Четырьмя руками держу тебя

Напеваю колыбель себе под нос. Тихую и спокойную, немного печальную, низкий голос почти что отражается от стен. Ветер дует за окном. Когда колыбель кончается, дышу тише, чем обычно, боясь потревожить чужой сон. Не сбегу, не уйду, не посмею оставить одного. Не сегодня. Мой свет, мой маленький луч солнца сквозь тяжёлые тучи, фонарик в конце темного коридора, единственное, что в этом мире совершенно и несорвешенно одновременно, беззащитный ребёнок, тот, ради кого я готов был убить и умереть. Мой сын. Моё единственное и любимое дитя… Вулкан обошёлся с тобой жестоко. Стопы, сгоревшие до алой плоти, страх, наверняка пробравшийся внутрь, твои слёзы, которых я не могу вытерпеть и готов сделать всё, лишь бы ты не плакал. Если бы ты там умер, я бы уничтожил всё, что смог бы и убил бы всех, кто был бы виноват. И себя в том числе. Но ты жив… ты жив и ты спишь, мирно и спокойно. Детская хрупкая грудная клетка поднимается и опускается едва заметно, но я вижу. В полной темноте этой комнаты, я вижу то, вид чего никогда не забывал и бережно хранил, как сокровище, где-то в сердце, в том уголке, куда не может пробраться погубившая меня отрава. Мой сын спит в моих руках, держась за меня так крепко, как могут слабые детские руки. Закрывшиеся глаза окаймлены пшеничными ресницами, но на щеках грязь и даже кровь. Доски корабля скрипят. Вдали сверкнула молния - её свет промелькнул в окне. Ударил гром, разгоняя тишину, и ребёнок на моих руках вздрагивает, морщась и тихо мыча что-то. Глажу по спине, скрытой чёрной толстовкой, тихо говорю ласковые слова. Что заставляет меня разрываться от злобы? Я не был достаточно силен, чтобы защитить тебя. Не смог… подумать только, тому, что ты жив и сейчас спишь в моих руках, как много лет назад, когда всё ещё было хорошо, я обязан одному из ниндзя… Слушаю дыхание. Немного хриплое, тихое и порой превращающееся в сопение. Ллойд в моих руках выглядит ещё меньше, чем есть на самом деле, и это заставляет ещё сильнее ощущать её. Вину. Этот ребёнок в свои восемь лет успел чуть не умереть, и сколько раз?.. Если найду Мисако, убью её. Если нечто похуже не придет в голову. Я не мог вернуться. Не мог. Меня приковали к царству мертвых, хотя я всё ещё был жив и чувствовал, как сердце бьётся в груди, считал года и пытался выйти в мир хотя бы тенью. И когда это удалось, я сумел защищать свое дитя, и пытался быть рядом, всеми силами, что имел, становясь его тенью, что всегда на чеку. А та, кого я любил, оставила его одного, крохотного ребенка, в мире, где живут ужасные создания — люди, змеи, монстры, скрывающие за улыбкой самые худшие намерения. Сжимаю своего ребёнка в объятиях — настолько нежных, насколько могут быть объятия от двухметрового, клыкастого лорда Тьмы. Он хмурится во сне, поджимая губы, брови сошлись домиком, жмурится, видимо, не нравится. Хотя, судя по всему, ему просто снится кошмар. Удивительно, как быстро меняются сны детей. Мне ли не знать? В свое время, я видел столько плохих снов, что знаю каждый из них, хоть и до сих пор не знаю, как с ними справляться. Я укачиваю его, плавные движения из стороны в сторону, словно люлька, и Ллойд, вздрогнув и дернувшись, вдруг с резким вздохом открывает глаза. Слишком усталые для ребёнка глаза. Сын смотрит на меня, а я смотрю в ответ. Мы молчим, оба, Ллойд — потому что что-то хочет сказать, а я — потому что жду, пока он скажет, и если не скажет, ещё подумаю, спрашивать ли? — Они говорили, что ты не придёшь… — в итоге произносит он, и зелёные глаза дрожат, снова намокают. Его страхи далеко не такие, как у детей в восемь лет, и я знаю это. Мой сын боится не клоунов, не темноты, не монстра под кроватью, он боится того, что я уйду. И я этого тоже боюсь. Оставить его одного, один на один с миром. Нет, брат может позаботиться о детях… но я не верю ему после истории с мастером Ветра. Тем более, что мой сын — следующий зелёный ниндзя… — Они врали тебе. — отвечаю спокойно и уверенно, не давая сыну даже шанса подумать, что это не так. — Я тут, с тобой. И теперь пусть попробуют тебе сделать плохо. Он видит в темноте, как и я. Понял это по прямому взгляду и небольшому свечению. Зелёные глаза… словно два сверкающих минерала. Снова гремит гром, но молний уже не видно. К утру земля будет сырая и продрогшая, а ещё надо будет приоткрыть окно в комнате, чтобы