Je sais qui tu es

Глава 6. Преступление и наказание. Утро выдалось...тяжёлым. И это очень мягко говоря. Мало того, что похмелье все ещё не отпускало голову, обезбол не помогал, так ещё и сраная бритва Франка оказалась слишком острой и пока Винсент сбривал отросшую щетину, успел раза два порезаться. Отлично, теперь ещё и лицо щипало от неаккуратного бритья, ведь других проблем у журналиста было мало! Время медленно, но уверенно протекало вперед, заставляя нервничать все больше. В три часа встреча с Аластором. Позже - с Дюссолье. Неизвестно, какой нотой они окончатся. Было бы желательно подготовиться к провалу морально, как Винс делает это всегда в неоднозначных ситуациях, но сегодня он всем своим существом ощущал дырку в голове, из которой вытекают мозги. Конечно, он не впервые пьёт. Не впервые позорится на людях или флиртует с дамами - это мы опустим. Но позвонить чертовому Аластору и обматерить его? И не просто обматерить, а назвать его... Уиттмен тяжело вздохнул, сжимая свои волосы, пока стоял в ванной возле зеркала. Грудь сжималась от отвращения к своей собственной персоне. Вчера он был тем, кого ненавидел и презирал в обычной жизни. Инфантилен? - да, уходил от своих проблем, так ещё и навалил несколько на бедного Франка. Плохой друг? - здесь и объяснения не нужно. Алкаш? - преувеличенно, но для вчерашнего дня прекрасно подходит. В голове Винсента крутилось столько оскорблений для самого себя, что легче было бы убиться, чем решить их. Ах, точно, он ещё и позорище. Постояв ещё несколько минут и колеблясь, он все таки натянул чистую рубашку, которую ему любезно одолжил его лучший друг со словами: "только верни, я в ней на свидания хожу!" Как в тему, Франк, как в тему - сказать эти слова, пока Винс собирался на встречу с Аластором. Казалось, что весь мир уже их три раза переженил и перекрестил. Словно ему было дело до этого псих-больного улыбашки. От него стоило держаться подальше. Чтобы...чтобы что? Чтобы не замарать своей собственной грязью, Винсент? Или потому что в глубине души ты знаешь, что НЕДОСТО...- – Да заткнись ты уже, сраный голос!! - с горяча он шлепнул себя по лбу, но тут же проскулил от боли, потирая ушибленное место. – "Прекрасно. Я теперь не только алкаш, но и псих". - пронеслось в голове, когда он понял, что минуту назад заорал вслух. Не хотелось бы, чтобы Франк вызвал сюда психотерапевта. Покинув ванную комнату и проходя мимо очередного зеркала, он ещё раз вздохнул, выпрямляясь и поправляя бабочку, которая, каким-то образом, уже успела съехать в сторону. Неправильно завязал, наверное. Хотя кого волнует? Люди что, не могут ошибиться? Но сердце так не думало, из-за чего забилось в неестевственном для него быстром темпе. Закрыл глаза и помассировал веки, бормоча себе под нос: – Успокойся, Винсент. Ты всего лишь напился. Не убил кого-то, не причинил никому вред, просто опозорился. В горле стоял ком. В мышцах напряжение, в груди - сердце сжималось в комок от какого-то страха. Уиттмен подавил это, когда почувствовал на себе взгляд и резко обернулся. Там стоял Франк, который, выгнув бровь, наблюдал за поведением друга. Журналист прочистил горло и неуверенно, колеблясь, но все же сказал заветные слова. – Слушай, Франк, я знаю, что вчера повёл себя дерьмово. Опозорил и себя, и тебя, звонил с твоего телефона кому попало.. Бармен тихо хмыкнул, скрещивая руки, но после недолгого молчания, все же ответил. – И?... – И я хотел извиниться. Я...у меня нет никого дороже тебя. И если я вновь снова все испорчу, то...не перенесу, если и ты от меня..