Все проблемы мира

Это какое-то чертово издевательство. Просто проклятие. Он не знает, чем это заслужил. А ведь начиналось все более-менее адекватно. Когда же все пошло не туда? Третий раз за последние две недели. Третий. Сама мысль об этом заставляет сжать челюсть с такой силой, что появляется неиллюзорный шанс сточить зубы в пыль до конца года. В узком клубном переулке сыро и воняет какой-то гнилью, и все, на что Оскар надеется, лихо лавируя между пьяными заунитами, так это на то, что Ландо не отрубился прямо в баре в луже чьей-то блевотины. Потому что это уже было. В прошлый раз. Как же отвратительно. Оскар старается не кривить лицо, когда думает об этом, правда старается изо всех сил, но это выше его, казалось бы, бесконечных возможностей самоконтроля. Всему есть предел. И Ландо, судя по всему, уже больше полугода пытается вычислить его лимит самыми неприятными методами, которые только можно изобрести. В последнее время он переходит все возможные границы. Но что ж, Норрису явно не повезло, потому что Оскар не собирается плясать под его дудку в этих дурацких, неизвестных ему играх. Под напряженные взгляды жителей зауна, Пиастри заходит в бар, думая, что им бы уже стоит привыкнуть к появлению человека со значком в некоторые вечера. Конечно, третий-то раз. Неон заливает глаза, а музыка добит так сильно, что хочется закрыть уши руками. Кудрявую макушку он находит слету. Не потому что Ландо выделяется по одежде или поведению: сложно не заметить человека, всаживающего в себя стопку пойла непонятного цвета и намеревающегося залезть на стол. Ландо в целом сложно не заметить. Возможно, Оскар все-таки переоценивает свой самоконтроль, потому что сейчас он просто в ярости. Он думает: "Как же ты заебал, падла кучерявая", и когда замечает, что Норрис уже одним коленом на столе, догоняет мыслью: "Не в мою смену, гад". И не важно, что это уже происходит в его смену. И что еще хуже. Это также происходит и в смену Норриса. Оскар не церемонится, он подлетает к Норрису и рывком сдергивает его тушу за шкирку еще до того момента, когда он поднялся бы на ноги на деревянной отполированной поверхности, глазами находит за баром Карлоса, быстро кивает ему и оставляет пару подготовленных заранее монет ровно там, где пару секунд назад находились колени Ландо. Металл сталкивается с пустотой стекла стопки, которую опрокинул в себя напарник, и Оскар пробегается глазами по столу, чтобы оценить уровень дерьма, в котором они сейчас находятся. Подсчет останавливается на шести пустых стаканах все-еще-непонятно-чего. Туша издает недовольный писк и, кажется, скорее от неожиданности, чем от опьянения икает. — О, офицер Пиастри, не хочешь выпить вместе?, — нараспев спрашивает Ландо, еле поспевая перебирать заплетающимися ногами за Оскаром, который тащит его под аккомпанемент треска ткани в кулаке прямо к выходу. Его кажется, не сильно то и заботит, что его за воротник чуть ли не вышвыривают из бара, как какую-то провинившуюся псину. Не сказать, что сравнение неверное. — Заткнись, — цедит Оскар, проталкивая за собой в переулок неудавшуюся звезду танцев или стриптиза или чего-там-еще-собирался-исполнять-на-столе-Норрис, и, судя по расплывающейся улыбочке, это определенно не то, что Ландо собирается делать. Ожидаемо. Для Оскара не секрет, что у Ландо проблемы с попытками помолчать. — Да ладно, Оск, расслабься, тебе бы не помешало чего-нибудь успокоить нервишки, вечно такой напряженный... Давай вернемся, сообразим тебе "Секс на пляже" или если хочешь, перепихон в туалете, тут уже как получится, тебе, кстати, когда-нибудь отса... — фраза обрывается болезненным стоном, потому что сложно нести бред, когда тебя впечатывают спиной-лопатками-затылком в