I've gone crazy

— Роуз, она…чертовски милая, правда, Шейн? — Хейден, стоило девушке отлучиться в уборную под предлогом «припудрить носик», толкает Холландера в плечо и широко улыбается.       О да. Несомненно. Шейн точно может назвать ее милой. Даже привлекательной. Нежные черты ее лица обрамляют волнистые волосы и это, в какой-то степени, действительно завораживает. У нее отличная, удачная внешность для актрисы, этого не отнять. С ней приятно вести дружеские, душевные беседы. Роуз — хороший, очень хороший человек. Шейн не соврет, если… — Правда, — он верит в искренность собственной улыбки, расцветающей на лице, но рука отчего-то нервно дергается и тянется к стакану с пивом, выпитым наполовину. Черт возьми. Ему не нравится, как его собственное тело говорит с ним. — Она действительно милая, и…       И давно ли Шейн Холландер стал так налегать на алкоголь?       «Да, — отвечает он самому себе, сжимая пальцами ручку пивного стакана, не видя смысла скрывать очевидное, особенно сейчас, когда под алкоголем признаться себе в этом куда проще. — Дешевый, но всегда действенный прием от постоянных бессмысленных, изрядно заебавших мыслей»       «Все, лишь бы не слышать, его, да? — а вот это — уже не он, а что-то, живущее в нем последние бесконечные недели. Что-то слишком глубокое и щемяще личное, воющее бездомной изголодавшейся собакой. Что-то, куда более смелое, чем он сам. — Стоит вспомнить, как он просто назвал тебя по имени и у тебя тут же подгибаются колени, не так ли, Холландер? Какого это, м? Какого знать, насколько ты жалок, пока все вокруг тебя думают совершенно обратное? О, наверняка ощущается просто ужасно…» — Эй, дружище, — обеспокоенный голос Хейдена наконец-то возвращает в реальность, невольно заканчивая весь этот тотальный пиздец, — ты в порядке? Резко замолчал, изменился в лице… — Хейден внимательно, по-настоящему взволнованно всматривается в его резко побелевшее лицо и, о боже блять, надо поскорее брать себя в руки, иначе объяснить все это Шейн окажется совсем неспособен. — Да-да, я…я в порядке. Прости, Хейден. Я, кажется, осознал, что не помню, выключил ли утюг перед выходом…       «Самая нелепая, самая неправдоподобная отмазка. Отличная работа, Шейн. Если ты хотел удвоить подозрения, у тебя определенно…» — В такие моменты, Джеки всегда говорит мне фоткаться с утюгом перед выходом. Ну, знаешь, чтобы точно быть уверенным, — непринужденная улыбка Хейдена заставила успевшего запаниковать Шейна удивленно замереть и тупо заморгать, словно он ослепленное фарами машин животное. — Хочешь, поедем и проверим? Раз уж так переживаешь. — Нет, я… Кажется, вспомнил, что все-таки выключил. Да и знаешь, думаю, если б забыл, об этом уже вовсю трубили бы по новостям, так что… — О, наша звездочка-Холландер, ты черт возьми прав, журналюги всегда все вынюхивают самыми первыми, чтоб им пусто было, — Хейден, смеясь, обнял его крепче, и их компания за столом пьяно и громко загоготала вместе с ним. — Что ж, давайте выпьем за не сгоревшие апартаменты? А потом… мы продолжим говорить о красавице Роуз…       Пока выпивший Хейден снова игриво толкает натянуто улыбающегося Шейна в плечо и увлеченно рассказывает компании об очередном домашнем хаосе, учиненном его многочисленными детьми, самому Холландеру становится отчего-то интересно… Неужели его друг реально поверил во всю эту чушь с утюгом? Или все же просто намеренно отошел от темы?        Мысли сжирали, кислотно смрадно пожирали мозги и от этого становилось физически больно. Шейн не мог заставить себя не думать о том, не припомнит ли Хейден всю эту ситуацию позже, уже без посторонних? Боже блять, Шейн надеется, что не припомнит. Шейн боится этого больше всего. Что в таком случае вообще говорить?       «О, знаешь, Хейден, у меня для тебя забавная новость. Я — гей, и знаешь что? Я уже много лет трахаюсь с Ильей Розановым. Ну да-да, Розанов, тот, что капитан «Бостонских медведей». А знаешь, что еще забавно? Все те ночи после совместных игр, когда я якобы ночевал в номере, я проводил с ним. Представляешь, я сам добровольно под него стелился. Отсасывал ему. В какой-то момент мы стали облюбовывать разные поверхности за одну встречу. Ебать, ты не представляешь, какие он мне дарил оргазмы, это просто охуеть. Чего молчишь, Хейден? Представляешь, совершенно неожиданно, в какой-то момент это все стало невъебически сложным, а потом еще этот утырок просто взял и во время оргазма назвал меня по имени. Почему у тебя такое лицо, Хейден?»       Отличный, надежный план. Наверняка на 200% рабочий. Правда при таком раскладе непонятно, кому первому нужен будет врач: бедному, совсем не готовому к такой информации Хейдену или слетевшему с катушек Шейну Холландеру.       Роуз приходит быстрее, чем ожидалось, и это делает ситуацию немного легче. Заставляет истеричные мысли Шейна немного утихнуть, в ушах перестает противно скрежетать. Их с Роуз руки под столом смыкаются в единый замок, хрупкий женский палец, гладящий костяшки, заставляет хоть немного заземлиться, и Шейн, пусть и мысленно, не может не благодарить ее за это.       А потом благодарит вдвойне, когда Хейден, заметив их сцепленные ладони, прячет улыбку в стакане и больше не донимает Шейна расспросами весь оставшийся вечер.