отвернешься. - Винсент пробормотал, отворачиваясь и теперь стоя к нему спиной, словно наказанный ребенок. Извинения всегда давались очень сложно. Сдерживала его возможно гордость или же то, что он придавал простому "прости" намного большее значение, чем, казалось, все люди. Словно отдать частичку себя, чтобы залечить то, что ранее испортил. Это было унизительно. И больно признавать. – Винсент, я не обижаюсь. - прошептал Стивенс, понижая голос и медленно подходя к Уиттмену, колеблясь несколько секунд, прежде чем положить руку на его плечо. – И не оправдываю тебя. Ты поступил херово, да. Но ведь этому была причина. Винсент нахмурился, слегка сжимая кулаки и чувствуя накатившийся стыд на всю его оболочку. Сквозь зубы процедил: – То, что мне было плохо, не означает, что я должен был делать плохо и другим. Франк задумался, медленно кивая на слова друга, но все же, не собираясь оставлять его носить тяжёлую ношу вины на себе одном. Был бы он знаком с ним недавно? - скорее всего, послал бы к черту такого друга. Но Винсент? Боже, столько лет вместе, столько пережитых проблем, взлетов и падений. И он действительно думал, что Франк от него отвернется? Глупый. – Знаешь, я никогда не понимал концепцию любви. Платонической. Страсть, эмоции - это понятно. Но желать заботиться о человеке, искренне беспокоиться и пытаться помочь без ясной тому причины? Стивенс сделал паузу, наблюдая за реакцией друга. Напрягся. Но не ушёл. Стоял и слушал монолог, который он начал. – Теперь, я кажется, понял, что вина тому - время. Я тщательно фильтрую новых знакомых. Отпускаю быстро, если те провинились или причинили боль. Потому что не успел привязаться. Но ты, Винсент? Мне кажется, что даже если из-за тебя погибнет весь наш мир, я останусь рядом. Уиттмен опустил голову. Молчал. Запустил руку в волосы и слегка сжал, до ушей донесся тяжёлый вздох, словно сдерживание слез. А после выдавленное: – Спасибо. Франк лишь слабо улыбнулся, похлопав Винса по плечу и слегка подтолкнул к выходу. – Иди уже, герой. И докажи всем свой истинный дух, который не сломится от мелочей. Журналист тихо усмехнулся, качая головой от резко расстаявшего напряжения. Наконец повернул голову и с решимым взглядом, и улыбкой, встретил глаза Франка. – Желаешь мне удачи? – Желаю, чтобы ты не умер по дороге. Оба слегка засмеялись и Винсент шлепнул друга по плечу. – Ладно, зачтено. Так уж и быть, не умру сегодня. **** Винсент вышел на улицу, его тут же обволокло этой противной, липкой прохладой. Не холод, а именно сырость, которая лезет под одежду и заставляет ёжиться. Похмелье гудело в висках ровным, нудным гулом, словно белый шум, но отнюдь не успокаивающий. Каждый шаг отдавался в черепе тупой болью, а энергии не было вообще. Зато было чувство, будто его вывернули наизнанку, промыли изнутри и выкинули обратно - мокрого, помятого и недовольного. Улица кипела своей будничной жизнью, на которую ему сейчас было глубоко плевать. Люди неслись куда-то, сталкивались плечами, кто-то матерился, кто-то смеялся в телефон. Женщина в строгом пальто чуть не снесла его с ног, бросив раздражённое: – Не стой посередине! - ее взгляд скользнул по его лицу, по свежей царапине от бритвы и в нем мелькнуло то самое знакомое "опять какой-то алкаш". Винсент лишь стиснул зубы и поплёлся дальше, чувствуя, как на него буквально налипает его же вчерашний позор. Он свернул в переулок попроще. Тут пахло иначе - свежим хлебом из пекарни и мокрым асфальтом. В кондитерской за стеклом сидели двое стариков, не разговаривали, просто сидели. Дедушка с трясущимися руками пытался донести до рта круассан, а бабушка смотрела на него не мигая, но смотрела так, будто