — Это достаточно уважительная причина, — продолжает хохотать Майк. — Хочешь поехать со мной? Сам ей все и расскажешь! — бросает в сердцах Уилл. — Поехали, — неожиданно легко соглашается Уилер. Он не смеется и не шутит, на лице улыбка. — Скажу, что ночевал у тебя и проспал, задержал тебя. Что почти правда. — Что?.. Уилл замирает на пороге, распахнув дверь квартиры, готовый уже сорваться к машине… — Ночевал, Уилл, — спокойно уточняет друг. — Это же не значит, что мы занимались сексом. Ну если только ты не хочешь рассказать ей все прям так… В мозгу коротит, словно от неисправной проводки. Уилл зажмуривается. Картинки смешиваются, эмоции сплетаются. Ему кажется, что он уже никогда не сможет разграничить в своей голове «лучшего-друга-Майка», и «Майка-который-сосал-его-член-накануне». — Точно, да… Эм… Парковка. Машина. Автовокзал. — Погнали, — легко поддакивает Майк и с сожалением сует пачку с зажигалкой обратно в карман. Он знает, что в машине Уилла не курят, и даже не пытается. Уиллу везет — его припаркованный под навесом «Бьюик» не так уж и сильно замело. Хватает всего нескольких минут, чтобы избавить стекла и зеркала от снега, протереть фары и номера. Еще немного — чтобы прогреть. Уилл выруливает на боковую дорогу, стараясь держать Гудзон как ориентир все время слева. Майк совсем не волнуется — он вообще закрыл глаза и досыпает на соседнем сидении, уткнувшись подбородком в змеиные кольца шарфа. Даже не просит включить радио. Впрочем, Уиллу это подходит как никогда — ориентироваться по заснеженному Манхеттену та еще задачка. Приходится искать пути, чтобы не проторчать кучу времени в пробках на светофорах. К Порт-Аторити он выруливает, когда часы на приборном панели показывают почти не стыдные 12:13. — Как в аптеке, — довольно заявляет друг, первым вываливаясь из салона и нетерпеливо затягиваясь. Уилл лишь закатывает глаза. Тоже выходит, запахнув так и не застегнутую куртку, и оглядывается. Предрождественская суета на вокзале не светится — она горит нервным, уставшим жаром. Воздух густой от пара со скользкого тротуара и выхлопов автобусов, въезжающих в раскалённое нутро терминала. Запах мокрой шерсти, дешёвого кофе и хвои — от убогих елочек в киосках, их иголки уже осыпаются на грязный пол. Голос диспетчера хрипит, выкрикивая названия городов сквозь треск помех: «Филадельфия, гейт 72! Олбани, последняя посадка!» — мантра для тех, кому надо успеть домой к празднику. Или сбежать от него. Солдат спит на рюкзаке, на фуражке — иней, растаявший каплями. Девушка в промокших «мартенсах» прижимает к груди свёрток в подарочной бумаге, уже потертой по углам. Бабушка смотрит на гигантские часы с дрожащей секундной стрелкой, её пальцы теребят билет. Из дешёвых колонок сипло бьется «Jingle Bell Rock», но ее ритм разбивается о грохот двигателей и звон опускаемых решеток ворот. На стенах — выцветшие плакаты с Сантой, его улыбка кажется кривой гримасой под слоем пыли. Везде следы соли, принесенной на подошвах с заснеженных улиц: она белеет разводами на черном полу. Сквозь вращающиеся двери они с Майком ныряют в бетоно-металлическое нутро вокзала, оставляя позади падающий снег. Здесь пахнет не елкой и печеньем, а бензином и потом. Это последний вздох Нью-Йорка перед праздником — шумный, грязный. Их взгляды пробегаются по толпе и находят девушку, которая уверенно пробивается через очередь к кассам, придерживая одной рукой куртку и лямку рюкзака. — Уилл! Выкрик слышится сквозь гомон толпы и очередное объявление диспетчера. На ней светлые джинсы и свитер с милым рождественским узором. Мама и Хоп прислали Уиллу в прошлом году точно такой же. Ботинки на грубой подошве громко хлюпают в лужах, а каре опять растрепанное. Оди улыбается заразительно и кидается обнимать брата. — Я уже думала ты не приедешь! — со смехом журит она его. — Извини, прости пожалуйста! — тараторит ей в волосы Уилл, крепко обнимая в ответ. — Меня задержали, и кто, как ты думаешь?.. — Привет! — машет рукой с почти истлевшей сигаретой Майк. Оди с удивлением переводит взгляд на стоящего рядом друга. — Майк? Только не говори, что так соскучился, что приехал чтобы увидеться. — Не хочу тебя расстраивать — я, конечно, рад тебя видеть, — но это не так. — Он со смешком коротко обнимает девушку, — Я здесь исключительно чтобы свидетельствовать о невиновности твоего брата. Я проспал. Каюсь. — О, понятно, вы опять играли до утра… — Да. Да, именно так, — спешит заверить ее Уилл, забирая рюкзак из рук девушки. — Пойдем к машине, пока снова не началась метель и не пришлось встречать Рождество на вокзале. — Ага. Знаешь, схватка была очень жаркой, — поддакивает ему Майк. — Не сомневаюсь. — Оди качает головой. — Вы когда-нибудь повзрослеете? — Так мы уже. Это было очень по-взрослому! Локоть Уилла довольно жестко врезается в ребра друга. Хотя мысленно хочется достроить другое, но сейчас не время и не место. Все вместе они загружаются в машину Уилла, но на этот раз Оди успевает первой запрыгнуть на соседнее с водительским сиденье, и Майку приходится довольствоваться задним. Впрочем, втроем они проезжают не так уж и долго — на углу Шестой Авеню Майк просит остановиться и прощается с друзьями, бросая напоследок на Уилла долгий взгляд, от которого у того начинают краснеть уши. Рождество уже завтра, в субботу, они снова встретятся — на этот раз большой компанией. Уилл чувствует, что главная его задача сейчас — не выдать себя перед остальными, потому что то, что произошло между ним и Майком… хотелось бы дать этому хоть какое-то определение, но пока что это все слишком мало похоже на что-то действительно большое. — Чувствуй себя как дома, — открывая дверь в квартиру, бросает Оди Уилл. И добавляет: — Извини за беспорядок, неделя была просто бешеная, я почти ничего не успевал. — Представляю, — она смеется, окидывая взглядом мастерскую. Творческий беспорядок брата вызывает у нее улыбку. Взгляд пробегается по наброску на мольберте, и Оди чуть морщится: — Как насчет проветрить? А то после ваших посиделок… — Да, точно! То, с какой скоростью Уилл рвется к окну, позавидовал бы и олимпийский спринтер. Створка тут же оказывается поднята, в комнату вместе с холодным воздухом задуваются снежинки. — О, благослови господь свежий воздух. Накинув на кровать валяющийся рядом плед, Оди присаживается, разувается и подгибает под себя одну ногу. — Ну, рассказывай. Хочу увидеть твои новые главы и скетчи, хочу знать как дела у Кристин? Ты говорил она вроде хотела съехаться с парнем? Что там еще придумал Лукас? Я хочу знать все! Уилл улыбается. О да. Его сестра в городе.

***

Вечер начался в «Рауле». Лукас забронировал отличный столик на всю их компанию, и собравшиеся наконец все вместе друзья весело и задорно поужинали в атмосфере старого Нью-Йорка. Макс весь вечер сияла, затмевая даже стоящую неподалеку рождественскую елку. Никто не сомневался, что она прекрасно знает зачем Лукас все это устроил, но все делали вид что это лишь обычная встреча на Рождество. Уилл наслаждался теплом вечера. Он и не представлял, насколько действительно успел соскучиться по всем своим друзьям. В Нью-Йорке жил только Майк, и порой казалось что этого вполне достаточно, но все же, осматривая всех, Уилл ощущал ностальгичное нытье своего глупого сердца, что порой действительно хотело бы вернуться в их общее прошлое, в детство… но чтобы не было никакой Изнанки, никакого Крила и Истязателя. Чтобы они просто жили свою жизнь и не тосковали по тем годам, что у них столь жестоко отобрали. Как бы тогда все сложилось?.. Взгляд невольно падает на сидящую рядом Оди, и пальцы тянутся сжать ее руку. Девушка чувствует это, вопросительно смотрит на брата, но Уилл лишь забавно морщит нос и мотает головой. Нет. Будь так, в его жизни никогда не появилась бы она. И это стало бы огромным упущением. Самое главное действо случилось в конце ужина. Макс принесли весьма изысканный кусочек торта, на вершине которого аккуратно лежало помолвочное кольцо с небольшим камушком. Лукас произнес огромную трогательную речь, но на Макс она не произвела никакого впечатления. Впрочем, как и на остальных: под то и дело прорывающиеся смешки все наблюдали за тем, как девушка всеми силами старается не рассмеяться. И когда казалось, что поток слов изо рта Синклера никогда не закончится, она не выдержала: вытащила из торта кольцо, надела его на палец и просто крепко поцеловала новоявленного жениха под всеобщее улюлюканье и аплодисменты. Пытка речью закончилась, счета были оплачены, и компания собралась на афтер пати.