ближайшую бетонную стену. И о боже, какой же это мед для ушей Оскара, потому что он правда надеется, что ему больно. Норрис, конечно, невыносим в любом виде со своим языком без костей и мозгом, способным сгенерировать любую дурость. Но пьяный Норрис — это дурость в квадрате или даже в кубе, оружие массового уничтожения. Худшая опасность для нервных клеток Оскара Пиастри. К несчастью Ладно, сегодня Оскар не собирается терпеть бесконечный поток помоев, вылетающих из его рта. — Закрой. Свой. Поганый. Рот. Он говорит с расстановкой, делая паузы после каждого слова, он старается успокоиться, потушить стремительно разгорающуюся злость. С тем же успехом можно было бы тушить верховой пожар бутылкой воды. Из-за клокочущей в горле ярости, фраза выходит рваной, ноздри раздуваются, а кулаки плотно держат Ландо за воротник кофты, которая, Оскар уверен, ему даже не принадлежит. Скорее всего Норрис купил ее у какого-то заунита, отвалив на пару монет больше, лишь бы сойти за своего на очередной попойке. Разумеется, здесь внизу тусовщиков в форме миротворца жаловать не будут, а кучерявых красавчиков без тормозов и в обычной одежде, опрокидывающих коктейль за коктейлем, очень даже. И Оскару плевать с высоты Хекс-Врат на то, чем, как и где упивается Норрис в свободное время, делает он это в Зауне или в Пилтовере, до легкого веселья, помутнения или потери сознания, возвращается домой с кем-то или один. Он не думает об этом. Думает, что не думает. Оскару плевать на Норриса. Абсолютно. Но есть нюанс. Ландо Норрис, к огромному, сука, сожалению - его напарник, а Оскару не плевать на работу. Ему не плевать на свое место, которое ему пришлось выгрызать своими усилиями, ведь, когда твоя семья не имеет громкой-звучной норрисовской фамилии, приходится стараться вдвойне, а то и втройне больше, не плевать на годы учебы, ради которых он жертвовал своим временем и увлечениями, не плевать на все то, что он уже имел и надеялся иметь благодаря карьере. Так что да. Оскару плевать на Норриса. Но пока Норрис его напарник — он его проблема. Разъедающая плоть и высасывающая возводимый годами самоконтроль через трубочку, как очередную Пина Коладу или что он там еще хлещет, проблема. И кажется, Норрису крайне нравится, когда идеальная маска собранности напарника дает сбой. В такие минуты его бесстыжие зеленые глаза горят какой-то смесью восторга и сумасшествия, он облизывает ими лицо Оскара, будто пытается запомнить каждый микроскопический тик раздражения, впитать памятью искривленные негативом губы Оскара, запечатлеть каждую пору на его лице и наверняка параллельно с тем выдумывает, что бы сделать такого в следующий раз, чтобы у напарника сорвало башню окончательно. Может быть, он просто мазохист, нарывающийся на драку. Может ему нравится играть с Оскаром. Может он сам поспорил с кем-то из части, сколько Оскар продержится с ним в паре. Норрис постоянно отлынивает от работы. Просто потому что может, потому что знает, что ничего ему за это не будет. Красивая фамилия все прикроет. Прямо как сейчас. Отпускает каждый раз сальные шуточки. Не потому что заинтересован, а просто чтобы позлить Оскара. Прямо как сейчас. Напивается в хлам, будто бы побыть трезвым для него - мировой квест, который Ландо, судя по всему даже не пытается проходить. Прямо как сейчас. Он лыбится невпопад, веселясь хер-знает-от-чего, тянет уголки губ от уха до уха, обнажая взгляду проклятую диастему. Прямо как сейчас. Оскара бесит это только сильнее. Хочется приложить его красивой тупой кудрявой башкой об асфальт, или проехаться костяшками по загорелой скуле, может даже в кровь разбить губу. Лишь бы не лыбился так больше и перестал портить жизнь. И Оскар видит, как улыбка постепенно