больше ничего в мире не существует. Винсент на секунду задержался. Что лучше, его утренний стыд или вот это медленное, тихое угасание вдвоём? Он сморщился и пошёл дальше. Нет, не лучше. Просто по-другому. И от этого "по-другому" в груди скребло что-то неприятное и непонятное. А потом он увидел их, в кафе, за большим окном. Молодая семья - папа, мама, ребёнок в стульчике. Мама, улыбаясь во весь рот, пыталась накормить девочку с ложки. Та вертела головой, размазывая еду по лицу. Папа не злился, смотрел на них с какой-то…с какой-то дурацкой влюбленной рожей. Сказал что-то жене, та засмеялась, а он потянулся и легонько щипнул ребёнка за щёку. Девочка заливисто засмеялась, смех был таким звонким, что его было слышно даже сквозь стекло. Винсент замер, внутри него что-то сжалось. Он вдруг представил себя на месте этого папаши, свою руку, тянущуюся к ребёнку…и тут же мозг, как заведенный, выдал картинку - его рука, сжимающая стакан, его голос, орущий в трубку матом, его отражение в зеркале утром - бледное, с красными глазами и вечным раздражением в уголках губ. – "А смог бы я?" -пронеслось в голове. Ответ пришёл сразу, жёсткий и без вариантов: –"Хуй там. Ответственность за кого-то ещё? За себя даже не могу. Контролировать себя? Вчера себя не контролировал. А дети…годы этого крика, соплей, вечного беспокойства, а потом что? Вырастет и скажет "пошёл ты нахуй, старый пьяница"? Или станет моей копией? Для чего это всё? Игра в счастливую семью. Лучше уж быть тем самым одиноким психом, которого все сторонятся. Мои тараканы только мои, нечего им плодиться...". -Он резко дёрнул головой, сгоняя дурные мысли, картинка за стеклом расплылась. Винсент больше не видел счастливой семьи, только цветные пятна. Светлая блузка, тёмная куртка, розовое пятно ребёнка. Он зашагал быстрее, почти побежал, словно мог убежать от этого смеха, от этого щемящего чувства в груди. Впереди показалась вывеска "Cherry", обычная, ничем не привлекательная. Уиттмен остановился в последний раз, с силой вдохнул воздух в лёгкие. Пахло уже не хлебом, а дождём и его собственным страхом - кислым и мерзким, от чего захотелось вывернуться наизнанку. И запереть все двери. Но к сожалению, одну придётся сейчас открыть. Колокольчик звякнул слишком весело и первое, что бросилось в глаза - Аластор. Сидел за столиком у окна и смотрел прямо на него, улыбался. Но не своей обычной сладкой улыбкой ведущего, улыбался как-то по-другому, тише, спокойнее. Как будто только что видел всю его внутреннюю возню на улице и нашёл это дико забавным. – Ах, mon chaton Винсент, ты уже здесь? - сладко улыбаясь спросил Хартфелт, пока Уиттмен неохотно подошёл к нему и сел напротив, едва удержавшись от того, чтобы поерзать на стуле. – Старался не опоздать. Ты принёс что-то по делу? - сдержанно пробормотал он, невольно прочистив горло от явного дискомфорта в присутствии ведущего. Но тот доброжелательно пропустил это мимо глаз. – Именно, mon petit ourson! Раздобыл кое-какие интересные факты, которые, я уверен, тебе будет интересно прочитать. Но лучше ответь мне, как прошло твоё утро, мм? - глаза кареглазого сузились, когда он впился в лицо Винсента, чтобы не упустить не единой реакции, прекрасно осознавая, что давит на неловкую тему. – А по мне не видно, как прошло моё утро? - фыркнул Уиттмен и как раз в этот момент к ним подошла официантка, любезно спрашивая, что они желают заказать. Аластор улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой и заговорил за двоих: – Olivia, ma fleur! Мне, пожалуйста, как обычно. А для моего спутника, будь добра, чёрный кофе без сахара и булочку. Со