***

Украшенный гирляндами арендованный на ночь лофт выглядит просто великолепно. Когда Макс заходит внутрь и слышит из магнитофона негромкую музыку, первое, что из нее вырывается, совершенно неосознанно: — Господи, спасибо, что не Кейт Буш! Что заставляет всю партию взорваться безудержным смехом. Майк прекрасно ее понимает. Они все хотели оставить те воспоминания позади, и у них на самом деле получилось. Они не говорили об этом — локальный апокалипсис и война с монстрами не повод для ностальгических разговоров, — просто знали. Иногда подкалывали друг друга им одним понятными намеками, но не больше. Они все двигались дальше… вот только именно сейчас, когда Партия собирается вместе, Майк понимает, что несмотря на Нью-Йорк, перспективы карьеры, знакомства, возможности — эти люди лучшее, что с ним случилось в жизни. Уилл... Взгляд невольно цепляет друга, разбирающего пакеты вместе с Оди возле кухонного острова. Он стал еще выше, хотя все равно не догнал его. Оформился в плечах, и фигура… Майк слишком хорошо помнит его накануне — подтянутого, атлетичного, без этой кричащей мужественности, но невероятно сексуального. Уилл уже давно не носит ту свою смешную стрижку, теперь его волосы уложены модно, в плечах есть уверенный разворот. Но взгляд… он такой же. И от него становится тепло. Сценарий Норы Эфрон не выходит из головы. В книгах и фильмах никогда не показывают «что было дальше». Экспозиция в первом акте, пробуждающее происшествие, перерастающее в кульминацию во втором, борьба и кризис, нагнетание, чтобы подвести к финальному катарсису… и конец. Герои переживают слом, решаются на что-то, испытывая эйфорию в моменте. Но что потом? Как им жить с этим решением? Как выстроить свою историю в новой парадигме? И не сломать все то прекрасное, что было до этого. Майк смотрит на лучшего друга и чувствует, как во рту становится солоно. И только облизнувшись понимает — он прокусил губу. — Чувак, ты в порядке? — хлопает его по спине Дастин, Майк торопливо кивает: — В полном. — Погнали мешать коктейли! — Друг подмигивает, приобнимает за плечи, утягивая к свободной стороне кухонного островка. Это буквально лучшая студенческая вечеринка, о которой только можно мечтать: ты свободно подходишь к любому ее участнику, алкоголь и закуски тебе нравятся, музыка отличная. Вы веселитесь, танцуете, болтаете, играете в «правду или действие», но без дурацкого сексуального контекста, чтобы смутить, а просто ради веселья. Это чуть ли не самое расслябляющее Рождество на памяти Майка. А еще здесь есть телефон, и каждый по очереди подходит, чтобы позвонить родным и поздравить их. Пока Лукас с Дастином строят башню из чипсов, а Макс о чем-то болтает с Уиллом, валяясь на диване, к нему, курящему у окна, подходит Оди. — Ты же обещал в прошлом году, что бросишь. Он расслабленно пожимает плечами. — Не случилось. — Почему? Не «трушно» в рокерской тусовке? Подруга присаживается на подоконник, чтобы видеть его лицо. — Не знаю, просто… — Он задумчиво вертит сигарету в пальцах. Она догорает, обжигая пальцы сквозь холодный ветер, залетающий из окна. Майк затягивается в последний раз, глубоко, до хрипоты в груди, и швыряет окурок в сугроб, где тот угасает с коротким шипением. Рука снова тянется к пачке в кармане будто сама собой. Привычка. Ритуал. Все знают, что это вредно, и все равно курят. Потому что в этом есть что-то… постоянное. Да, вот оно. Константа. В этом хаосе — переезда, новой жизни, университета, случайных знакомств, непонятных чувств, которые путаются под ребрами, — сигарета была чем-то простым и предсказуемым. Щелчок зажигалки. Первая горькая затяжка. Тлеющий огонек в темноте. Ритуал, который принадлежал только ему. Никаких сюрпризов. Не нужно было ничего решать, ни перед кем оправдываться. Просто действие, точка в пространстве дня. Якорь, который он всегда носил с собой в кармане куртки. Уилл. Раньше Уилл был такой же константой. Только не в кармане, а в жизни. Не ритуал, а человек. Щелчок зажигалки — это его смех, тихий и счастливый. Первая затяжка — его почти нежное «Майк, ты справишься», сказанное в самый нужный момент. Тлеющий огонек в темноте — его присутствие где-то там, в другом конце города, постоянное, надежное. Уилл никогда не требовал решений. Он просто был. Якорь, к которому всегда можно было вернуться, когда всё остальное — Нью-Йорк, взросление, эта непонятная внутренняя метель, — начинало казаться слишком большим и бесформенным. А потом эта константа сдвинулась с места, завернула за угол в неизвестном направлении, мир снова потерял устойчивость. Как будто кто-то выбил из-под ног последнюю твердую плиту. И все, что ему оставалось, — это нервно шарить по карману в поисках другой, жалкой, ядовитой замены. Сжигать бумагу и табак, пытаясь согреться теплом, которого в них отродясь не было. Потому что настоящее, человеческое тепло его константы теперь предназначалось кому-то другому. И от этой мысли в горле снова встал тот самый горький, едкий ком. — В этом есть какая-то стабильность, — глухо выдает Майк, невольно шаря взглядом по комнате. — В моей жизни… Вчера он снова почувствовал его… так близко и так искренне, что готов был задохнуться, не мог надышаться. Дыхание Уилла, его поцелуи, вздохи и те темные-темные глаза с поволокой — они смогут заменить и вытеснить никотиновую пелену? Взгляд натыкается, цепляется — и Оди его перехватывает: Уилл, разговаривающий по телефону. — Ты должен найти эту стабильность внутри себя, Майк, — врезается в уши голос Оди. — Как нашел он. — И давно ты у нас такая мудрая? — фыркает Уилер, поспешно отводя взгляд, чтобы не выдать слишком пристального интереса. — Всегда была! Звучит смешно, и Оди это знает. — Насчет мудрости — возможно, но в социальном плане это был сущий кошмар. До сих пор не понимаю, как ты вообще согласилась тогда со мной встречаться?.. Вопрос вырывается раньше, чем он успевает подумать. — Потому что в социальном плане я была сущим кошмаром, Майк, — смеется девушка. — Вы с парнями были первыми после моего побега, кто провел со мной так много времени без попытки сдать меня обратно в лабораторию. И ты, — она ткнула его в грудь пальчиком, — дурак двенадцатилетний, учил меня жизни. Как ты ее видел, разумеется. И именно ты первым меня тогда поцеловал! — Да, я помню. — Майк горько усмехается в ответ, качая головой. — Вот только я был хреновым парнем, да?.. — Не знаю. Я тоже не была идеальной девушкой… Оди вздыхает. — Я училась романтике, сидя взаперти в хижине Хопа и поглощая со скуки тонны дневных сериалов. И всякий раз, когда ты не вписывался в шаблон, который я считала единственным верным, злилась и обижалась на тебя. «Почему, почему ты не мог быть таким как они?! Ведь это так просто!». Так я думала тогда. А еще когда ты начал врать… Ооо. — Ну ты потом мне тоже врала. Квиты. — Майк все-таки выуживает