меркнет, а из зеленых глаз улетучиваются остатки ехидства, заменяя их чем-то тревожным. Пиастри приносит особое удовлетворение меняющееся выражение напарника. Видимо, гад действительно решил, что его сейчас ударят. Пусть так. Пусть испугается, побоится. Это приносит надежду на то, что шестеренки закрутятся, все детали встанут на место, и возможно, просто возможно, Норрис вспомнит, что он, на секундочку, офицер и начнет работать чертову работу, хотя бы минимально выполняя свои обязанности. Надежды разбиваются о скалы. Все всегда насмерть разбивается о скалы, когда дело касается Норриса. Потому что все еще сжатые до белых костяшек кулаки Оскара накрывают чужие руки, и Пиастри не может не заметить, что его собственные кисти буквально утопают в величине чужих ладоней. Это совершенно не то, о чем он будет думать позже. Кудрявое чучело смотрит на напарника своими огромными глазами-бусинами и выражением уже не просто тревоги, а капитального ужаса, бормочет под нос еле-еле разбираемое: "Оск, кажется я сейча-", и прежде чем тот самый "Оск" пытается оценить стремительно побледневшее лицо напротив, Ландо складывается пополам в бок, вырываясь из захвата и выворачивая всю выпитую разноцветную в баре бурду. Часть извергаемого попадает на идеально выглаженные брюки и относительно чистые, насколько это позволяет Заун, ботинки Оскара. О, отлично, знание того, что Норрис нажирается на голодный желудок это определенно то, что ему было необходимо прямо сейчас. Сразу после изгвазданной в блевачке формы. Боже, мог бы хоть что-то съесть. Безнадежное дерьмо. Кажется Оскар понимает, почему люди впадают в депрессию, лишаются работы, рассудка, контроля. Всего-то в жизни должен быть один маленький Ландо Норрис и все проблемы мира будут созданы для вас. Пиастри смотрит на скрюченную фигуру, собственную изгаженную форму нечитаемым каменным выражением и думает, что так просто не может продолжаться.

***

Вообще-то, все начинается достаточно поэтично и обнадеживающе. Когда к Оскару сообщают о напарнике около-ровеснике, он не видит ухмыляющихся коллег-миротворцев, не слышит перешептываний и сплетен, каждый раз, когда покидает зал, не догадывается о ставках "сколько продержится биоробот-отличник-лучшие-показатели-Пиастри". Он просто рад. Несмотря на пиковую раскрываемость дел в одиночку, хорошую спортивную подготовку и навыки стрельбы он знает, что не находится в невероятном почете у более взрослых коллег. Не сказать, что Оскара это заботит. Причины были весьма очевидны: в укомплектованной годами команде появляется молодой новичок, выдающий наилучшие результаты и затмевающий заслуги других, было бы удивительно, если бы его приняли с распростертыми объятиями. Но опять же, Оскару плевать, пока он лучший, и пока ему откровенно не вставляют палки в колеса, его не сильно заботит кто и как о нем думает. Честно говоря, новость о напарнике немного воодушевляет Оскара идеей обрести не только коллегу, но и неплохого товарища. Возможно, будь он ответственным и достаточно интересным, они могли бы стать друзьями. Дверь кабинета отворяется, Зак коротко кивает Оскару с порога и обращается к кому-то за косяком: — Совмещенный с офицером Пиастри кабинет. Он введет в курс дела. Разберетесь. Потом также кивает и скрывается в коридоре. Напарник выжидает пару секунд вне поля зрения и заходит в кабинет. Оскар думает о том, что много работы, нужно многое рассказать, показать, пожать руку для приличия в конце-концов и представиться. Но первая предательница-мысль, возникающая при взгляде на кудряшки, зеленые глаза и растягивающиеся в сердцевидной улыбке губы звенит ярче: Очаровательный. Впрочем чары рассеиваются в ту же секунду, как только напарник открывает рот.