впустить свежий воздух... от бинтов на стопах сына я чувствую запах горелой плоти. Целую его в затылок. Ллойд молчит, получше утыкаясь в меня, так, что его лица не видно. Моя рука поддерживает его тело, недостаточно тяжёлое даже для того, чтобы мне было хоть каплю сложно. Хочется спрятать его там, где никто не найдёт. Мой сын, мой малыш… зелёный ниндзя, который должен будет меня убить. Что грустно по-настоящему, а не как в глупых фильмах о любви? То, что из всех, кто существует, только он один имеет шансы это сделать. Я не могу навредить ему ещё больше… не смогу его убить, покалечить, причинить вред. Это выше моих сил. — Я никогда не отвернусь от тебя, сынок. — ласково проговариваю заветные слова. — Будь ты хоть трижды зелёный ниндзя. А ещё грустно от того, что Ллойд знает — он не сможет меня убить, даже если я буду стоять без брони, безоружный и, может, даже уже раненый. Я единственный, кому он доверяет и кого любит беззаветно, своей наивной и поистине огромной любовью ребёнка. — Ничто не сможет изменить факта — ты мой сын. — слегка глажу по голове, встрепав и без того непослушные волосы. — Я люблю тебя больше, чем любил кого-либо в своей жизни, а мне, если не ошибаюсь… — делаю вид, что считаю, хотя на деле только Первый Мастер знает, сколько мне. А может, и он не знает. Отцу никогда не было дело до нас, и я в этом его полная противоположность. — Две тысячи лет, плюс-минус пару сотен. Широко зеваю. Я устал, за сегодня испереживался за чадо, но я рад, что всё еще могу переживать и волноваться, это значит, что яд не может отобрать этого у меня. Клыки щелкают друг от друга, и, судя по звукам, Ллойд заразился зевотой, только у него пока что клыков нет. Дождь стучит по окну, умудряясь попадать, и эта дробь хорошо успокаивает как дитя, так и меня. Укладываю его, меняя расположение рук, при этом не задеваю ног. Стопы перебинтованы, ближайшие пару суток он едва ли сможет ходить без чужой помощи… ненавижу серпентинов. Нисколько не жалею, что когда-то устроил им геноцид, и убивал, не щадя никого. Однако, отомстить хочется так же. — Папа?.. Засыпает, но смотрит на меня, пристально, сфокусировав взгляд где-то в моем левом глазу. Выглядит это забавно, и я не сдерживаю лёгкой улыбки. Счастливой, как замечаю потом. Для счастья мало надо… — А? — Ты ведь не бросишь меня снова?.. — не выдерживает. Этот вопрос живёт у него в голове давно, и это видно даже с закрытыми глазами. Неуверенность, страх, боль и горечь. Он помнит то, что потерял, помнит яркие и светлые краски жизни в семье и резко тёмные дни жизни там, где оказался потом. Я готов к вопросу лишь наполовину. Потому что сам знаю, что в итоге, так или иначе, уйду, но сейчас… завтра, послезавтра, столько, сколько понадобится, я… — Не брошу. Он смотрит. Выжидает, потому что не дурак, понимает, что ничто не длится вечность, и что, если мы на разных сторонах пророчества, мне придётся уйти. Ждёт полного ответа, ждёт правды — примет всё. На себя. И разрушится. Я этого не могу допустить. — Не веришь? — наклонив голову набок, я слышу звук за дверью. Кто-то прошёл и остановился. Есть ли мне дело? Нет. Я говорю со своим сыном, мне кристалльно по барабану до кого-либо другого. — Я обещаю. Вру. Вру, подло вру, как последний урод, потому что больше всего на свете мне не хочется ломать его. Не сейчас… только не когда он смотрит мне в глаза, ожидая ответа на самый волнующий его вопрос. Держу его всеми руками, смотря почти с горечью. Больно от того, что вру, но ложь во благо — не прихоть, а необходимость. Неизбежного не избежать... И Ллойд слепо верит мне, пока стыд разгрызает изнутри, казалось бы, забытое чувство. По инкстинкту начинаю вновь его покачивать, и зелёные глаза закрываются. Возобновляется тихое и ровное дыхание. Слушаю молча, грустно улыбаясь, наслаждаясь покоем так долго, как могу. Он единственный, кто знает, что тёмный лорд умеет любить. А я, видимо, стал единственным, кто знает все слабости зелёного ниндзя… И, парадокс, я не собираюсь это знание использовать. Даже если из-за этого умру от его же рук. Ненавижу одну вещь и одного человека —судьбу и себя. Люблю тоже одну вещь и одного человека — творить хаос и своего сына. Единственного, драгоценного и совершенном в своём несовершенстве сына. Моё зеленоглазое чудо, слишком рано познавшее жестокость судьбы. — Спи, малыш...