***

      Крепкая накачанная спина Ильи с упоением встречает жадные касания Шейна, чьи ровно подстриженные ногти впиваются в ее натянутые напряженные мышцы. Илья сыто жмурится, чувствуя ненасытный дикий голод сильных пальцев, рисующих на его спине громкие, до гула в ушах, ярко-красные полосы. Глубокие, грубые движения бедер Розанова становятся хаотичными. — Ты так нуждаешься во мне, да, Шейн? — их губы сталкиваются, сиплый голос Ильи ненадолго, но исчезает в поцелуе. Очевидно, голод захватил не только Шейна со своими блядскими сексуальными пальцами. — Жаль ты не можешь увидеть себя. Это так, блять, идеально… Ты идеальный… — Илья…        Шейна кроет оттого, как красиво на его язык ложится это имя, как правильно, без единого сомнения. Будто так всегда было. Будто они всегда, пусть между строк, являлись чем-то большим чем «Розанов» и «Холландер». Будто не оглядывался он боязливо, заходя в очередной гостиничный номер. Будто никогда параноидально не боялся панорамных окон, через которые видно весь город, а значит и их самих тоже. — Блять, ты бы знал…- Илья замолкает, не договаривая и это вызывает у Шейна, почему-то сразу догадавшегося об «отключении» внутреннего переводчика в голове Ильи, улыбку. — Ты бы знал…       Шейн не имеет ни малейшего понятия, чего он не знает, о чем таком Илья хочет ему сказать, но… не напирает на него, словно в их руках сейчас все время мира.       Но все же Шейн… Черт, он сам ненавидит в себе то, насколько же он, черт возьми, любопытен в данный момент. Ему так хочется узнать все. Ему так хочется услышать голос Ильи, напиться им, насытиться, поглотить его, держать в сердце и не отдавать никому. Это все только для него.       Это только его бархатный, сиплый и немного хриплый, от частого курения, голос.       Только его россыпь золотых, волнующихся и волнующих каждый раз томное сердце Шейна, волос.       Только его бездонные и пленительные, напоминающие январскую холодную Московскую ночь, глаза.       Только его сильные, надежные и при этом до щемящей нежности ласковые теплые руки, от которых остаются не сходящие следы на душе.       Только его идеальный, крепкий, доводящий до безумия и создания сверхновых в глазах, член.       Это только его Илья.       Шейн укладывает Розанова на лопатки, оказываясь сверху. Умудряется удержать внутри себя, неосознанно чуть сжимает основание члена своими горячими стенками, и тем самым вызывает у и так достаточно удивленного резким маневром Ильи, рваный вздох. — Скажи мне, — Шейн берет теплые ладони Ильи в свои и медленно укладывает их на собственные бедра и руки, словно повинуясь невысказанной власти, сжимаются на них, начиная вырисовывать большими пальцами понятные лишь ему заклинания. — Пожалуйста, скажи