***

Оказывается, что напарника зовут Ландо Норрис, и что рот он, кстати, почти никогда не закрывает. Он быстро становится проклятием, сдувающим надежды на нормальную работу и спокойную жизнь, как ребенок, срывающий одуванчик и старающийся раздуть за раз белесые семена, чтобы желание исполнилось. Оскар бы пожелал спокойствия, Ландо, скорее всего, пожелал бы, чтобы спокойствие Оскара никогда не наступило. Достаточно быстро Оскар осознает, что Ландо делает буквально что-угодно кроме того, чтобы помогать ему. Скорее наоборот, всю его деятельность можно охарактеризовать, как саботаж. Он ставит стаканчики с кофе прямо на важные отчеты и папки с делами на столе Оскара. Пускает слюни на кожаный диван в их кабинете, пока дрыхнет в рабочие часы, пока офицер Пиастри в одиночку пишет рапорты. Распихивает сначала конфеты, потом просто фантики, а потом блядские презервативы в кабинете, будто бы играя: нашел? Молодец, вот тебе конфетка. А это? Это я съел, выкинь. А это? Ну так, не знаю, комплимент от офицера Норриса. Не носит с собой пропуски, из-за чего периодически орет имя Оскара на всю часть, гаденько растягивая "а" и наглым образом игнорируя "р", из-за чего красный, как рак Пиастри вынужден вылетать из кабинета под смешливые взгляды в спину от коллег и проходя через весь холл забирать у входа своего горе-напарника со словами "да, это мой напарник, да, в следующий раз он возьмет пропуск", зная, что пропуска явно снова не будет. И в ответ на закономерный вопрос от раздраженного и пристыженного Оскара, зачем он вообще в таком случае приходит в часть, если почти ничего не делает выдает с самым пораженным и оскорблённым видом: — Ну ты чего, Пиастри. А как же ты тут без меня? И что хуже, х у ж е всего, Ландо абсолютно отрицает концепцию личных границ. Будто их не то, что у Оскара не существует, скорее будто их вообще забыли придумать, будто люди должны быть как слипшиеся пельмени, по крайней мере Ландо уж точно. Оскар ценит свое личное пространство и порядок. Он исправно прибирает свой стол в конце дня, чтобы утром, когда он пришел, все было чисто, опрятно и располагало к приятной насколько это возможно рабочей атмосфере в новом дне. Ландо тоже ценит личное пространство Оскара и его порядок, поэтому считает своей миссией свыше посидеть у него на столешнице на документах, пораскидывать канцелярию и конечно, к о н е ч н о, раз сто прикоснуться к нему, то к предплечью, то к плечу, то щекотливо провести кончиками пальцев по спине, подкрадываясь незаметно, когда Оскар особенно сосредоточен, то сесть слишком рядом и боднуть коленом, то тыкнуть куда-то возле ребер, то нахально закинуть руку на плечо, когда Оскар говорит с кем-то в холле. Лишь бы саботировать концентрацию и любую деятельность офицера Пиастри. И Оскару хочется заорать так, чтоб стекла повылетали к чертовой матери, возможно даже заплакать, возможно упасть на колени и проныть прямо в чужие бедра заветное: "Отъебись от меня, Ландо, оставь меня, блять, в покое". Потому что "а как же ты тут без меня?" Да лучше всех он тут был. Раскрывал дела в одиночку без презервативных сюрпризов в органайзерах и челленджей "облапай своего напарника, пока не получишь от него подзатыльник". И Пиастри, может быть, на секунду допустил бы саму мысль о том, чтобы быть польщенным таким ярым вниманием, если бы не знал, что Ландо просто по натуре такой. Прилипчивый, заносчивый, язвительно-общительный и чрезмерно, если так можно выразиться, любвеобильный. Оскар лично видел не раз, как тот флиртует с девушками во время их некоторых патрулей. Как хохочет в кафетерии с Джорджем, прижимаясь чуть ближе, чем это необходимо по субъективному оскаровскому мнению. И разумеется, как с разбега запрыгивает на спину Шарля, цепляясь за плечи, шею и прижимаясь щекой к затылку, если видит того где-нибудь в центре Пилтовера, заставляя губы Оскара сжиматься в тонкую полоску. Разумеется только из-за того, что он тратит их общее рабочее время на всякую ерунду, а не из-за чего-либо другого.

