Между выстрелом и дыханием

Снег падал тихо, будто пытался заглушить войну. Русские войска отступали к лесу, но один боец отстал, раненый и обессиленный. Кирилл Калашников, который в мирное время, наверное, стал бы механиком, отчаянным гонщиком или учителем истории, сейчас лежал в снегу и слушал, как приближаются немецкие патрули. — Welch ein Zufall… Голос был мягкий, бархатный, почти дружелюбный. Но тем не менее Кирилл нервно вздрогнул, потому что это была немецкая речь. Кирилл поднял голову. Перед ним стоял мужчина в идеально подогнанной серой форме. Высокий, холодновато-улыбчивый, с внимательными голубыми глазами. Герман Вайсхайт был офицером разведки. Человек, о котором шёпотом говорили даже среди своих: «опасно умный», «слишком обаятельный», «он уничтожит тебя, пока ты улыбаешься ему в ответ». Он слегка наклонил голову, глядя на Кирилла почти… дружелюбно. Вайсхайт был явно старше лет его, возможно, лет на десять. Но эта его легкая улыбка делала лицо моложе. — Вы, русские, всё время удивляете меня, — произнёс он с акцентом, будто делился наблюдением о погоде. — Лежать в снегу и смотреть мне прямо в глаза — смелость или глупость? — Не твоё дело, — выдохнул Кирилл, сметая со лба прилипшую грязную челку. Парень делал вид, что его не волнует находившийся рядом нацистский офицер, однако внутри все похолодело от его угрожающих слов, сказанных все с той же милой улыбкой. Кирилл все больше удивлялся — обычно немцы были куда более злобные или вообще неэмоциональные. Но с этим было явно что-то не так. — А-а-а, — Вайсхайт улыбнулся шире. — Значит, смелость. Он сел прямо в снег напротив, будто не видел вокруг войны. Будто был не вражеским офицером, а мирным психологом, решившим поговорить. Вайсхайт служил в Вермахте уже года три. Он занимал высокое положение и прославился за счет своих навыков поисковика. С началом блицкрига Вайсхайт был направлен на восточное направление, в Россию. В смоленских и украинских деревнях он разыскивал евреев, цыган и коммунистов. Вайсхайт знал минимум шесть языков, среди которых был и русский. Весьма редкое обстоятельство в немецкой армии, но Вайсхайт всегда в юности интересовался русской литературой и философией, и поэтому выучил язык. В сущности ничего удивительного в том не было — сам Геббельс до кресла министра боготворил Достоевского и Россию. Потом, с началом войны, его взгляды резко поменялись. — Как вас зовут? — спросил Вайсхайт, разглядывая русского. Тот явно не был евреем: русые, даже скорее светлые, волосы, прямой небольшой нос, глаза серые. Вайсхайт заметил, как тот все время морщится. Его волосы были полностью намокшие — у него был жар, и он лежал на снегу. — Кирилл, — ответил он. Солдат явно пытался показаться угрожающим, однако его голос был слишком высокий — в сущности, распространенная черта славян. Вайсхайт записал себе это в блокнот. — Прекрасное имя. Короткое. Подходит вам, — улыбнулся Вайсхайт. Он говорил так, словно делал комплимент знакомому. Кирилл почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Этот мужчина был слишком спокойный и подозрительный. Кирилл привык, что нападающие немцы не церемонятся. Даже те, кто знают русский язык. — Вы ранены, — заметил Вайсхайт, размахивая рукой и показывая на его ногу. — Если я оставлю вас здесь — вы умрёте через час. Если возьму — у вас появится шанс. Кирилл хотел плюнуть ему под ноги. Хотел сказать, что лучше умереть, чем попасть к таким, как он. Но почему-то сказал совершенно другое: — Я не дамся легко. В следующую секунду Кирилл был готов дать себе по губам. Да, он был храбрецом, но точно не самоубийцей. Ему пора пользоваться инстинктом самосохранения.. Нельзя было так открыто хамить врагу. Однако нацист только усмехнулся. Но его глаза недобро сверкнули. — И не прошу. — Вайсхайт встал. — Легкие люди скучны.