мне, что я должен знать. Пожалуйста, Илья, я…       Шейн не успевает понять каким образом Илья умудряется так резко подняться и поцеловать его, затыкая. Одна рука Розанова все так же лежит на бедре, вторая же ложится на челюсть, мягко давит, просит приоткрыться. Илью понимают без слов. Шейн сдается, не начиная бой, встречает горячий язык своим. Восхитительный ритм поцелуя становится таким же идеально-правильным, как и все происходящее вокруг них. — Хотел, чтобы ты знал…        Губы Ильи пропадают с губ напротив неожиданно, заставляя Шейна к ним бездумно тянуться. Этот жест вызывает такую нежную, такую красивую Розановскую улыбку, что… Шейн уже не видит смысла отрицать того, на какие вещи он готов пойти, чтобы видеть ее чаще. Только вот улыбке этой многого, казалось, не надо. Ей нужен был лишь Шейн для существования, и это заставляло что-то с левой стороны груди Холландера некрасиво, грязно и совершенно справедливо болеть. — Я мечтал называть тебя по имени с первого нашего поцелуя. С нашей самой первой встречи. Вот, о чем я хочу, чтобы ты знал. Шейн...       Холландер ослеп и оглох на последующие две минуты. Позволил Илье снова взять вверх: повалить на спину и задать глубокий, очень чувственный темп. Губы мазали по губам, дыхание заклубилось между ними и стало единым целым. Горячая влага текла по лицу, сильнее зажигала щеки, превращалась в маленький единый водопад у подбородка. — Илья, — вот и все, на что он оказался способен. Пальцы Разонова вытирали его насквозь мокрое лицо, губы шептали успокаивающие нежности, бедра двигались плавно: член выходил почти полностью и погружался в него до самого конца. А Шейн… Шейн во влаге на лице так слезы и не признал, только крепче ухватился за потную спину, ища в ней опору. — Илья…       Резкий оглушающий звук извне. Инородный, как опухоль, такой же заразный, медленно заполняющий их прекрасное, тесное, общее пространство, убивающий все вокруг. Исчезают большие окна. Исчезает комната. Исчезает все, делающее Шейна на данный момент по-настоящему живым и целым. Исчезает его Илья.              Перед поплывшим взглядом предстает исказившейся высокий потолок собственной квартиры. Простыни смяты, будто на них спало минимум пятеро, одеяло валяется на полу, в груди зарождается горячая, беспощадная, абсолютно мертвая черная дыра.       Шейн не может заставить себя встать. Не может заставить тело остановиться и перестать так дрожать, даже пальцы, и те все никак не могут поддеть резинку боксеров, с мокрым пятном посередине.       Шейн считает себя полностью разбитым к херам. Потолок поплыл сильнее и из легких куда-то делся весь кислород. Подбородок заходил ходуном.       Блять, он в дерьме. В каком же он ебаном дерьме.