***

В общем-то так продолжается какое-то время. Оскар работает за двоих. Ландо мешает ему за десятерых. Но если честно все не настолько плохо, как казалось изначально. Норрис действительно оказывается мухой, приклеивающейся к Оскару из раза в раз, как к липкой ленте посреди коридора. Казалось бы, он все еще тестирует лимиты закипания чужих нервов, но все же это то, с чем Оскар может работать. В конце второго месяца хихи-хахашного норрисовского безделья внезапно оказывается, что он бесполезен не на все сто процентов времени, а всего-лишь процентов на девяносто. Копейки. Оскар спит по четыре часа вместо стабильных здоровых восьми, выглядя при этом, будто не спит вообще, жует забытые Ландо на его, Оскара, столе бутеры с лососем вместо полноценного обеда, становится чуть более рассеянным после того, как получил письмо от матери, рассказывающей о том, что Хэтти совсем разболелась. Он уверен, что сестра скоро снова поправится, но все же новости о нестабильном состоянии здоровья ближайших членов семьи не являются приятными примерно никогда. Ладно даже молчит и не возникает, когда тихо наблюдает с дивана, как напарник объедает его запасы. Еще бы возникал. Оскар слишком выжат морально для всего этого. Абсолютно пыточная неделя. Добивающим фактором становится рапорт, завершение которого он оставил на сегодняшний день, но не обнаружил ни на столе, ни в ящике, ни в шкафу, ни где-либо еще. Дыхание начинает предательски учащаться, он стоит посреди кабинета, пробегая глазами по каждому уголку, игнорируя слона в комнате. И прежде чем гипервентиляция поглощает его с головой, как утопающего, слон в комнате, не опуская ног с рабочего стола ровным голосом выдает: — Если ты ищешь рапорт, то я дописал его и сдал еще вчера. Звон в ушах прекращается так резко, будто он зашел из толпы с сотней человек в комнату с полной звукоизоляцией, где слышно только дыхание, сердцебиение и шум крови. Это настолько похоже на очередной изысканно-вылизанный Норрисом шизобред, что мозг Оскара, кажется, отказывается обрабатывать данную информацию. Квест "составить рапорт" — перенос завершения квеста на следующий день — рапорт не найден — открыт квест "найти рапорт" — рапорт составил ваш напарник, квест завершен — ошибка, сбой системы. Оскар приближается к столу Норриса с опасливой, недоверчивой осторожностью, потому что шестеренки отказываются крутиться после фразы "дописал его и сдал еще вчера". С каких пор Ландо вообще умеет писать? С какого вопроса бы начать. "Ты вообще знаешь, какое дело мы ведем?" "Тебя не было здесь, когда я уходил. Когда ты вообще успел?" "Когда ты научился держать ручку? Позавчера?" "Почему ты вообще..?" Поэтому выбирает самый оптимальный и всеобъемлющий, который по идее должен охватить все интересующие его в данный момент темы: — Что? Впервые за эти два месяца Оскару кажется, что Ландо смотрит на него, как на идиота, а не наоборот. Крайне непривычное ощущение, повторять не хочется. Норрис устало прикрывает глаза, тихо вздыхает и возвращается взглядом к лицу, стоящего над ним и абсолютно-ничего-не-понимающего Оскара, чтобы ровным, немного снисходительным тоном объяснить так, как родители объясняют ребенку, почему нельзя пить из лужи и совать пальцы в розетку: — Ты ходил тут последние четыре дня, как зомби, трижды забывал обеды, из-за чего приходилось приносить этот вонючий несъедобный лососевый кошмар, чтоб ты тут не помер окончательно, — он оценивающе пробегается своими непривычно серьезными, будто не принадлежащими его стандартному весело-наглому лицу глазами и обводит указательным