сгущёнкой. Девушка засияла в смущении и решительно кивнула, упорхнув, словно ласточка, от их стола. Винсент, напротив, с недоверием уставился на радиохоста. Мало того, что отвечает за двоих, так ещё и знает, что заказать? Какое кофе он обычно пьёт? И эта сраная булочка со сгущёнкой, черт возьми, откуда?! – Я, вообще-то, не особо хочу... Но настойчивый голос собеседника тут же перебил его, когда он нагло покачал пальцем перед лицом Уиттмена. – О, нет-нет-нет! Не желаю слышать "хочу" или "не хочу". Твоё лицо такое же кислое, как прокисшее молоко, Винсент! Тебе необходим сахар для выработки дофамина и серотонина. А ты, как вижу, его совсем не ешь, я прав? Винс поколебался, хмурясь и отводя взгляд куда-то в сторону. Пальцы отбивали ритм "стакатто" на столе. – Может и не ем. Проблемы с зубами. - вынужденно ответил он, все ещё не смотря на улыбающуюся фигуру, сидящую напротив. – Зубы, Винсент, это очень важно! Пожалуй, почти единственное в нашем организме, что не регенерируется без медицинского вмешательства. А у тебя что, кариес? - с особым любопытством спросил Аластор, даже наклоняясь ближе через стол, с этой бесящей ухмылкой. Явно пытался уцепиться за слабость, которую нашёл. – Боже, нет у меня никакого кариеса! Эмаль чувствительная, ясно? И, мне кажется, мы собирались поговорить о деле, а не о моем состоянии зубов. - недовольно сказал Уиттмен, по инерции отстраняясь куда-то назад, лишь бы по-дальше от присутствия Хартфелта. Хотя, щеки, все таки, едва заметно загорелись смущением от абсурдности темы для обсуждения. – Ох, mon ange, мне кажется, что чувствительная не только эмаль. – Так что ты там принёс? - Винсент ответил уже почти с раздражением и нетерпением, бесясь от того, что Аластор оттягивает самое интересное. – Так и быть. Значит, о деле...-задумчиво процедил он и именно в этот момент нужно было притащиться Оливии с подносом. Аккуратно поставила какой-то авторский кофейный напиток для Аластора, рядом тарелку с небольшим куском торта. Для Винсента - так же, чёрный кофе и булочку. – И так? - Уиттмен выгнул бровь, смотря на своего собеседника и ожидая, пока тот наконец-то заговорит. Но Хартфелт, казалось, совсем не спешил. Совсем. – Некультурно говорить, пока еда остывает. Ешь, Винсент. - с кокетливой улыбкой, он пододвинул тарелку с булочкой ближе к мужчине своими изящными пальцами. И только сейчас, журналисту заметилось небольшое кольцо, слабо сияющее при теплом свете ламп. Не удержавшись от подразнивания, Винс кивнул на него. – Обручальное, что-ли? Аластор слегка замер. Казалось, впервые за долгое время, он был на секунду искренне ошеломлен и не понял, о чем шла речь. Прежде чем взгляд метнулся к кольцу и он охнул. – О, это? А тебе любопытно моё семейное положение? - улыбнулся он кошачьей улыбкой, его глаза сияли интересом, но так же словно и удовлетворением от того, что Винсент задал такой вопрос. – Может и любопытно. А что, ответ является вселенской тайной? Не бойся, не побегу писать статьи о том, что великий и известный радиоведущий Аластор Хартфелт не женат. - скептично сказал Уиттмен, фыркая себе под нос, но и тут Аластор подловил его на ошибке, наслаждаясь битвой умов. В которую играл только один улыбчивый идиот. – Предполагаешь, что я не женат. Это твоя мечта, Винсент? Чтобы я был свободен? Щеки журналиста загорелись румянцем и не выдержав, он раздражённо прошипел: – Заткнись и ешь уже, улыбашка. Хартфелт почти обиженно отвёл взгляд и по-детски надул губки. От увиденного хотелось засмеяться. Вот оно - лицо того, у кого не пошли на поводу. Но в Винсенте это лицо спровоцировало какую-то