вторую сигарету и щелкает зажигалкой. — Хотя… я соврал больше всего, тут ты права. Но знаешь, я был до чертиков напуган, если честно. — Напуган чем? — Всем, что происходило. Угрозой нашим, Макс… Тем, что сам ничего не мог противопоставить Векне… Странное чувство — Майк говорит о том, что было несколько лет назад, но это кажется чем-то чужим. Словно было совсем не с ними, в какой-то другой жизни или альтернативной реальности. Затянувшись, он стряхивает пепел в старую жестяную банку из-под кофе, задумчиво выпуская дым. — Мне давно стоило извиниться. — За ложь? — Да, и… за то, что у нас ничего не вышло. Оди берет его за свободную от сигареты ладонь, сжимает пальцами. — Мы были просто детьми, Майк. В этом нет ничего такого. Мы изначально жили в совершенно разных мирах, и когда этим миры столкнулись… Что ж, каждый из нас чувствовал себя инопланетянином с другим. Я тоже должна попросить прощения за то, как вела себя с тобой. Как давила и заставляла говорить то, что ты не хотел. Как пугала тебя своими силами… Я только недавно осознала, что сворачивать шеи другим людям, потому что они тебе не нравятся, — не самый хороший способ заявить о себе. Майк мягко сжимает ее пальцы в ответ и смеется, закашливаясь затяжкой. — Но это было эффектно! — Да уж. Теперь смеются уже они оба. Легко и искренне. Майк запоздало понимает… они ведь никогда не говорили об этом. Отношения тихо сошли на нет, а у них не хватало ни мозгов, ни нервов, чтобы обсудить это и расстаться настоящими друзьями. Простить обиды, перестать врать друг другу… и прежде всего себе. Кажется, он никогда по-настоящему не любил Оди. Думал, что любит. Но на самом деле любил лишь мысль о том, что она его девушка. Все эти годы он думал, что любовь — это тревога. Учащенное сердцебиение, бабочки в животе, навязчивая мысль: «нравлюсь ли я ей?», «что делать дальше?». Это было как готовиться к важному экзамену, который никогда не заканчивался. Он думал: так и должно быть, нужно играть по непонятным правилам. Это было бегство. Бегство в сценарий. Бегство от тишины. В которой была правда. Тишина, что никогда не была неловкой. Она была… домом. Чем-то настолько фундаментальным, что он этого просто не замечал. Не замечал, как его внутренний компас всегда был настроен именно в этом направлении. Как самая глубокая радость — это видеть именно эту улыбку. А самый острый страх — это мысль о мире без него. Это не было бабочками в животе. Это был скелет. Основа, на которой все держалось. Это было… между ним с Уиллом. Было всегда, сколько он себя помнил. Майк боялся потерять Оди как трофей, как статус, как подтверждение, что он нормальный. С Уиллом… он всегда боялся потерять его как часть собственной души. Он путал любовь с паникой, а настоящее — с фоновым шумом своей жизни. Это и есть… любовь? — …с Уиллом?.. До ушей едва донесся обрывок вопроса. Он кивает и только потом понимает, что не слышал всей фразы. — А?.. Что, прости? Задумался. — Я спросила, что у тебя с Уиллом, — повторяет Оди терпеливо. — Я была в квартире: она не выглядит так, будто вы всю ночь играли в ваш DnD. — А, н-ну… так мы прибрались. Он нарочито небрежно пожимает плечами, нервно стряхивая пепел и снова затягиваясь. — А Уилл наоборот, извинился за беспорядок. — Мы хреново прибираемся. — Еще одна затяжка. — И я знаю этот… воздух в комнате. — Что за воздух, о чем ты? — Когда Джойс с Хоппером… — Тц! — Свободная рука Майка взлетает к лицу девушки, накрывая губы. Он оглядывается, но никто, кажется, не слышал их негромкого разговора у окна, и Майк отпускает ладонь. — Если ты собиралась сказать то, что я думаю, то… — Он осекается и нервно крутит в пальцах сигарету. — Не стоит. — Почему нет? — искренне недоумевает Оди. — Потому что… Он закатывает глаза, морщится, потирает лоб и снова затягивается. Пальцы подрагивают, начинают стучать по коленке. — Просто не стоит. — Ну ладно. Девушка пожимает плечами. Майк чувствует, что ударившее его напряжение начинает успокаиваться. Выдыхает дым уже не так порывисто, цедит его, успокаивая мысли. Со стороны комнаты доносятся взрывы смеха, спор о музыке, звон бутылок. А с улицы, сквозь приоткрытую фрамугу, вползает далекий, непрерывный гул Манхэттена — вой сирен, приглушенный грохот поезда. Подоконник — словно островок тишины на границе двух шумных миров, связанные нитью табачного дыма и не высказанного понимания. Уилер зажевывает губу и тихо спрашивает: — Он сказал тебе что-то? — По поводу тебя? Нет, ничего. Я не спрашивала. — Хорошо. — Майк кивает, но совсем не уверен, что это хорошо. Взгляд снова невольно ищет его в компании. — Майк. Ее руки снова ловят его. Карие глаза захватывают внимание. — Что происходит? Ты ведешь себя странно. — Все хорошо, правда. Просто…. просто я потом тебе расскажу, ладно? Он еще не уверен, что именно расскажет. Это им нужно решить вдвоем, а пока — Уилл точно не хочет, чтобы сестра услышала правду о том, что случилось между ними. — Обещаешь? — Друзья не лгут. — Хорошо. — Оди серьезно кивает. — В таком случае я рада, что мы с тобой больше не пара. — Да, я тоже рад. — Он наконец-то может улыбнуться. — Эй!.. Может, хватит уже сигаретный дым по всему лофту пускать?! Воняет же! — Уж лучше так, чем будет вашей приторной сладостью душить, жених и невеста. — Майк со смешком делает затяжку. На счастье Лукаса, последнюю, потому что потом окурок улетает в сугроб к предыдущему, а Майк спрыгивает с подоконника. Воздух наполняется смехом и разговорами, запахом глинтвейна с дешевым ромом и домашних коктейлей. Со двора доносится хор пьяных голосов, пытающихся спеть «Last Christmas», и их фальшь сливается с гитарным рифом, создает идеальную, диссонирующую праздничную мелодию. А они болтают, шутят, подкалывают друг друга и поднимают тосты. Дастин ярко жестикулирует, рассказывая байку про звукорежиссера в Огайо, и его смех — все такой же пронзительный и заразительный — заполняет комнату, мгновенно стирая месяцы разлуки. Оди, сидя на полу, склонила голову на плечо брату, и они улыбаются одним и тем же воспоминаниям, которыми не нужно делиться словами. Потом Уилл показывает новые главы и эскизы, пускает листы альбома по рукам, и они надолго задерживаются у каждого. Майк смотрит на их историю в комиксных фреймах с каким-то особенным теплом. Уилл рисует его слишком красиво. Гитарные пассажи из колонок, запах алкоголя и специй, вспышки смеха над шутками, улыбки и объятия — все это создает не просто вечеринку. Ощущение возвращения домой. Не в географическое место, а в состояние абсолютной безопасности, где тебя знают всего, до самого дна, и все равно любят. Тепло от этого круга сильнее любого камина и бойлера — оно спасительное, постоянное, нерушимое. В эту снежную нью-йоркскую ночь их маленький, странный мир, выкованный в подростковом кошмаре, становится самым уютным и прочным местом на земле.