пальцем воздух в районе головы Оскара, — и судя по виду, спал в последний раз недели две назад. Усталость на грани смерти, кстати, тебе не очень идет. Так что да, я пришел вечером, взял ручку и закончил твой дурацкий рапорт о контрабанде. Видимо, мозг офицера Пиастри окончательно сломан и не подлежит ремонту и восстановлению, потому что фраза о несъедобности лосося цепляется как-то сама. Точно. Ландо ненавидит рыбу. Это выяснилось очень просто, когда воспитанный Пиастри предложил из вежливости ему один раз самостоятельно запечённую с овощами форель. Ландо с переменной радостью согласился на овощи. С радостью, потому что "дают - бери, не дают - отбери". С переменной, потому что "ну они полежали рядом с рыбой, ты можешь гарантировать, что они не воняют и не отравлены?". Но очевидно, что после оскаровского "как хочешь, не собираюсь уговаривать", все равно выхватывает запеченные кабачки и помидоры. "Не дают - отбери". Примерно в тот же момент выясняется еще и то, что Ландо способен на комплименты. Не сально-издевательские в духе "вот это у вас бедра, офицер Пиастри, вот бы вы меня ими-". А вполне себе нормальные, искренние комплименты. Большое спасибо запеченным кабачкам. Ландо. Ненавидит. Рыбу. А это значит... – Те сэндвичи с лососем были для меня? О, теперь Ландо не просто смотрит на него, как на идиота, его бровь на секунду саркастично поднимается, а потом, судя по всему, в голове вспыхивает осознание и происходит просто отвратительное: его губы складываются в такую привычную сердцевидную улыбку, ноги опускаются со стола, он поднимается с выражением абсолютного веселья, выравниваясь с Оскаром: – О, так вот, что тебя больше всего заинтересовало? Ты думал, что сэндвичи, которые я оставлял у тебя на столе, потому что ты не брал с собой еду, с рыбой, которую я просто терпеть не могу, но любишь ты, были для тебя? – он с театрально ошарашенным выражением лица прикладывает руку к губам, сложившимся в самое шокированное "о", – не может быть, офицер Пиастри. Не может быть, чтобы они были для вас. Апогеем издевательства становится закушенная от сдерживаемого смеха нижняя губа и драматичное стряхивания воображаемых пылинок с воротника Оскара. С каких пор Ландо стоит так близко, остается загадкой. – Ваш уровень дедукции поражает, мистер Пиастри, – выдыхает Ландо, хлопает напарника по плечу два раза, огибает его и выходит из кабинета. Оскар остается глупо стоять возле стола Ландо, так же глупо смотря на кривые каракули, нарисованные карандашом прямо на дубовой поверхности. Каракули, которые выглядят, как их, Ландо и Оскара, маленькие палка-палка-огуречные версии. Он так и не спрашивает, с каких пор Ландо умеет писать и как ему это удалось с его-то дислексией. Но судя по тому, что им дают новое дело и не вызывают на ковер к начальству, рапорт более чем устроил руководство, так что к этой теме они больше не возвращаются, потому что Ландо снова играет в дурачка. Справедливости говоря, Оскар пытается. Но на попытки Оскара спросить, откуда он настолько осведомлен о деле, если никогда не вникал, часто спал, и занимался не расследованием, а дониманием напарника, подсчетом голубей и чем-угодно, но не работой Норрис паясничает: "Дьявол под диктовку на ушко нашептал текст рапорта" "Вот не поверишь, я сплю сладко-сладко, и тут бац, на меня во сне текст снисходит" И самое поражающее воображение: "Какой рапорт?" Становится ясно как день: невозможно победить этого непрошибаемого идиота. Миссия невыполнима. Ладно уж. Пусть Норрис хранит свои тайны. Поэтому Оскар сдается. Сдается и двигается дальше.