необъяснимую вину. Хмурясь от недовольства, он молчал, наблюдая за реакцией Аластора и надеясь, что он не обижается всерьёз. Не обижается же? Но молчание упорно продолжалось и Уиттмен, наконец-то, сдался. – Ладно, признаю, это было необдуманное предположение. К тому же, это вроде очевидно, что ты не женат. Глаза радиоведущего вновь засияли искрами и он тут же оживился, театрально ахая и словно "в шоке" раскрывая глаза. – О, действительно? Что меня выдало? – Твоя блядская натура, Аластор. Ешь уже и приступим к делу. Винсент закатил глаза, хватая булочку и нервно откусывая мягкое тесто, уже чувствуя на языке нежную сгущёнку. Сдержал удовлетворенный стон, когда наконец, мог отведать то, чего просила душа уже неделю, а времени не было. Тут же заныл второй моляр, умоляя перестать мучить его сладким. Не сегодня, решил журналист, и продолжил жевать вкусное угощение. Аластор улыбнулся, наблюдая за маленькой радостью Уиттмена и понимая, что все таки, угадал с заказом. Винсент как раз закинул в рот второй кусок, когда Аластор поставил свою чашку со звонким звуком. Звук был такой...громкий, как будто хлопнули дверью. —Ну что ж. - начал он и его голос вдруг стал ровным, без всяких этих дурацких сладких переливов. — Раз уж ты подкрепился, поговорим о деле. Информация свежая, вчерашняя. Винсент насторожился, но жевать не перестал. "Вчерашняя" - значит, копы её еще не размусолили. Или уже размусолили, но молчат. —Я весь во внимании. - пробурчал Уиттмен сквозь булку. — Отлично. Наш..художник, скажем так, на этот раз решил проявить фантазию. Жертва - девушка, двадцать четыре года. Официантка в забегаловке на окраине, ни семьи, ни друзей. Идеальная цель, да? Небось, даже хватились не сразу. Винсент медленно перестал жевать. В горле вдруг стало сухо, хоть там и была сладкая сгущенка. — Нашли её...- Продолжал Аластор с таким видом, будто рассказывал про погоду. –..Не целиком. Частями, упакованными. В коробки. Не простые ящики, а миленькие, в оберточной бумаге, с веревочками, как подарочки. На каждой бирочка с цифрой - раз, два, три... Аластор сделал паузу, отпил кофе. Его глаза не отрывались от Винсента, наблюдая, как тот замер с набитым ртом и как его лицо постепенно каменеет. –...Четыре. Четыре коробки. Лежали на скамейке в том парке у реки, рядом с детской площадкой. Какая ирония, а? Винсент попытался сглотнуть, но комок булки и сгущёнки встал в горле мертвым грузом. Он схватил кофе, сделал огромный глоток, чуть не обжегся. Напиток смешался со сладким во рту и стало еще более противно. — Как убил? - выдавил Уиттмен хрипло, отводя глаза от булки, которая теперь казалась чем-то липким и мерзким. —А, да! Самое интересное. - Аластор оживился, будто вспомнил анекдот. — Задушил, аккуратно. А вот потом...тут наш художник разошелся - тело распотрошили уже после смерти, судя по всему. Чисто. Прям как в учебнике по анатомии. Мясо от костей отделили...тщательно так. Кисти рук, например, лежали в отдельной коробочке, каждая косточка вымыта. Даже под ногтями чисто, ни грязинки, ни...ну, ты понял. Винсент почувствовал, как по спине побежали мурашки, в ушах отвратительно зазвенело. Он смотрел на свою тарелку, на крошки, на липкий след. Его желудок, ещё минуту назад довольный и требующий сладкого, схватило судорогой, во рту стало приторно. — Зачем...ты мне это говоришь? Аластор наклонился через стол чуть ближе, его улыбка теперь была тонкой, едва заметной черточкой. —Потому что это важно, mon ange. Он эволюционирует. Он больше не просто карает - он творит. И ему важно, чтобы это оценили, чтобы...