***

Уилл увозит сестру на утренний автобус в такую рань, что небо еще даже не начинает светлеть. Три дня в его квартире пролетели практически незаметно. Уже в воскресенье Дастина проводили на обратный самолет, а сегодня после обеда и Лукас с Макс отправляются домой. Нью-Йорк снова превращается в обитель лишь них двоих. Обнимаясь с братом у терминала, Оди чуть грустно улыбается. — Я увижу тебя на Новый год? — Да, конечно. Я приеду к родителям в Хоукинс. — Хорошо. Значит, не прощаемся. — Не прощаемся. Оди уезжает в снежную пелену, а Уилл возвращается к себе. У него есть билет в Индианаполис, откуда он потом поедет в родной Хоукинс, раскадровка конца третьей главы комикса, парная смена с Кристин перед самым Новым годом — и странный разговор с Оди о Майке. Он садится за свой рабочий стол, рассматривает раскадровки… но не выдерживает и набирает домашний номер лучшего друга. Гудки тянутся невыразимо долго, словно кто-то замедлил киноленту жизни наполовину. И когда Уилл уже почти кладет трубку, наконец-то раздаются помехи и запыхавшееся: «Але?». — Привет. — Уилл! Как дела? — Хорошо. Я проводил Оди на автобус и только что вернулся домой… — А, ясно. Как ей поездка? — Отлично. Я еще смогу с ней пообщаться, когда поеду на Новый год к родителям… — Уилл зажмуривается. — Но я звоню не по этому поводу. Мы можем… встретиться? Поговорить… Тишина длится не больше пары секунд, но они кажутся вечностью. — Конечно, давай. В городе или...? — Ты будешь дома сегодня? Я могу… заехать? — Без проблем, приезжай. Я все равно никуда не собирался. А со вчера осталась пицца. — Хорошо. Буду у тебя через полчаса. Полчаса затягиваются из-за пробок. С низкого неба снова, как по заказу, начинает сыпать снег. Когда Уилл добирается до дома Майка, видимость снижается практически вдвое. Оставив машину в переулке и искренне надеясь, что сможет найти ее после, Уилл забегает внутрь. Поднимается на третий этаж, по памяти ориентируется в темном узком коридоре. Старая пошарпанная дверь с номером 3F кажется практически сокровищем в подземелье. Дверь после дробного стука открывается в одну-единственную комнату, которая служит всем: спальней, гостиной, кухней и кабинетом. Воздух здесь всегда чуть прохладнее, чем хотелось бы — батареи под запыленным подоконником булькают и шипят, отдают тепло скупо, будто делают одолжение. И вечно приоткрытое из-за сигарет окно только усугубляет ситуацию. Оно выходит не на дорогу, а в узкий проулок, где ржавые балконы соседних домов почти касаются друг друга. Свет сюда едва проникает, поэтому даже днем у Майка горит торшер с полуоткрученной лампочкой, найденный на улице. Главное украшение квартиры, или скорее ее манифест — кирпичная стена, которую Майк сам отмыл и покрасил в черный цвет. С проплешинами, но все же. Кирпичный рельеф проступает, придавая пространству брутальный, индустриальный шарм. На стене — постеры Sonic Youth и Nirvana, приколотые кнопками, полки из неструганых досок: одна заваленная книгами в мягких обложках и кассетами, вторая — с книгами и миниатюрами для D&D. А еще рисунки Уилла. Крохотная «кухня» отгорожена лишь стойкой с оловянной мойкой. Холодильник времен, казалось, Эйзенхауэра гудит, как взлетающий самолет, но исправно морозит. Запахи еды — дешевой лапши, подогретых консервов или заказной пиццы — въелись в единственное кресло у окна, смешались с запахом старых книг, пыли и свежего табака. Квартира Майка — не гламурный лофт, а клетушка с претензией. Но для него, студента из Индианы, это первое его личное царство. Часть его новой, огромной, абсолютно реальной жизни. Здесь пахнет свободой, бедностью и будущим, которое еще только предстоит собрать по кусочкам, как эту самую мебель с ближайших помоек и гаражных распродаж. Майк встречает Уилла в неизменных джинсах и вытянутой безразмерной футболке с дырками. — Привет, — улыбается открыто и легко. — Голодный? — Нет. Но я бы выпил чего-нибудь теплого… Уилл снимает куртку и стряхивает подтаявший на ней снег за порогом перед тем как повесить на ржавую вешалку рядом с входной дверью. — Лады. Друг со скрипом вентиля на смесителе наполняет чайник, чтобы поставить на старую газовую плиту. Где-то в недрах шкафчика находится заварник со сколотым горлышком и без крышки, в который он уверенно засыпает темные листья заварки. Майк ныряет в холодильник, выуживая оттуда очень грустный и жухлый лимон, но судя по довольному возгласу — пока еще не заплесневевший. — О, живой! Тебе повезло. Уилл чуть хмурится, присаживаясь на одинокий барный стул у крошечного кухонного стола — слишком высокий для него, у Майка, видимо, его присутствие здесь имеет концептуальную ценность. — Ты помнишь какой чай я пью? — Ну да, конечно. — Он отвечает так, словно это само собой разумеющееся. Уилл хмыкает, но молчит и терпеливо ждет, когда Майк закончит с чаем. Майк стоит к нему спиной, ждет чайник. Волосы кажутся слегка влажными, черные завитки мажут по бледному плечу в растянутом вороте футболки. Рукав достает до локтя. Едва заслышав бульканье, он снимает чайник с плиты, заливает воды в заварник и относит на стол. Накидывает вместо крышки старую, чуть подгоревшую прихватку, чтобы не выпускать пар. Режет лимон, выкладывая прямо на доске. А из шкафа достает кружку — их у него всего две, в этой квартире не бывает вечеринок. — Не холодно? Могу окно закрыть. — А тебе? — Уилл красноречиво окидывает Майка взглядом. — А, не… я… когда ты позвонил был в душе, почти под кипятком. Так что надо остыть… — Чт?.. Майк, это нездорово! Он буквально подрывается с места, захлопывая окно и закрывая его на щеколду. Ранее воспринимаемое просто творческим хаосом пространство теперь кажется жутким, пугающим отражением внутреннего мира своего хозяина… — Оди сказала, что ты вел себя странно. Его лицо в отражении мутного стекла взволнованно. Обернувшись к другу, Уилл впивается в него взглядом. — Что с тобой происходит? Майк опускает взгляд к чайнику и убирает импровизированную крышку, чтобы проверить чай. Отходит вдруг к мойке, чтобы взять тряпку, смочить и протереть стол, убирая с пошарканной поверхности старые крошки. Он тянет время. Но все-таки заговаривает, и их глаза снова встречаются. — Я… много думал после… того вечера и ночи. — Окей. Уилл возвращается за стол, снова садится на барный стул. Господи, неужели он был прав? Неужели его лучший друг сейчас объявит какую-то ужасную новость, о которой он так долго не хотел говорить? Что он подхватил этот долбанный ВИЧ, пока трахался в своих клубах с кем попало? Боже, Майк, скажи что это не так и что это просто бунтарская фаза. Что тебе просто стало немного хуже после окончания терапии. Взрослая жизнь действительно тяжелая, особенно для них, переживших немыслимое, и Уилл точно знал: лишь один телефонный звонок по известному им номеру, и Майк снова сможет вернуться к терапевту. Если ему нужны антидепрессанты, он их получит. Только бы не… — О нас. Из-под кудрявой челки на Уилла слишком цепко смотрят глаза лучшего друга. Словно ему очень важна реакция на эти слова. — Что — «о нас»? Напряжение Уилла все сжимается, он уже едва может дышать от волнения. Майк снова заглядывает в заварник, и на это раз явно удовлетворен результатом. Он неторопливо наливает чай в чашку, и Уилл ловит краем глаза, как друг нервно постукивает пальцем по ручке. Пара долек лимона отправляется туда же, фарфоровое донышко с шорохом проезжает по столешнице. Майк чуть отклоняется, ища опору в стоящем за спиной холодильнике. — Не только о нас, если честно… а еще о фильме «Когда Гарри встретил Салли». Вернее, о его сценарии... А еще о нас с Оди… о том, как я думал, что люблю ее. В этот момент огромный напряженный камень с плеч Уилла с таким громким треском падает, что он не выдерживает и со стоном валится лицом на сложенные на столе ладони. — Боже, Майк… Знаешь, ты станешь великим драматургом!.. Друг усмехается. — Я знаю, но от тебя это слышать вдвойне приятно. Но, хм… я… я не об этом. По голосу слышно, что Майк нервничает и пытается собрать слова в осознанную речь. — Знаешь, здесь в Нью-Йорке мы оба стараемся построить новую жизнь. Нормальную, полноценную. И вроде как даже неплохо получается, да? Но мне как будто все время чего-то не хватало… Я продолжил водить игры для ребят в универе, потому что нашей Партии, как она была, не стало. Я нашел компанию классных парней. Я встречался… ну как встречался, — губы искажает усмешка, — это скорее был секс с продолжением. Я искал себя, искал что будет мне подходить, что наполнит жизнь смыслом… но вдруг подумал — а что, если то, что мне нужно, всегда было рядом? И я, как герой Норы Эфрон, просто годами хожу кругами? Ищу что-то, не понимая, что компас сломан. Потому что я ведь… я всегда знал, где мой Истинный Север. Майк смотрит на него так пронзительно и цепко, что дыхание перехватывает. — Просто когда ты еще ребенок и начать встречаться с девчонкой первым в компании это круто… а уж если она супергерой — вообще отвал башки. И ты не осознаешь, что если вас связывают только поцелуи — ну или секс, как у меня было потом, — и травмы… это не отношения, не любовь. Любовь это… когда ты знаешь его любимый чай и что он не доедает корочку у сэндвича. Когда тебе нравится наблюдать, как он смешно морщит нос и сосредоточенно рисует. Когда ты не можешь допустить даже мысль о жизни, в который нет его улыбки. Майк под конец не просто говорит, а тараторит, вскидывая руки. — Или она, черт побери, достается не тебе, а какому-нибудь лощеному уебку Тони! Сердце сладко сжимается с каждым новым его словом. Этот дурачина мог убедить Уилла в чем угодно своим жаром, уверенностью, практически фанатичной убежденностью в то, во что он верил… И Уиллу вдруг подумалось, что возможно, тревоги и эмоций во взрослом Майке каким-то образом оказалось даже больше, чем в нем-ребенке и нем-подростке. И этот хаос вокруг него — действительно отражение нутра, что бродило по лесу со сломанным компасом. В тот момент, когда Уилл молчаливо глотал свою боль и предпочитал страдать в одиночестве (снова), Майк разрушал все вокруг — и себя тоже, не понимая как иначе выразить чувства. Его сердце, его доблестный защитник… без цели — Уроборос. — И что? Ты бы его побил? — с легкой игривостью в голосе вскидывает брови Уилл, закусывая губу чтобы не разулыбаться. — Возможно! — в сердцах отзывается Майк. — Так что ты правильно делаешь, что ни с кем его не знакомишь. — Ну… возможно, и не потребуется. — Возможно? — Возможно, мне стоит присмотреться к кому-то… другому. И возможно, этого «другого» не надо знакомить со всеми, потому что все и так его знают. Майк смотрит на него все еще напряженно. — Возможно, это очень плохая идея, и я просто не создан для нормальных отношений… — Возможно, — покорно кивает Уилл и наконец делает первый глоток чая. — А возможно, и я тоже. И мои представления об отношениях настолько нереалистичны, что даже лучший друг не сможет с ними справиться. — Звучит интригующе. Как охуенно сложный квест с множеством неизвестных. Расскажешь?.. — Ну… Уилл чуть выпрямляется, сложив руки на груди. Взгляд ищет за что бы зацепиться, но мысли летят в прошлое. — Мне никогда не хотелось просто, знаешь, телесных отношений. Я столько времени наблюдал за всеми вами, парочками. Мама и Боб, Нэнси и Джонатан, Лукас и Макс, ты и Оди, потом мама и