***

А дальше больше. Дальше внезапно оказывается, что у Ландо хорошая реакция и рефлексы, когда это действительно нужно. Даже слишком хорошие для того, кто с настойчивостью мошенника, нагревающего наивную бабульку на деньги, отыгрывает непринужденного и ни в чем не заинтересованного балбеса. После абсолютно бестолкового патруля их отправляют в хранилище, будто их потрясающий дуэт лучше всех справится с перебиранием вещдоков. Пиастри-Норрис, супер-парочка, ни один вещдок не доживет до завтра. Оскар уверяется в этом, когда, доставая очередную коробку с верхней полки, и ставя на пол для дальнейшего переноса в архив, видит краем глаза, как метрах в трех Норрис, сидя на полу, уже открывает пакет с потрепанной кожаной курткой из дела о уже раскрытых серийных убийствах с фразой, подозрительно звучащей как: – Опа, мой размерчик. Оскар разворачивается со скоростью света, потому что ну какой нахуй "мой размерчик" у куртки, которую сняли с мужика, получившего пятнадцать ножевых, но он не успевает сказать только "Лан...", потому что задевает коробкой металлическую раму стеллажа, ударяясь рукой. Вместо отчитывания Норриса, он втягивает воздух через стиснутые зубы шипя от боли, но не выпуская из рук коробку. Было бы жалко. Стеллаж с противным скрипом накреняется, но прежде чем он падает и сваливает коробок пять с верхней полки, Ландо, неловко спотыкаясь, подлетает с пола, придерживая раму и самую крупную коробку своей культяпкой над головой Оскара. Что выглядит немного забавно, учитывая их разницу в росте и телосложении. – Все норм?, – сипло уточняет Норрис, скорее, чтобы разместить в пространстве пару звуков помимо их потяжелевшего от коробочно-стеллажных казусов дыхания. – Ага, – выдыхает Оскар, прилипая взглядом к реснице, упавшей Норрису на щеку, – норм, – заключает окончательно, когда Ландо перестает удерживать шаткую металлическую конструкцию и увеличивает дистанцию между ними. Оставшиеся полтора часа они перебирают коробки в тишине, изредка обмениваясь дежурными "это вещдок из другого дела", "вот это должно лежать в той коробке", "это дело еще не закрыто, поставишь назад?" К моменту, когда они заканчивают, относя часть доказательств в архив под печальное норрисовское: "а курточку я ведь так и не примерил" и выходя из части, Оскар притормаживает на крыльце, что Ландо чуть ли не врезается ему в спину. – Ты чего встал, щас бы вместе со ступеней полетели, – ну разумеется он ворчит только для самого факта ворчания, и вот конкретно в этот момент Оскару кажется это забавным. – Лан, – мягко произнесенная сокращенная версия чужого имени ложится на язык, как медовая конфета, и кажется, Норрису это нравится, судя по тому, как меняется общее настроение его лица, – Спасибо. – А.. Ага типо... – он тушуется на секунду, и через мгновение одаривает его той самой улыбкой-сердечком, которая от уха до уха, – до завтра, Оск. – До завтра, – зеркалит его слова Пиастри и разворачивается на пятках в направлении своего дома. Не самый плохой день.

***

Плохой день наступает позже. К тому моменту у Оскара уже накапливается слишком много разных бесполезных фактов о Ландо Норрисе, которые запомнились произвольно. Он знает, что Ландо любит обжираться сладким, в особенности шоколадом. Предпочитает пасту. Ненавидит рыбу. Коллекционирует ножи. Обожает желтый цвет и анималистичные принты. Неплохо стреляет (конечно, не так хорошо, как Оскар, но все же). Умеет играть на гитаре. Имеет кучу родинок на лице, шее и торсе (Оскар не хотел это знать, просто пару раз соскользнул глазами с отчета на столе на переодевающегося в попыхах в форму прямо в их кабинете Ландо). Имеет сердцевидную улыбку. Любит когда Оскар делится с ним обедами (если это не рыба). В целом ему нравится, как готовит Оскар. Ему нравится, когда Оскар называет его "Лан". И сам любит называть Оскара "Оск". На самом деле совершенно не ладит с семьей. Хотел стать музыкантом, а не миротворцем. Но на самом деле он может быть не бесполезным. Очень-очень даже. Любит быть в центре внимания. Но при этом переживает о мнении окружающих больше, чем хочет показывать. И это список, который Оскар может продолжить на много, много строчек. Но плохой день все же наступает тогда, когда Ландо ставит под вопрос не только свой значок, но и значок Оскара. Он перестает приходить, начинает нажираться, снова становится невыносимым и откатывает их взаимодействия до уровня первой недели, когда их назначили напарниками. Даже нет, Ландо делает все хуже, падла кучерявая. Поэтому сейчас, он тащит заблеванного несопротивляющегося Норриса через весь Заун и Пилтовер в сторону своей небольшой квартирки, думая о том, как будет объяснять их парное отсутствие после планового патруля. И он, Оскар, обязательно разберется с этим всем, как только Норрис протрезвеет.