заметили детали, чистоту работы. Копы, конечно, всё это засекретят, назовут "делом маньяка" и засунут подальше. Но ты...ты же оценишь, да? Как журналист...как тот, кто ищет правду. Винсент резко отодвинул тарелку, фарфор грубо заскреб по дереву. Недоеденная булка, с вытекающей из неё белой дрянью, лежала теперь на краю стола, как что-то оскверненное. — Я... - Винсент хотел сказать "сыт", но слово застряло там же, где и комок булки, аппетит сдуло. На его месте была пустота, забитая леденящими, слишком чёткими картинками, которые нарисовал этот сраный сладкий голос. Коробки, веревочки, вымытые кости... — О...-с искренним, почти детским огорчением сказал Хартфелт, глядя на отодвинутую тарелку. — Аппетит пропал? Как жаль. А булочка была так хороша...ну что ж, может, позже. Информация, как видишь, сытная, часто перебивает охоту к обычной еде. Он выждал паузу, дал Винсу проглотить тошноту, и заговорил снова, уже по-деловому. —Звать её Лилиан Гроус. Адрес и место работы я подкину к тем бумагам, что дал раньше. Будь осторожен, Винсент. Художник стал наглее, а значит и опаснее. Особенно для тех, кто лезет слишком близко. Винсент кивнул, не в силах выдать ни звука. Он смотрел в свой почти полный стакан кофе, в котором теперь видел что-то густое и тёмное. Аластор допил свой собственный, хотя торт даже не тронул, после чего аккуратно сложил салфетку, поправил рукава и встал. —Мне пора, mon ange, эфир ждёт. А тебе...советую допить кофе. Или не допивать, как знаешь. До скорого. И ушёл, оставив Винсента сидеть перед остывающим кофе и недоеденной, испорченной сладостью, с башкой, забитой картинками аккуратно упакованного "подарка". И с одной простой, чудовищной мыслью. Аластор знал точно, что делает. Специально подождал, пока Винсент начнёт есть и расчетливо испортил ему все удовольствие, кажется, навсегда. Теперь каждый раз, как потянется за чем-то сладким, журналист будет вспоминать вымытые кости в коробке. Просто восхитительно перекусил. – Спасибо, Аластор. - пробормотал он себе под нос, раздражённо вздыхая и так же вставая, направляясь на кассу, чтобы расплатиться. Но девушка, стоящая там, заверила, что столик был оплачен. Ладно. ***** Дверь редакции захлопнулась за спиной Винсента с таким грохотом, что даже вечно спящий на стопках газет Дюссолье дернулся. Винс вошел внутрь и его сразу накрыло волной знакомых запахов - пыли, типографской краски и старого кофе. Но сегодня этот запах пах по-другому, он пах возвращением. И это придало больше воодушевления плану журналиста. Дюссолье сидел за своим столом, весь такой важный и занятой. Увидев Винсента, он не заулыбался, а наоборот, лицо его вытянулось. —Винсент! Наконец-то. Садись, нужно срочно поговорить, новое дело. Quelle surprise, Vincent! Убийство, женщина совсем молодая. Все очень плохо, очень странно... - он зашептал, оглядываясь, будто боялся, что кто-то услышит. Ну, хотя-бы не один Уиттмен был параноиком здесь. Дюссолье уже приготовился начать свой рассказ, "просвещая" своего невдупленыша, но журналист его даже не дослушал. Даже не стал подходить и садиться на стул, как послушный мальчик, которым был раньше. Просто дошел до стола и швырнул свою толстую папку прямо перед носом старика, она грохнулась так, что аж чашка с карандашами подпрыгнула. Звук был сочный, тяжелый, звучание победы, сброшенной на стол. Дюссолье аж вздрогнул и замолчал на полуслове, уставился на папку, потом на Винсента, потом снова на папку. Рот чуть приоткрылся от недоверия. —Лилиан Гроус. - начал Винсент, его голос был ровный, уставший, но твердый, как у дахуя важного парня в кино, который всегда всё знает. —Двадцать четыре