Хоп, Робин с Вики… и еще куча людей. У меня в целом были проблемы с принятием своего тела после всего, это я знаю, но глубоко внутри себя мне казалось, что вся эта телесность должна быть… наполненной. Что отношения отличаются от дружбы не тем, что в них есть поцелуи и секс, а именно тем, что интим лишь добавляется к тому что есть уже. К симпатии, уважению, общим интересам, желанию защитить… душевной близости с другим человеком. И я очень хорошо помню тот разговор с Робин в больнице, когда мы еще были вовлечены в дела с Векной… Накануне я случайно увидел как она целуется со своей девушкой, и это просто взорвало мой мозг. И она тогда решила, что мне хочется просто «целоваться», знаешь… чисто удовлетворить тело. А я как идиот выпалил «встречаться», потому что для меня это была лишь следующая ступенька в очень длинной лестнице, которую я уже долго иду… И когда я оказался в гей-тусовке здесь, в Нью-Йорке, где секс всего лишь повод, чтобы сблизиться, я понял, что даже среди «своих» чувствую себя чужим со своими странными идеалами, где телесная близость без чувств — ничего не значит. Я попытался, мне это не подошло, и я подумал — окей, я выбираю сложный и долгий путь. Я это осознаю, но не могу себя переделать. — Ну знаешь… тогда я даже в выигрышном положении. — Майк наконец-то улыбается, пусть все еще нервно. — Лестничных пролетов у нас за плечами хватит на подъем на Башни-близнецы. — В общем-то да. И я все еще считаю, что ты подавал мне двусмысленные сигналы, когда мы были подростками и вы еще не расстались с Оди официально. — Возможно… — «Возможно»?! — Уилл так возмущен, что готов запустить кружку с чаем другу в голову. — Ты флиртовал со мной, Майк! А еще мне напомнить, что в подвал нас с Джонатаном загнала твоя мама, в то время как ты как ни в чем не бывало предложил мне остаться в твоей комнате?! — Я не делал этого осознанно! И в этом не было ничего такого — предложить тебе остаться у меня, так всегда было… — Ну да. Он прав — Уилл это прекрасно понимает. Но внутри так зудело хотя бы чуть-чуть расцарапать того, прошлого Майка, который заставлял его чувствовать себя тепло и легко и одновременно приносил боль своим поведением. Донести до прошлого Уилла внутри себя, что он все понимал правильно, что эти чувства не возникли просто так, в ответ на появление бедного Тони… — Но я… — Майк с усмешкой мнется. — Знаешь, я кажется словил первую би-панику в тот год… когда увидел как ты контролируешь демогоргона, который хотел меня сожрать. Это было… уфф, горячо. — Ах. Когда Уилл Байерс перестал быть сопливой размазней, а стал супергероем, способным сминать монстров как пустую банку колы, Майк Уилер мгновенно возбудился? — Голос у Уилла веселый. — Ну не то, чтобы прям возбудился. — Друг уже откровенно улыбается. — И да, возможно, поначалу дело и было суперсилах, но… знаешь… я просто всегда знал, что ты сильный. Не размазня, как ты говоришь, — он морщится, — и не просто «чувствительный ребенок». В тебе всегда была сила, внутренняя, несгибаемая, — она помогла тебе выживать в Изнанке несколько дней, помогла противостоять Истязателю Разума и Векне… просто тогда она приобрела материальное, если можно так сказать, воплощение. Проявилась. И я всегда знал, что она в тебе есть, но увидеть воочию… ладно, да! — Майк смеется. — Да, это было очень возбуждающе. Сейчас я это понимаю. Теперь и Уилл закатывается смехом. Потому что лицо его друга настолько уморительное. Все эти откровения… Не каждый день тебе говорят что-то подобное. — Я был крут, это правда. — Ты и сейчас крут, — уверенно заявляет Майк. — Достаточно, чтобы словивший би-панику Майк Уилер отказался от секса с другими и стал тем, с кем «встречаются»? — Более чем. Уилл чуть щурит глаза. — И ты поедешь со мной на Новый год в Хоукинс в новом статусе? — В Хоукинс на Новый год? — Майк тут же кривится. — Это же… чувак, там будет тоска. Все эти разговоры про будущее и перспективы, вопросы про университет… Нэнси и Стив обложат меня детьми! — А еще твои родители, моя мама и Хоппер, да, — продолжает Уилл, внимательно наблюдая за его лицом. — Точно, Хоппер. Который уже ненавидел меня за отношения с его дочерью. Что ж, теперь я точно соберу бинго его неодобрения. — Ожидаю от него что-то вроде «прекрати встречаться с моими детьми, Уилер». — К счастью, теперь мне плевать на его угрозы. — Это «да»? Он вздыхает, глядя на Уилла с таким напряженным лицом, словно действительно пытается придумать как найти выход из мрачного и сложного подземелья. Брови хмурятся, взгляд пристальный — ловит его глаза напротив, будто в них есть ответ. Поджимает губы, а пальцы сжимаются в кулак, постукивающий по бедру. — Черт… да. — О боже, Майк… Уилл не может перестать улыбаться, когда поднимается со стула и подходит к другу, кладет ладони ему на грудь, глядя в лицо напротив сияющими глазами. — Ты действительно готов подвергнуть себя смертельной опасности встречи с моим отчимом в качестве моего парня. Майк хмыкает, пожимая плечами. — Ну, меня по крайней мере может защитить Нэнси и ее любимая винтовка. Странно, но она все еще испытывает ко мне ностальгические сестринские чувства. Уилл чувствует как подрагивающие пальцы ложатся на его талию — сразу под свитер, — и чуть поглаживают. — А вот Тооооооони я бы не позавидовал… — Тони еще не успел наработать репутацию раздолбая в глазах Хоппера, так что здесь у него явно преимущество, — парирует Уилл, делая крошечный шаг на сближение. — В отличие от тебя. — Ну сейчас я перспективный стажер CBS, а не просто раздолбай. — По твоему виду кажется, будто еще немного, и ты сторчишься в подворотне. — Я на стиле! И вообще-то даже не пробовал никакую дурь. — Я тебя подкалываю, Майк! Пальцы Уилла вплетаются в растрепанные кудри. Боже, как же он их любит… — И вообще, мне нравится весь этот твой рокерский гранж-стиль. Делаешь вид, что плохой парень, хотя на самом деле добрее и милее тебя еще поискать нужно. Майк подается к нему, мягко утыкается лбом в лоб. — Никому не говори, это испортит мой имидж. — Нет уж, я оставлю это для себя. — Договорились, — довольно усмехается Майк. Его голос тише и пробирается под кожу. А руки обнимают Уилла и прижимают к себе. В его объятьях тепло, как дома. И в голове сразу выстраивается — даааа, это то, что ты так долго искал в других. Вот этого самого дурака, который смотрит на тебя своими невозможными чайными глазами, у которого такая каша в голове, но искреннее горящее сердце, способное верить в невозможное. Уилл касается его кончика носа своим. Ему хочется, чтобы Майк поцеловал его первым. Сам сделал этот шаг вперед. И Майк чувствует это… или просто сам тоже уже не может сдержать желания. Но первое прикосновение — не жадное, не порывистое, как их первый поцелуй. Оно… почти осторожное и невероятно чувственное. Так, как он мог бы его поцеловать впервые, будь они подростками. Сейчас Уилл думает об этом очень часто. Все его «а что, если» сталкиваются с реальностью, о которой он мечтал и которую когда-то отпустил как нечто несбывшееся. Но стоять в объятьях Майка Уилера вот так тесно, чувствовать его худое угловатое тело своим, мешать его кудри, приводя их в полный беспорядок, следить взглядом по чертам лица близко-близко… ловить крошечные морщинки от улыбки в уголках глаз, блики в зрачках, трещинки на длинных розовых губах. Наслаждаться им в том, что имеешь сейчас, и предвкушать то, что будет еще… может, даже сегодня, если ему захочется… Уилл ловит себя на мысли, что ему бы хотелось. Что его страхи надуманные и пустые. Что Майк — отчаянный, но не глупый. То есть, конечно, он был тем еще идиотом — пропускал сигналы, не замечал первые нелепые и смущающие попытки во флирт… но это было тогда. Сейчас, сегодня, в это Рождество 1993 года, он точно правильно понимает все намеки. И сам действует более чем недвусмысленно. Длинные пальцы ныряют под рубашку, вытягивают край майки из джинс и ложатся на кожу — прохладные, игривые, чуть подрагивающие. Не от возбуждения и нетерпения, а словно… все действительно происходит впервые. И не было того минета, и Уилл не довел его до оргазма. После всех сказанных слов и после того, как он согласился попробовать настоящие отношения, все словно заиграло новыми красками. И руки друга не просто утоляют жажду прикосновений и близости. Они действительно исследуют его тело — неторопливо скользя вверх вдоль позвоночника. Уилл принимает игру, но его пальцы двигаются туда, куда падает взгляд всякий раз, как глаза находят Майка. Кончики скользят по длинной шее под уши, вглубь кудрей, задевают затылок, пока рот ловит каждую трещинку на розовых губах. В какой-то миг руки Майка упираются в задранный край майки локтями. Он скользит ладонями вниз, проходится по линии вдоль пояса и одной рукой оглаживает по ягодицам, пока вторая помогает избавиться от одежды. Он делает это без суеты, уверенно и спокойно, пока отвечает на каждое движение губ, ловит его губы своими, забирает их себе и снова отпускает — только чтобы поймать. — А я-то думал, что теперь наш максимум — полежать в одной постели ложечками, — не удержавшись, шутит Уилл, выпутывая свои руки из фланелевой рубашки. Его губы мажут Майка при каждом слове, в углах рта искрится очаровательная и хитрая улыбка. — Мне придется терпеть разъяренного Хопа и доказывать ему, что я не собираюсь сломать жизнь еще одному его ребенку, — фыркает Майк. — Мне нужна хорошая мотивация! — Насколько хорошая? Руки Майка замирают на талии, так и не забравшись под пояс джинс. На лице — неподдельное замешательство. — Только не говори, что ты еще никогда не… Брови Уилла взлетают вверх. — Что? Ты думаешь, я сексом не занимался? — Ну, ты же сказал, что повернутые на сексе нью-йоркские геи это не твое и эта вся, хмм… телесность не подошла. — Майк, мне не подошел секс как повод познакомиться. Последовательность «сначала минет, потом имя» я считаю слегка нарушенной. — А со «сначала минет, потом отношения» проблемы нет? — Губы Майка подрагивают в улыбке. — Не будь у нас за плечами многолетней дружбы и моей отчаянной в тебя влюбленности, я бы задумался. — Я и не знал, что ты настолько принципиальный. — Вот поэтому я больше не тусуюсь в модных гей-местах Нью-Йорка. — Теперь мы можем тусоваться вместе. — Пойдешь со мной в гей-клуб? — Улыбка Уилла становится еще более завлекающей. — Тебя придется помыть, причесать, переодеть, чтобы секьюрити на фейс-контроле не подумали чего неправильного… — Оооо, — мученически выстанывает Майк, качая головой и припечатывает в самые губы всего одним словом, — заткнись! Продолжение беседы растворяется в настойчивом поцелуе. Руки все-таки добираются до границы джинс и, расслабив ремень, ныряют с поясницы под ткань, оглаживая задницу. — Мммм! Уилл мычит и смеется прямо ему в губы, но отвечает не менее жарко, пробираясь языком в чужой рот, углубляя настойчивость Майка. Прижимается теснее, выгибается в пояснице, запирая его между собой и кухонной тумбой. Руки ныряют под растянутую футболку, тут же собирая ее складками, чтобы стянуть с худого тела. Майк послушно дает высвободиться, но тут же возвращает свои руки к Уиллу. Жадно сжимает за бедра и тесно прижимает к себе, подаваясь навстречу и давая почувствовать свой стояк. Уиллу нравится. Оооо, как ему нравится чувствовать такого заведенного Майка. Поцелуи становятся еще