***

      Пресса поймала идеальный кадр. Его улыбка. Улыбка Роуз. Их крепко прижатые к друг другу ладони. Лучшее, что могла запечатлеть камера. Лучшая фотография для заголовков.       Шейн соврет, если скажет, мол, это не специально. При этом слукавит, если скажет, что усиленно готовился ко встречи с папарацци. Нет, он… просто чувствовал их нездоровую заинтересованность. Жизнь в роли хоккеиста, капитана «Монреаль Вояджерс», научила предугадывать некоторые события. Волнения в прессе. Это можно сравнить с больными коленями на погоду.       Не почувствовать в этот раз оказалось невозможным в принципе. Воздух вокруг них с Роуз сгущался. Она — популярная, достаточно известная актриса, не только в Канаде и США. Он — известный хоккеист. Их видят вместе тут и там. Слухи разлетаются быстро. То, о чем раньше говорили шепотом, теперь произносят во весь голос.       Роуз — замечательная, и Шейн не уставал ей об этом говорить. С ней легко, с ней свободно дышится, потому что она не спрашивает, когда он слишком уходит в себя. Она кладет руку поверх его, спокойно улыбается и просит разрешения молчаливо побыть рядом. Шейн, конечно же, соглашается. Так что да, он всем говорит, какая замечательная Роуз, как он ценит ее, как дорожит ею. Это, в общем-то, правда. Но только он никогда не осмелится, даже самой девушке, высказать истинные чувства собственных слов. Потому что так ему проще. Так правильнее. Так лучше для всех и для него самого.       Так лучше для блядской прессы. Той самой, запечатлевшей их вместе.       Холландер улыбается Роуз, целует ее прохладную щеку. Улыбается матери, непринужденно разговаривая с ней о последних событиях. Улыбается лучшему другу Хейдену, укачивая малыша Артура на руках. Никому не говорит, где болит. Никому не говорит, почему.       Шейн пятый раз перечитывает свою переписку с Ильей. Все их глупые пошлые шутки, вызывающие каждый раз истому внизу живота, фотографии без лиц (из-за соображений паранойи Шейна), как например те, где Илья хвастается своим прессом и сильными ногами… И где тут же противоречиво отсылает фото очередного вреднющего бургера, который собирается съесть.       Тогда Шейн злился. Не понимал, как так расхлябанно можно относиться к своему питанию. Теперь же все это вызывает жгучие спазмы по всему телу, приносящие слишком реальную тупую физическую боль.        Шейн заходит в переписку с «Лили» каждый раз абсолютно бездумно. Делает это и сейчас, собираясь перечитать все по шестому кругу, чтобы отвлечься от мыслей о громких новостях с ним и Роуз в главной роли.       Читая наизусть заученную смс-ку от Лили: «Жду тебя в номере 1130, милашка ;)», Шейна одолевает непонятное чувство. Желание. Желание написать. Желание спросить, как у него там дела. Спросить, например, хотя бы о тренировках и не стал ли он лучше питаться. Спросить… Хоть что-то. Все это вызывает в нем куда более жуткую, чем минуту назад, ни с чем не сравнимую тоску.       Блять, как же сильно Шейну его не хватает…       Илья наверняка видел новости, видел его с Роуз, в этом Холландер не сомневается и отчего-то от этого осознания каждый раз все грубее и грубее болит в груди. Но разве он не этого добивался все это время? Разве не добивался точки между ними? Разве не хотел, чтобы Розанов думал, что на этом — все? Чтобы не только он, но и все вокруг знали, какой же он, блять, правильный.       Потому что все стало слишком опасным и необъяснимым. Куда более опасным, чем раньше.       «Ох, блять, Шейн…»       «Илья…»       Потому что самая последняя, самая уязвимая граница, которую они не имели права переступать, в один момент оказалась далеко позади. И это пугало больше всего.