года, работала официанткой в "Джине". Нашли вчера в парке у реки, не всю, частями. В четырех коробках. Сперва задушили, потом уже резали, но аккуратно, почти по-врачебному. - Уиттмен говорил это спокойно, хотя внутри у него все сжималось от тошноты, в горле все ещё стояла та дурацкая сладкая сгущенка. Но на лице ни одной лишней морщинки - каменная рожа профессионала. Дюссолье слушал, глаза становились все больше и круглее. Он выглядел так, будто своими глазами лицезрел восстание зомби. Или свои собственные похороны со стороны, как угодно. —Откуда?! Vincent, mon cher, mon or, полиция ещё только... —Я уже проинформирован. - перебил его мужчина, а после поднял палец вверх, чтобы прервать поток слов. — Отчет у вас на столе, все по полочкам - что, где, когда, возможные мотивы, связи со старыми делами. Врал. Он даже не открывал эту папку как следует. Все это ему час назад нашептал улыбчивый псих в кафе, но сейчас это было неважно. Важно было то, как Дюссолье, запинаясь, потянулся к папке, как открыл ее дрожащими пальцами и начал листать. Лицо стало бледным, глаза бегали по строчкам, не веря. — Mon Dieu, Винсент... это же...это же уровень...как ты раздобыл...?! И вот тут случилось то, чего Уиттмен не ожидал. Дюссолье заерзал и посмотрел на Винсента не как начальник на подчинённого, а как провинившийся школьник на учителя. —Винсент, я...насчет вчерашнего. Этот болван Нильсен... я не должен был позволять ему. Ты же понимаешь, давление, связи его отца... - старик замялся, искал слова, его руки беспомощно развели в стороны. Оправдывался. Перед ним. Перед Винсентом Уиттменом, которого еще вчера готов был выставить за дверь. И в Винсенте что-то екнуло. Не злорадство, не торжество, а что-то горячее, темное и божественно-сладкое. Впервые в жизни он видел, как этот вечно всем недовольный, важный старик ершится и лебезит перед ним, потому что он, Винсент, знает то, чего не знает Дюссолье. У него есть сила и преимущество. Это чувство было...ахуенным. Оно согрело изнутри, разлилось по жилам, как хороший виски, намного лучше, чем булочка со сгущёнкой, от которой потом пропал аппетит. — Забудьте, Берзе. - сказал журналист и в его голосе впервые зазвучала не грубость, а снисходительность. Та самая, которой его всё время пичкал Аластор. —Не до этого сейчас. Есть дело поважнее. Он повернулся к выходу, оставляя Дюссолье разгребать бумаги и свое смущение, чувствовал на спине взгляды других - уже не насмешливые, а...осторожные, уважительные, может даже испуганные. И уже в дверях, обернувшись, он добавил, сделав голос чуть громче, чтобы слышали все: —И да, Берзе. Мою статью по этому убийству ждите к концу дня, полный разбор. Эксклюзив. И чтобы Нильсен к ней даже не приближался, понятно? Уиттмен не стал ждать ответа, просто вышел, притворив дверь на этот раз тихо, аккуратно. В пустом коридоре он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и выдохнул, руки дрожали. Ужасно дрожали. Внутри все переворачивалось от адреналина, от мерзости и от этого нового, пьянящего чувства - власти. Он только что сделал то, на что не был способен раньше - поставил на место того, кто всегда стоял выше. И ему это понравилось. Блять, как же понравилось. Вот бы всегда так, как в крутых кино. На губах расползлась глупая улыбка и гордость за самого себя. По крайней мере, он вытерпел улыбашку не просто так и заслужил свое уважение. Чужими руками, но кого волнует? Журналисты так и делают, заручаются связями, а потом уже плетут свою собственную паутину. Хотя иногда казалось, что в собственной паутине Винсент не паук, а мошка. Наверное, просто казалось...