развязнее, громче, наполненнее, руки ныряют под свободные штаны Майка, ловя в руки вставший член. Как же приятно ощущать его в руке… Рот тут же наполняется слюной. Уилл разрывает поцелуй, быстро опускается на колени, сдергивая с Майка джинсы на бедра. Быстрое движение языком по уздечке, и Уилл заглатывает член сразу наполовину. Ему кажется сейчас, что лучшего его рот за все двадцать два года жизни не держал. — Ох, блять! Майк вздрагивает всем телом, судорожно цепляясь руками за край тумбы. Запрокидывает было голову, закрывая глаза, но почти сразу опускает взгляд. И любуется… он просто любуется, смешавшиеся на лице шок и восхищение заставляют его брови очаровательно надломиться. — Уилл… У того — темные, до одури порочные глаза и губы, растянутые на члене. Дыхание пускает мурашки по коже, которые Уилл ловит кончиками пальцев. Он не сказать чтобы мастер по минетам, сам делал всего лишь раз до сегодня… но ему так хочется, чтобы Майк кайфанул. Также, как кайфует он, всасывая и вылизывая языком его красивый член. У Майка небольшой, и Уилл, постаравшись, берет его полностью, сглатывает, прижимая языком головку к мягкому нежному небу. — Ох, ты ж!.. — Майк давится гулким вздохом. А дальше все мысли из его головы просто вымывает, потому что вместо слов с его губ срываются только хриплое дыхание и стоны. Громкие настолько, что соседям впору прийти стучать под дверь, откровенные и возбуждающе пошлые, без тени смущения, полные совершенно искреннего удовольствия. Если бы Уилл не сидел на полу, у него бы от такого подогнулись колени. Лицо у Майка краснеет, брови не перестают дрожать. Прекрасен… Челюсть слегка начинает поднывать, но Уилла это только подстегивает. Все вокруг сужается до тепла во рту, до ритма дыхания, который не принадлежит Уиллу, но которым он управляет. И чувствует каждой нервной клеткой, как меняется напряжение в теле под его руками, как сбивается ритм под губами. Он наслаждается реакцией Майка. Каждый сдавленный вздох, каждый вздрагивающий мускул, каждое непроизвольное движение бедер — все это бессловесная, пылкая мольба, обращенная напрямую к нему. Которая в какой-то момент обретает голос. — Уилл! Акх... Я с-сейчас… — Длинные пальцы впиваются в макушку. Майк в прошлый раз позволил ему кончить себе в рот, и Уилл готов сделать ему ответную услугу. Он бросает на него короткий взгляд влажных глаз и не сбивается с ритма. — Т-ты!.. Бедра непроизвольно качаются навстречу в последних, судорожных движениях. Майк вскрикивает, почти оглушает, во рту становится жарко и влажно… А потом… тишина. Тяжелое, довольное дыхание. Тело, только что натянутое тугой струной, начинает обмякать в абсолютной, блаженной слабости. Во взгляде Майка, когда он находит в себе силы посмотреть на Уилла, — невероятное тепло, которое затопило прежде темную и бездонную яму между ними ощущением невероятной близости. Уилл аккуратно выпускает Майка изо рта. Сперма горьковатая из-за никотина, так что Уилл побыстрее ее сглатывает, стирает с губ и подбородка слюну. А после с блаженным вздохом ложится на прохладный пол, вытягивая затекшие ноги. — Дурак, простынешь… — сипло вздыхает Майк. Натянув штаны, он кряхтя сползает спиной по тумбе, с гулким стуком ударяясь о нее макушкой. — Это было… неожиданно, и очень хорошо. Впечатляюще. Губы Уилла сами собой растягиваются в довольную улыбку. Он делает над собой усилие, чтобы подняться с пола и приблизиться к Майку. Клюет его коротким поцелуем. — Одна просьба — брось курить. — Почему? — Сперма горькая. — Хм, мне не говорили. Он задумчиво усмехается, захватывает Уилла в объятия и усаживает рядом, между своих ног, прижимая к груди. — Я… подумаю. — Угу… Уилл целует Майка в шею. — Может, все-таки переберемся в постель? Ты прав — пол холодный. Довольный смешок Майка щекочет. — Только не говори, что ты решил вздремнуть… — Ответ зависит от того, найдется ли в доме Майка Уилера все необходимое для продолжения. — Ты во мне сомневаешься? — Я спрашиваю. — Да, у меня есть все что нужно. Губы Майка на шее за ухом, он игриво проходится кончиком языка по мочке, прежде чем, чуть посасывая, ее прикусить. — В ассортименте… Предпочитаешь клубнику или мяту? Уилл смеется от щекотки. Но голос, вырвавшийся из его груди, низкий и вибрирующий: — А кто сказал, что трахать сегодня будут меня?.. Дыхание Майка на мгновение пропадает, а потом Уилл слышит как он облизывается. — Значит, хочешь трахнуть меня? — Горячий вздох снова облизывает шею. — Ладно… Хорошо. Сегодня я весь твой. У Уилла по спине пробегает волна крупных мурашек. Он немного боялся этого момента — серьезного, на самом деле, по его собственному мнению. Но Майк не спорит. Майк медлил лишь секунду — ничто по сравнению с мытарствами самого Уилла, когда такой вопрос встал перед ним в первый раз с Тони. Уилл его целует — глубоко, как его благодарность. С обещанием, что это лишь начало в их отношениях, и впереди будет очень, очень многое. Майк отвечает, но не увлекается надолго. Ровно настолько, чтобы удовлетворить первое желание, а потом поднимается, поддерживая Уилла и опираясь на тумбу. Целует, но уже легко, поверхностно, перехватывая за руку и увлекая вглубь квартиры. — Почему я не удивлен?.. — фыркает Уилл, окидывая взглядом абсолютный беспорядок на кованой полуторной кровати, у которой даже тумбочки нет — чемодан с заявкой на претенциозность. Но ему это удивительным образом даже нравится. — Чему именно? — Майк усаживается на матрас, откидываясь на руки за спиной. — Тому, что внутри ты всегда прятал слишком много хаоса. Знаешь, как Нэнси столько лет пыталась играть из себя пай-девочку. — О, быть плохой девочкой с ружьем ей подходит куда больше, — соглашается Майк. — А тебе — быть плохим мальчиком?.. — Уилл забирается к нему на колени. Руки друга тут же ложатся на задницу. — Ага. А еще это сразу занижает ожидания. — Ожидания чего? — От тебя. Ну знаешь, когда ты весь из себя такой отличник, спортсмен и активист, у тебя нет права на ошибку и нужно поддерживать имидж. Вспомни Стива, когда мы были в средней школе. А когда ты не стараешься всем нравится, можешь просто быть собой… — О да. Как хорошо, когда пассия на одну ночь не знает, как в тринадцать лет ты с Лукасом устраивал соревнования «кто кого перерыгает после ведра острых крыльев», — смеется Уилл. — А моего бойфренда это не смущает? Внутри становится тепло. — Ты видел своего бойфренда и в менее приятных ситуациях… — Ты даже тогда был… очаровательным. — Вот ты подлиза, конечно, Уилер! Внутри просто блаженство. Они шутят, бросаются остротами, смеются, и при этом можно беззастенчиво облизывать чужое ухо, пока плотно притираешься к паху, на котором сидишь, и чувствуешь его реакцию на свое присутствие. Этот чарующий симбиоз душевной и телесной близости пьянит Уилла, сводит с ума, когда он снова захватывает губы напротив — розовый мягкий контур, выдающий самую красивую улыбку в мире по его скромному мнению. Майк красив для Уилла. Красива его дурость и храбрость, его нервные пальцы и яркие кофейные глаза, полные звезд с небосклона, когда друг смотрит на него. Его острые углы и длинные линии, которые Уилл рисует давным-давно по памяти. Его вечно мятущаяся душа, которую хочется оберегать сейчас, потому что Майк оберегал его душу все его, Уилла, детство. Глаза вдруг печет от собравшихся там слез, и Уилл выдыхает, роняя одну на щеку Майку: — Я люблю тебя… И целовавший его друг замирает. Мир останавливается в этой точке, звуки сходят на нет, растворяется в оглушительном стуке сердце. — Уилл… В голосе Майка столько осторожной нежности, будто он хочет укутать в нее друга как в противошоковое одеяло. Его руки двигаются вверх, ложатся на спину, крепко обнимая. — Я чувствую насколько искренне ты сейчас говоришь… и я не хочу оскорбить тебя наглой ложью в ответ. Я однажды уже говорил, что люблю — совсем не понимая этого чувства, его истинной природы. — Можно почувствовать, как тяжело и взволнованно бьется в груди Майка сердце. — Я… знаю, что обожаю твою улыбку и твой смех, твои рисунки и когда ты морщишься, задумавшись. Знаю, что меня бесило думать о том, что ты идешь на свидание с каким-то Тоби… и что я никогда не представлял своей жизни без тебя. Знаю, что никогда не переставал верить в тебя. Но я, наверное, я не знаю, что такое любить кого-то по-настоящему… быть в отношениях с кем-то, кого действительно любишь. Но я хочу узнать. Если… если ты можешь принять такой мой ответ… по крайней мере, пока… — Тони. — Да плевать, — дергает плечами Майк и чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Он до чертиков напуган, хоть и делает вид, что все в порядке. Он боится, что Уилл уйдет. Что не примет его таким, но Уилл вдруг понимает, что он сказал это не для того, чтобы получить ответ. Майк всем своим поведением… и всеми своими словами сейчас доказывает совершенно обратное. Просто его искренность в том, чтобы честно сказать «я не знаю». Она всегда была такой. Сбивала с толку, когда Уилл не мог понять самого себя, но сейчас… он так боится, что его не примут, что с глаз Уилла скатывается еще две слезы — от тепла к нему такому. — Это ничего, Майк. Я могу принять такой ответ от тебя. — Спасибо. — Напряжение медленно отпускает, а в уголках губ появляется улыбка. — Что мне сделать, чтобы ты перестал плакать? Не то, чтобы это не было очаровательно… Но я чувствую себя неловко, когда в моей постели кто-то рыдает не от удовольствия. — Извини. — Уилл быстро вытирает мокрые щеки. — Я думал, что стал менее эмоциональным, но нет… — Но в эмоциях твоя сила, — парирует Майк. — И я не только про то время, когда ты был чародеем. Искусство ведь тоже влияет на людей именно благодаря эмоциям. — Да, ты прав… Мне, пожалуй, понадобится пару минут. И кстати говоря, эм… Уилл чуть заминается. — Мы завели всю эту историю про продолжение, и я охотно ее поддерживаю, но… у меня не было опыта подготовки принимающей стороны. Все мои немногочисленные любовники имели куда больше знаний и готовились самостоятельно, а я совершенно не хочу сделать тебе ненароком больно, так что… — Я понял. — Майк спокойно останавливает его поток слов. — Хочешь… чтобы я просто сходил в ванную и сделал все сам или… принять участие? — Думаю… для меня сейчас это может быть немного «слишком», так что я не отказался бы от нескольких минут в одиночестве. Прийти в себя. Майк мягко прижимается к его губам, без слов соглашаясь, и чуть приподнимает, пересаживая с колен на ворох одеяла. — Чувствуй себя как дома, я скоро. Приподняв крышку чемодана, он достает оттуда что-то и босо шаркает в сторону ванной. Дверь закрывается, но без щелчка щеголды. Уилла это умиляет, но он не идет следом. Ему действительно нужно немного выдохнуть. В голове, казалось бы, должен быть сумбур, но нет, все кристально чисто. Только немного нервно. Черт побери, это же Майк Уилер. Мозг отказывается верить в происходящее. Вместо того, чтобы нервно ждать, Уилл поднимается с постели, оглядываясь вокруг. Взгляд падает на виниловый проигрыватель и пухлую стопку потрепанных пластинок, стоящих в деревянном ящике. «Точно стащил с какой-нибудь мусорки», — думается Уиллу, когда он подходит к нему. Поиск пластинки не затягивается надолго. В углах рта зарождается улыбка. Он аккуратно вытаскивает диск из чехла, заряжает его в проигрыватель. Гитара, задорный голос, барабаны…