***

      Шейн вообще не собирался куда-то идти, но Роуз настояла. У нее вообще каким-то образом получалось предугадать, когда ее парень слишком погряз в себе.       — У тебя шестеренки крутятся слишком долго, детка, — смеялась всякий раз она, мягко, грациозно, чем напоминала хитрую пантеру, прикипая к нему. — Их просто слышно. Вот оттуда я и понимаю, когда тебе нужна помощь. Знаешь…- в этот момент улыбка с ее лица обычно пропадала. — Надеюсь, однажды, я все-таки узнаю, что с тобой иногда происходит…       Тогда Холландер кивал. Намекал, мол, да, однажды. А сам с содроганием вспоминал Илью, точно так же шутившего про шестеренки в слишком много думающей голове.       И вот сейчас, переступая порог клуба и быстро найдя свою компанию, Шейн почему-то оглядывается, будто ища кого-то конкретного. А потом дергает плечами, сбрасывает глупое наваждение и уходит к заранее забронированному столику и сразу обнимает свою девушку за ее тонкую, совсем не подходящую ему, талию.       Отчего-то тело бьет знакомый озноб. По плечам проносится ток, переходящий к рукам, замирающий в пальцах. Холландер невольно осматривается вновь, но вокруг только мельтешащие, совсем не знакомые серые лица. — Ш-е-е-е-й-н, — протягивает подвыпившая шампанского Роуз. Обнимает за руку, тянет куда-то в сторону танцпола. — Милый, пошли потанцуем? — Я же говорил, я не… — Да-да, я знаю, ты у нас без танцев, но эй, неужели ты отправишь свою девушку танцевать одну?       Шейн теряется. Внимательные взгляды приятелей устремлены точно на него, подталкивая к танцполу. Ощущение, будто он будет самым ужасным в мире ублюдком, если не пойдет. Конечно же, Шейн сдается. Кто б не сдался под таким натиском из нескольких пар глаз. — Ладно-ладно, но всего один танец, хорошо?       Роуз искренне, тепло улыбается, и это заставляет улыбаться Шейна. Роуз, она… Она замечательная, разве кто-то еще не понял? Он постоянно всем, в том числе и себе, об этом твердит. Она добрая, отзывчивая, лучший друг, после Хейдена, который у него вообще был. Роуз, она…да.       Только вот для Роуз он не друг. И все остальные без какого-либо сомнения в этом уверены. И...черт, да. Он сам в этом виноват. Он создал это сам, вылепил собственными руками, верил, что Роуз устанет от него первая и не придется ни кому ничего обещать.       Какой же он гребаный придурок.       Талия Роуз, второй раз за вечер, ощущается неправильной в его руках. Но приятной. Ткань платья любовно касается ладоней. Роуз льнет к нему, потирается грудью о его, она улыбается, шепчет сквозь клубный шум, стараясь на ухо, что-то неразборчивое…

All the things she said All the things she said Running through my head Running through my head Running through my head All the things she said All the things she said...

      И тут Шейн ощущает покалывание в затылке снова. Более сильное. Более…голодное. С глубокой потребностью. Как от взгляда в том самом сне несколько месяцев назад, когда… Когда Илья…

I'm in serious shit, I feel totally lost If I'm asking for help it's only because Being with you has opened my eyes...

             В мгновение забывая о Роуз, Шейн резко поворачивается и всматривается в барную стойку. Оттуда. Оттуда это ощущалось. Но там…никого. Никого, кто бы так на него смотрел. Никого, чей взгляд он легко может ощущать затылком.       Какой же он, ебаный боже, поехавший. — Шейн… Ты чего? — голос Роуз пропитан искренней тревогой. Она гладит сильные руки возлюбленного, пытается поймать взгляд, но… Шейн не смотрит. Не слышит. Его глаза вообще направлены в другую сторону. — Прости, я… — Холландер ощущает ледяной поток в собственных венах. Томление внизу живота и тяжесть в пояснице. Это абсолютно сбивает его с толку. — Я в туалет и вернусь, хорошо? — Да… — Роуз старается улыбнуться, старается убрать с лица слишком явную тревогу. — Конечно, Шейн, иди. Я тебя жду.       Шейн кивает и идет в сторону уборных. Но что-то… Нет, кто-то, заставляет его остановиться. Эти чувства не могут его обманывать. Холландер замирает, а вот сердце — нет. Оно колотится, почти пробивает грудную клетку, глаза хаотично, почти безумно бегают по клубу и… И резко замечают нити золотых волнистых волос. Расстегнутую на пару пуговец рубашку. Крестик, ловящий свет разноцветных софитов и добавляя в их мерцания свое. Илья. Его Илья.       А затем сердце ухает вниз, куда-то к ногам. Но глаза остаются на месте. Смотрят. Нет. Наблюдают. Шейн не замечает, что не моргает. Илья, не сводящий взгляда, кажется, тоже. Вокруг него кружится красивая девушка. Отличная фигура. Манящая улыбка. Губы Ильи, те, по которым Шейн стыдливо скучал долгими одинокими вечерами, касаются чужой изящной шеи. Холландеру казалось, что все, находящееся внутри него и так уже мертво, но, оказывается, просчитался. Что-то там, слева, где сосудики старательно и безустанно качают сердце, издает последний предсмертный вздох.       Шейн сам не замечает, насколько резко срывается с места. Быстрыми, широкими шагами, проходит остальной путь до туалета. Врывается туда. Припадает к зеркалу, хватается за умывальник руками. Взгляд истерический, хоть сейчас, прямо с танцпола, в дурку. Лицо горит. Все горит. Он горит.       Этот ебаный придурок… Этот ублюдок Розанов… Он…он только что… Спустя столько месяцев…       Шейн стискивает зубы, больно бьет костяшками по крепкой поверхности у раковины. Остервенело хватается за собственные волосы. Его бьет озноб. Гнев поселяется в костях и распространяется дальше.       Наверное, все это, происходящее так много лет между ними, стоило закончить давно. Когда еще не стало поздно и потирающаяся о тело Ильи красотка не вызвала бы в Шейне то, что она, блять, вызвала. Еще и их глаза встретились, как в самой дешевой драме. И эта ужасная песня. Кто вообще решил, что она отлично подходит для клуба?

Wanna fly to a place where it's just you and me Nobody else so we can be free Nobody else so we can be free...

      Уши ловят обрывок текста. Ее слышно и здесь, в уборных. Шейн медленно скатывается по стене, коротко бьется головой об стену и понимает — ему пиздец. Ему полный, беспросветный пиздец.

***

      Ночью, обнаженная Роуз прижимается к нему своей теплой грудью. Окутывает всем своим женским теплом. Вырисовывает ноготками на его животе узоры. Шепчет, что секс с Шейном — лучшее, что случалось с ней за последнее время. Признается, что ни к кому не испытывала чего-то такого. Чего-то настоящего.       Холландер обнимает ее в ответ, абсолютно, окончательно мертвый внутри. Целует ее лоб, ласково убирает волосы. Прикрывает глаза и видит перед собой не их жаркий секс с Роуз (хотя, наверное, так должно быть, по идее), а Илью Розанова, целующего чужую, женскую шею.       Представляет, что могло случиться, будь все иначе. К примеру, будь Илья не ебаным идиотом и настоящий козлом. К примеру, Илья пошел бы за ним. Застал в уборных. Затолкал в кабинку. Встал на колени. Если бы Илья… «Прости, Роуз. Прости меня, я такой ублюдок. Прости, я…», - Холландер ласково целует чужую пышную волнистую макушку, не находя в них такого нужного, такого яркого, такого необыкновенного пшеничного золота, - ты заслуживаешь большего…куда большего, чем я. Я не смогу тебе дать того, чего ты от меня ждешь. Чего все ждут от меня…»       Шейн крепко зажмуривается, пока ничего не подозревающая Роуз продолжает выводить на его прессе круги и отчего-то улыбаться. Шейн обнимает ее крепче. Кусает свои же губы. И думает только о том, что Илья Розанов, может быть и ублюдок, только вот и он сам далеко от него не ушел. Перед ним лежит девушка, искренне в него влюбленная, а он…а он думает о золоте в чужих волосах.       Да уж. Мудак года — звание, за которое им с Ильей Розановым можно и не бороться.       В этот раз он, Шейн Холландер, безоговорочно одержал победу.