Ziggy played guitar

Jamming good with Weird and Gilly

And the spiders from Mars

He played it left hand

But made it too far

Became the special man

Then we were Ziggy's band…

Уилл садится на край кровати, вспоминая. — Ты все еще любишь его? — Макс налетает с вопросом, выбивающим из колеи. — Что? — отзывается Уилл, не сразу понимая: он действительно не расслышал вопроса или настолько им ошеломлен, что мозг отказывается воспринимать сложенные в эти слова буквы. Вокруг музыка и веселье. Вокруг друзья празднуют помолвку. С чего бы вообще заводить эту тему?.. — Ты все еще любишь его. — Утверждение. От Макс. Это плохо. — Я… — Уилл тяжело вздыхает, качая головой. Взгляд ловит ураган из черных кудрей. — Я не знаю… В смысле, он же был моей первой любовью столько лет, и… Может быть, часть меня всегда будет так или иначе любить его… будто бы, знаешь… — Ты не проклят любовью к Майку Уилеру. Звучит категорично, почти жестоко. — Я знаю. Губы складываются в мягкую, но немного вымученную улыбку. Это то, что Уилл говорил себе не один год… И вот он здесь, сидит на кровати Майка Уилера. Ждет, когда Майк Уилер подготовит себя к сексу с ним. Несколько минут как признавшийся Майку Уилеру в своей полной капитуляции перед ним. Чувствует ли он, что эта любовь — его проклятье?.. Сложно сказать. Особенно когда понимаешь, что в голове у Майка такая каша, что он до сих пор не может разобраться в себе. Уилл со вздохом падает спиной на кровать, разглядывая потолок. В голову лезет старый разговор, где мельком Макс упоминала про огненно-рыжий ирокез, а Дэвид Боуи, икона всех бисексуалов, в образе Зигги Стардаста с тем самым ирокезом сейчас льет Уиллу в уши о том, как земная группа завидовала этому тонкому и дерзкому марсианину, грозясь переломать ему руки. Они с Майком — тоже марсиане… Когда проигрыватель начинает хрипеть первыми нотами «Rock 'n' Roll Suicide», дверь ванной открывается, и у Уилла мгновенно сдавливает горло. Майк раскраснелся — пунцовый цвет стекает с щек на шею и обнаженную грудь. Одной рукой он придерживает узел полотенца у себя на бедрах. Низко-низко, оно почти падает, но держится совсем не на острых косточках таза, а скорее на крепком стояке, выпирающем из-под махровой ткани. Он замирает, прислушиваясь, и начинает покачивать головой в такт музыке: — Отличный выбор. Подходит к кровати, небрежно бросая на нее лубрикант. Краем уплывающего в полный блэкаут сознания Уилл вдруг цепляет, что походка у друга странная — чуть… напряженная. — Ты в порядке?.. — хрипло спрашивает он. Честное слово, ни разу доселе он не возбуждался так быстро. — Да, просто… Твоя помощь все-таки немного потребуется. — Майк чуть морщится, с усмешкой упираясь одним коленом в постель. — Что мне нужно сделать?.. Он наклоняется ближе, мажет губами по лицу, виску, развязно проходится языком по уху прежде чем проговорить в него почти шепотом: — Достать кое-что из меня. — Ч-что?.. Но рука уже сама тянется под полотенце. Член у Майка горячий, твердый, влажный от воды и чуть скользкий от смазки. Но Уилл понимает, что искомое находится дальше, и кончики пальцев упираются во что-то, что точно не тело. Зеленые глаза ловят карие в немом вопросе. — Аха… — С приоткрытых губ срывается согласный вздох. — Перед тем как сам решишь войти. — Честно, Майк, если ты сейчас сядешь на меня, я вообще против не буду. Ничего более сексуального в жизни не видел… — Тогда снимай джинсы. Они тебе все равно уже слишком тесные. Еще раз мазнув по губам Уилла, он делает два шага к чемодану, по пути бросая на пол полотенце. Выуживает оттуда упаковку презервативов, быстро достает из фольги один. Пальцы дрожат, но Уилл справляется. Откидывает одежду на пол, — на всякий случай вообще всю, — и отползает поглубже, к подушкам. Он нервничает, но каким-то парадоксальным образом искры фейерверка, что пробегают по коже, делают член лишь крепче. Губы сушит сбивающееся дыхание. Майк забирается на кровать, колени — по обе стороны от его бедер, и разъезжаются все шире. Он усаживается на ноги, опуская ладонь на возбудившийся от одного только зрелища член. Пальцы игриво проходятся по всей длине, чуть сжимают мошонку, и Майк неторопливо раскатывает по всей длине презерватив. Все это — не отрывая взгляда от глаз Уилла. Он отворачивается только чтобы найти тюбик, утонувший в складках одеяла. Резковатый запах отдушки с мятой бьет в нос, а по члену Уилла растекается чуть холодящее ощущение… Майк приподнимается на колени. — Самое время помочь… Уилл притягивает Майка к себе — может, чуть более резко, чем он думал. В голову лезет шальная мысль облизать его всего, но Уилл останавливается на поцелуях куда дотянется: в грудь, в верхнюю часть живота. Пальцы снова нащупывают между ягодиц твердый край, небольшую петлю. Он цепляется и аккуратно, чувствуя Майка кожей, держа его в объятьях, тянет… Напряжение сковывает тело, Майк невольно продолжает бедрами движение, но делает над собой усилие. Не сразу, но Уилл вытаскивает из его задницы что-то вроде упругой шпажки с нанизанными на нее шариками разного размера. — Ох, Майк… Игрушка выглядит почти устрашающе. Уилл оставляет ее подальше на кровати и машинально тянется, чтобы погладить, чуть размять нежный растянутый вход. — В следующий раз… сделаешь все сам, — хрипло отзывается Майк. — Договорились… Уилл мажет губами по тонкой ключице, прижимая худое тело еще ближе. Майк позволяет ему делать все, что угодно. Но Уилл чувствует, что тонкие пальцы находят его член и, прокатившись еще раз по смазке, направляют его. Бедра двигаются навстречу. Вздох двоих сливается в один. Чувство, когда входишь в кого-то, сложно описать словами. В моменте и в контакте — лишь малая часть того, что ощущаешь. Напрягаешься, сдерживаешься, пытаясь подавить первое желание сразу же начать двигаться. И дожать, заставить его полностью принять себя — тоже. Майк не скупится на вздохи и принимает его открыто, почти жадно. Он буквально насаживается, так что они жарко прижимаются друг к другу. И всё внутри замирает. Это не просто нахождение в чужом теле — это вход в самое сокровенное пространство полностью открытого для него Майка. Он доверяет Уиллу себя. И от этого очень быстро срывает крышу. Уилл поустойчивее перехватывает узкую спину и опрокидывает Майка, нависая сверху. Черные кудри рассыпаются лозами по кровати. Его самый темный из соблазнов… Уилл впивается в розовый рот жадно вместе с сильным, глубоким толчком. Подхватывает ногу повыше, чтобы подкрутить бедра под нужным углом. Майк неожиданно оказывается довольно гибкий и невероятно податливым. Он вздрагивает всем телом, а стон растворяется в горячем дыхании их поцелуя. Тонет в танце языков, когда длинные руки обвивают шею Уилла и забираются в его растрепанные волосы. Скрип. Скрип. Скрип. Железный остов кровати ловит их темп, прорезает ушедшую на второй план музыку новым резким звуком, но Уилла это только подсуживает. У него бывало такое, что он старался быть тише в сексе… сдержаннее, менее порывистым… соседи услышат стоны двух парней, потом не отмоешься… но сейчас у него в мозгах скручиваются все гайки. Пусть слышат. Пусть Майк стонет под ним так, что соседи вызовут полицию. Пусть Майк стонет… занимаясь сексом с ним. Это законченное предложение. Так что кровать начинает скрипеть еще усерднее, еще громче и быстрее, пока язык слизывает с Майка капельки пота и пробегающую по коже дрожь. В какой-то момент стирается грань, где заканчивается Уилл, его чувства… и начинается Майк. И это не какая-то метафора, а реальное, полностью ощутимое чувство. Обжигающее тепло, убыстряющийся ритм, хриплое и срывающееся дыхание, загнанное сердцебиение, громкие стоны — всё становится общим. Стоны… Майк словно поет для него. Но в этой песне одни лишь лихорадочные чувства и эмоции, одно имя. Его имя. — Уилл… д-да! Х-хах!.. Ммм! Уилл Ха!.. а-аах!.. Еще, Уилл… да!.. Он ловит длинные нервные пальцы, сцепляя их в замок своими. Заводит за голову Майка, впечатывает в одеяло, в матрас. Лоб горит, как и спина, от пота, челка слиплась, прилипла, но все, что видит Уилл — это расцветающую алыми пятнами белоснежную кожу Майка под собой, его усыпанные темными крапинками веснушек пылающие щеки, закатившиеся в удовольствии глаза, изломанные, дрожащие брови. Он сцеловывает стоны, собирает вздохи, глотая их, чувствуя как от загнанного темпа тело скручивает знакомая судорога. Выдыхает лишь одно: — М-Майк… Полный удовольствия стон раздается где-то за пеленой, словно голову прижало подушкой. Руки Майка ловят его в объятия, когда окатившая его волна отступает. Между ними мокро и жарко, губы Майка целуют куда-то в висок, в прилипшие к нему волосы. Уилл лежит на нем пластом и дышит наполовину в ухо, наполовину в матрас, все еще находясь в процессе всего случившегося. Мысли вязкие и абстрактные. А вокруг — лишь запах Майка Уилера, накрывающий с головой. Это был не просто секс. Это было… обретение. Обретение места, где он больше не чужой. Обретение языка, на котором их тела говорят без единого слова. Обретение подтверждения, что та любовь и желание, которые он так долго носил в себе — реальны и нашли, наконец, свой настоящий отклик. Момент, когда долгая мечта перестала быть мечтой и стала правдой, написанной на языке прикосновений, взглядов и совместного дыхания. И эта правда ощущается одновременно как невероятная новизна и как что-то древнее и фундаментальное, знакомое до боли. Будто Уилл вспомнил что-то очень важное, что давно забыл. Он приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на Майка. Рассеянный взгляд встречается с его, и на распухших длинных губах появляется улыбка. Такая искренняя, всепоглощающая, почти… детская. Следом срывается смешок, кажется… нервный? — Это… сейчас правда было, да? Ты был просто… в-воу! — Спасибо. Рот сам вытягивается в ответную улыбку. Уилл чуть отталкивается от матраса и падает рядом с Майком на спину. Тело еще проживает прошедшее, поясница чуть ноет, но у него внутри все настолько наполнено теплом, что хочется кричать. Или просто молча смотреть в потолок, стараясь не расплескать этот источник. Майк копошится, выдергивает из-под ног складки одеяла и накидывает на них, укладываясь рядом. — Это было… так, как ты себе представлял? Ожидания оправдались? Уилл фыркает. — Такого я себе даже не мог представить… Хочется сгрести Майка в охапку, и Уилл это делает, сплетая их ноги. — Какого? — со смешком уточняет Майк, прижимаясь и поглаживая пальцами по спине словно по гитарному ладу. — Меня как будто… знаешь, подключили к источнику бесперебойного питания. И мне стало так плевать на то, что происходит за пределами этой комнаты, этой постели… Я был сконцентрирован лишь здесь, и энергии было столько, что я бы не удивился, откройся в финале под нами портал! Майк хрипло смеется. — Действительно, такое сложно представить… Уилл нежно убирает с его лица влажные волосы. — Как ты себя чувствуешь? — Отлично. Если бы завтра были пары, я бы вероятно стоял все занятие, а так — просто отлично. Но это комплимент. Уилл целует Майка, нежно и влажно, а после перебирается через него, поднимаясь с кровати. Немного разминается, использованный презерватив бросает в урну на кухне. Лезет в холодильник и находит там бутылку с водой. Вторая кружка прямо перед ним. Он наливает туда и, делая по пути глоток своего остывшего чая, относит Майку воду. — Спасибо. Майк жадно пьет, торопится так, что вода стекает по подбородку. А взглядом проходится по фигуре Уилла. — Ты знаешь, что ты… красивый?.. То есть, конечно, знаешь. И знаешь… забавно, но когда мы были нескладными подростками — из всей Партии ты был самым привлекательным. Даже несмотря на этот твой дурацкий горшок. — Ты необъективен. — Уилл забирает пустую кружку. — Самым привлекательным всегда был Лукас. — Разве? — Майк пожимает плечами, заваливаясь обратно на кровати. — Просто он был спортсменом, а они статистически более популярные и привлекательные. — Я стопроцентный гей. Поверь мне. Уилл наливает еще воды и приносит ее, оставляя на пресловутом чемодане. После чего забирается под одеяло к Майку. — Но это не имеет никакого значения, потому что даже в твою «голенастую» эпоху ты все равно был самым красивым для меня. — «Голенастую эпоху»? — кривится в непонимании Уилер. — А ты вспомни себя в четырнадцать. — Нуууу… я был очень худым и острым. — Ты и сейчас худой и острый. А тогда состоял из одних торчащих коленок. Майк смеется, поглаживая Уилла по плечу. — Коленки как коленки, они всегда были такими. Но если ты так говоришь… — Майк. Уилл ловит его лицо ладонями. Быстро целует в губы. — Это неважно. Я нравлюсь тебе. Ты нравишься мне. И мы начинаем наши новые отношения как пара. Достаточно? Майк чуть нервно дергает подбородком, но словно чувствует, что этого жеста — мало, что он должен признать этот факт вслух. — Достаточно. Еще один поцелуй — благодарность за активное согласие. За принятие этой небольшой, но ответственности. Уиллу этого тоже — достаточно.

***

— Нее-е-е—ет… Ты, должно быть, шутишь… Хоппер — снова бородатый до состояния лесного чудовища, — замирает на пороге дома. На его лице — мука, а взгляд направлен исключительно на одного-единственного человека, стоящего рядом с его приемным сыном. Человека с дорожной сумкой и совершенно бесстыдной улыбкой. У Майка были мысли отказаться. Примерно раз десять за оставшуюся неделю до праздника, но… Во-первых, он пообещал. Во-вторых, пообещал это не кому-то, а Уиллу. И в-третьих — Уилл может быть очень убедительным. — Привет, Хоп, — небрежно махнув рукой в знак приветствия, он не перестает улыбаться так словно это его щит. — Решили сделать вам сюрприз. Шериф (все еще) переводит взгляд на Уилла. — Ты говорил по телефону, что хочешь познакомить нас со своим парнем. — Говорил, — убедительно кивает Уилл. — А привез Майка Уилера. — Все верно. — Правильно ли я понимаю… — Да. Глаза Хоппера закатываются, и он с мученическим стоном опирается лбом о косяк двери. Но зато мимо его массивной фигуры угрем проскальзывает миссис Байерс (Хоппер? Джойс?..) и крепко обнимает обоих. — Мальчики! Я так соскучилась! Вместо приветствия — а точнее, не успев определиться с правильным, — Майк просто обнимает мать Уилла. — Я тоже рад, мы давно не виделись… — Привет, мам, — улыбается Уилл, обхватывая ее с другой стороны. — Ну не стойте на пороге, холодно же! Хоп?!.. — Да-да… Шериф с тяжеленным вздохом двигается в сторону от проема, позволяя всем пройти внутрь. Новый дом родителей Уилла находится теперь неподалеку от дома матери Дастина. Он больше и лучше, похож на тот, в котором свое детство и отрочество провел Майк. Два этажа, может, и слишком много для одной пары, однако к ним несколько раз в год приезжает и Уилл, и Оди, и Джонатан, так что для каждого взрослого ребенка есть своя комната с большой кроватью и необходимыми вещами. И все же внутри немного присутствует дух старой хижины — некоторые вещи Хопа переехали сюда, и он, очевидно, промышляет любительской охотой, не избавившись от старых привычек. — У вас тут довольно уютно… Майк тут ни разу не был, только видел фотографии Уилла, когда тот приезжал после поездок к родне. Поэтому сейчас с интересом разглядывает окружение, наблюдая, как причудливо тут сплелись жизни двух совершенно разных людей… И на мгновение мелькает странная мысль — интересно, а как бы выглядело их с Уиллом место? Наверно, очень похожим на старый подвал Уилеров… — А мы первые приехали? — Да, ожидаем Оди к вечеру, — бросает Хоппер, закрывая дверь. И проходит мимо парней в гостиную, где на низком столике у него разложены приблуды для рыбалки. Джойс, в отличие от него, более гостеприимна. — Поднимайтесь наверх, устраивайтесь. Уилл, детка, покажешь Майку вашу комнату? Со стороны дивана доносится страдальческое рычание, но мама Уилла его игнорирует. — Располагайтесь, а через час спускайтесь обедать. Хорошо? — Да, мам. Оказавшись наверху, Майк с усмешкой бросает взгляд на Уилла. — Опция «уехать пораньше», я так понимаю, не рассматривается? — Не переживай, он успокоится, — легкомысленно машет рукой Уилл. Снизу начинает доноситься довольно возмущенный голос Джойс и хмурый — Хоппера. Это не ссора, но по их тону слышно, что маленькая женщина не иначе как отчитывает мужа за поведение. Впрочем, парни не вслушиваются: Уилл открывает дверь в угловую комнату и проходит первым. У него очень уютно, хоть и не особо просторно. Двуспальная кровать, застеленная клетчатым пледом, шкаф, книжные полки, заваленные старыми игрушками и принадлежностями для рисования. Мольберт, рабочий стол с приподнимаемой крышкой — по ощущениям, сделанный вручную. Книги, постеры, ковер из восьмидесятых. — Даже не скажешь, что ты тут не живешь… как будто только вчера вышел. — Майк бросает сумку на пол у кровати и с наслаждением разваливается на кровати. — Правда, не хватает рисунков. Но я помню этот ковер! — Мама этого не говорит, но надеется, что, может, после учебы я решу вернуться. — Уилл тоже опускает сумку на пол и садится на край, упираясь поясницей в Майка. — Что, мол, художником можно работать где угодно, отправлять работы FedEx’ом или типа того… Мне так кажется каждый раз, когда я приезжаю и вижу эту чистую, обжитую комнату. — А ты хотел бы вернуться? Уилл пожимает плечами. — Не знаю. Здесь много всего происходило… — Он вдруг задумывается. — Я порой думал о возвращении, когда становилось очень одиноко. Когда очередная попытка влиться в гей-тусовку проваливалась… Наши подростковые приключения, противостояние иному измерению… Эти воспоминания со временем как будто угасают. Уходят в глубину, забываются как сон. Мой психотерапевт говорил, что это «исцеление», но я склонен считать, что реальность слишком прожорлива и поглощает то, что больше не имеет ценности. Теперь, когда я приезжаю, мне уже не так больно и страшно тут находится. Я больше вспоминаю те времена, когда мы все вместе весело проводили время. Я вспоминаю людей, которые были рядом, поддерживали, помогали понять себя… Думаю, что снова жить здесь мне бы не хотелось. Но возвращаться — да, вполне. Майк слишком заметно и довольно вздыхает. — Это… это хорошо. Правда. Потому что, честно, я бы не хотел возвращаться в Хоукинс после того, как мы наконец-то вырвались и начали новую жизнь. Хочется… как с хорошей и отлично завершившейся кампанией — просто поставить тетрадь с записями на полочку и радоваться, что мы прошли финального босса, не потеряв никого из основной пачки. Но возвращаться сюда… словно попытаться вернуться во времени. Как в детстве уже не будет, да и не должно. У нас есть будущее. Я хочу смотреть в него, а не оборачиваться назад… Уилл с улыбкой слушает. — И каким ты видишь будущее? — Ммм… — Майк потягивается, закидывая руки за голову. — Ну, наверное какой-нибудь стильный лофт на Манхэттене или… ну хотя бы в Бруклине. У меня — контракт с Miramax и пальмовая ветвь, у тебя — персональная выставка в American Fine Arts на Бродвее и… ммм, не знаю — твою картину купили в арт-отель «Челси». — Ну… Карьерные успехи — это замечательно. — Ты про… нас? Уилл пожимает плечами. — Ты мне скажи. Майк на мгновение закрывает глаза, протяжно вздыхая. Но тут же садится и придвигается ближе. Ладонь — поверх ладони Уилла. — Послушай, я… я рассказывал, что не хочу говорить громких слов, но… это не значит, что я отношусь к этому несерьезно. Когда я думаю о будущем, я… не вижу нас там порознь. Никогда не видел. И я всегда думал, что речь о дружбе, но… дело не только в ней, это точно. Потому что сейчас то, что между нами — знаешь, это слишком круто, но при этом… легко. Ну не считая моментов, когда ты снова из-за меня опаздываешь куда-то и прочих мелочей. — Он усмехается, улыбка становится мягче. — Я… наверное всегда любил тебя. Просто не знал, что это, не знал как правильно это выразить. Глаза Уилла напротив — блестят, но в них нет слез. Он расплывается в своей самой очаровательной улыбке и кладет руку на щеку Майка, легко целуя того в губы. И в этот момент со стороны приоткрытой двери доносится басовистое кряхтение. — Уилл, там это… — Хоппер не смотрит на парней, но его лицо выражает скорее смущение нежели недовольство или осуждение. — Джойс просит помочь ей на кухне. — Хорошо. — Он вскакивает с кровати и проходит мимо отчима. Когда шаги стихают на лестнице, Хоп достает из нагрудного кармана своей дутой жилетки пачку сигарет. Бросает взгляд на Майка, один раз стукнув по картонной крышке пальцем. — Куришь? — Курю. Правда, Уилл просил бросить… — Хорошо, вернешься в Нью-Йорк — бросай. — Кивок за спину. — Пошли. — Угу. Майк со вздохом поднимается с кровати и волочится следом без особого энтузиазма. Разговоры «по душам» с Хопом — чуть ли не в топе его подростковых травм. Речь, конечно, про те, которые были, пока он пытался встречаться с Оди… Что-то подсказывает, что сейчас будет не проще. Шериф накидывает на плечи куртку и выводит его на крыльцо. Вытаскивает одну сигарету, зажигает ее во рту — и протягивает Майку открытую пачку с зажигалкой. Пальцы заметно подрагивают, когда Майк чиркает колесиком, и с третьего раза у него получается запалить сигарету. Первая затяжка дает приятное умиротворение. Может они просто покурят? Молча? Но после второй Хоппер вытаскивает сигарету изо рта, и Майк понимает — нет, не «просто». — Чтоб ты понимал, я не против твоих отношений с Уиллом. — Голос у шерифа ровный, хотя и слегка смурной. — Просто я сам еще, знаешь, в процессе всех этих вещей. В мое время все было проще: парень и девушка. Конец истории. В армейке у некоторых, конечно, всякое бывало с голодухи, но после возвращения на гражданку — как отрезало. А тут все эти новости про «гомо-чуму», новые веяния… В общем, я пытаюсь понять, правда. Новая затяжка, длинная и глубокая. — Плюс, и для меня лично это важно, ты был с Оди. Да, по малолетке, до момента как понял что гей, но… — Вообще-то нет, — нервно стряхнув пепел, перебивает его Майк. — Я не гей. — Прости, что? — хмурится Хоп, с непониманием глядя на парня. — Я бисексуал. Мне нравятся как девушки, так и парни. — Окей… — Шериф, видимо, пытается уложить эту мысль в голове, но его лицо немного светлеет. — Что ж, в этом смысл. То есть, ты мог выбрать себе хорошенькую девчонку и жить как все, но выбрал… Уилла? Наблюдать за тем, как Хоппер осознает сказанное, даже забавно, но Майк усмехается другому. — Я всегда выбирал Уилла. Сколько себя помню… верил в него, не мог без него, готов был за него бороться, когда, казалось бы, его уже не осталось. Забавно, правда? Потребовалось много лет, чтобы понять, что это на самом деле. — Да уж… — Хоп фыркает. — А мы с тобой, оказывается, похожи. Только мне потребовалось больше времени. Он снова затягивается. — Ты извини за мою реакцию. Когда Уилл сказал, что с ним приедет его «парень», я ожидал увидеть «сладенького» пацанчика в узких джинсах или старого богатого пидрилу с Уолл-стрит. А увидел тебя. — Старые пидрилы точно не его тип, — фыркает Майк. — Но был один богатенький хлыщ… Хоп смеется и тушит окурок ботинком. Крепко хлопает Майка по плечу. — Не уверен, что хочу знать подробности. — О, у них ничего не вышло, — довольно растягивается в улыбке Майк и ловит одобряющий взгляд Хоппера. От него тепло, и странным образом появляется ощущение, что все правильно. Что он зря боялся встречи со старым шерифом. И у них действительно много общего, ведь Хоппер как никто другой видел и знает, что Майк — всегда был рядом с Уиллом, наравне с его семьей. Что он единственный когда-то не верил в его смерть… только потому, что не мог представить без него свою жизнь. Теперь все это играет иными красками, но остается неизменно одно: он хочет быть с ним. И Хоппер это понял. Оди приезжает около пяти, и ужин проходит в совершенно чудесной семейной атмосфере. Никакого напряжения и непонимания. А когда после ужина Уилл с Оди сидят на диване и смотрят вечернее шоу, как девушка жмется к брату и как они синхронно взрываются смехом, Майк видит, насколько они все-таки похожи. И как он столько времени этого не понимал?.. — Если хочешь, завтра можем съездить к твоим, — уже в комнате предлагает Уилл, разбирая сумку, чтобы вытащить вещи для сна. — Я могу одолжить у мамы «Понтиак»… — Да, надо бы. — Майк просто скидывает обувь и лишние вещи, чтобы остаться в футболке. — Но есть вероятность, что Нэнси и Стив сбегут из дома сразу же, а на нас сбагрят двойняшек. — «Нас»?.. — Уилл осекается. — Я думал, что просто подброшу тебя до родителей… — Ну уж нет, если я отдувался тут в роли твоего бойфренда, то ты будешь отдуваться в роли второго дядюшки. — Мне казалось, ты не готов еще открываться… в смысле, отношений с парнем… Майк со вздохом усаживается на кровать. — Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем они узнают? Лучше уж это будет от меня… Тем более… — Он пожимает плечами. — Это ведь ты? — Если ты уверен… — Уилл, приблизившись, гладит его по вихрастому затылку. — Тебе Хоп что-то сказал? Вечером он явно был в хорошем настроении. Майк кладет ладони на его талию, приобнимая. — Ну помимо того, что сказал бросить курить… что мы похожи. — Ты с Хопом?! — Ага. — На лице Майка расплывается улыбка. — Я тоже сначала ахренел. Но потом… ему тоже потребовалось слишком много времени, чтобы понять без кого он не сможет жить. Уилл улыбается, мягко поглаживая острые скулы своего парня. А Майк растворяется в нежности его взгляда. Он как прилив, теплый и необратимый, смывающий все прежние границы. Его счастье всегда было рядом. В тысяче мелочей. В том, как каждый раз, когда Майк озвучивал план, он прежде всего искал глазами Уилла. В смехе рядом по любому поводу, который казался просто дружеским, а на самом деле был эхом внутреннего ликования от простой близости. В теплом чувстве, когда их плечи соприкасались во время просмотра фильма. Он ловил себя на том, что улыбается без причины, просто потому что Уилл вошел в комнату. Потому что Уилл сказал что-то глупое и милое. Потому что он есть… И это было не просто счастье, а чувство дома — того самого, о существовании которого ты не подозревал, пока не нашел его. Теперь Майк видит будущее не как череду неопределенных дней, а как возможность. Возможность быть рядом не только как друг, который поддерживает, а как человек, который любит. Открыто. Безоговорочно. И в этом осознании все: и восторг открытия, и страх неизвестности, и… надежда. Но сильнее всего — чувство глубокой, неопровержимой правильности.