Подростковый период

      Зима в этом году пришла с невиданной яростью, будто разгневанное божество, обрушив на мир тонны снега. Он валил, не переставая, лепя из привычного пейзажа что-то чужое, хищное. Ветер, проникая под куртку, заставлял ёжиться до самых костей, а сквозняки в старом доме Пятифана казались предвестниками апокалипсиса. Метели и бураны свирепствовали, превращая посёлок в один сплошной сугроб. Дороги исчезали, дома тонули в белой пучине, а деревья стонали под тяжестью снега, похожие на призрачные силуэты, утонувшие в морозном тумане.       Вокруг посёлка, всё так же, как и раньше, стеной стоял густой лес тайги. Его исполинские ели и сосны, покрытые снежными шапками, казались ещё более зловещими под низким, свинцовым небом. В дневное время он был лишь тёмным пятном на горизонте, но стоило солнцу скрыться, как тайга оживала, наполняясь леденящими звуками. Завывание ветра в её чащах становилось голосом тысяч неприкаянных душ, а скрип вековых стволов — жалобным стоном.       Каждый порыв ветра, каждый шорох за окном — всё это возвращало Пятифана к той зиме. Зиме, когда он был ещё совсем мальчишкой, двенадцатилетним шестиклассником, и пережил кошмар, который не отпускал его уже много лет. Память о пропавших тогда детях не растворилась со временем. Она жила в густой чаще за посёлком, которую он порой видел из окна, в завывании ветра, эхом разносящемся по заснеженным улицам, и в уханьях сов, доносившихся из глубины леса.       Бяша уже около 4-х лет находится на лечении в психиатрии, к счастью, его там закрывать не стали и Рома часто его навещает. Будаев всегда был рад приходам Пятифанова, только с Ромой у него получалось складно говорить. Было больно слышать от психиатра, что Игорь навряд ли сможет полностью прийти в себя без остатков. Это было ужасно, как признание того, что часть его друга навсегда потеряна. Рома и сам это понимал, чувствовал, как будто невидимая нить, связывающая их с тем прошлым, тянет Бяшу назад, не давая вырваться. Да и что тут было непонятного? Некоторые раны не затягиваются до конца, некоторые вещи навсегда меняют людей, оставляя после себя лишь осколки того, что было когда-то.       Пятифану пришлось переживать этот ужас в одиночку, от чего он закрылся в себе, не позволяя никому залезть себе в душу. Он не стал тихим мышонком в стороне, но окружающие видели, как того пошатнуло.       Год назад отец Ромы скончался от передозировки, и до сих пор оставалось неясным, было ли это случайностью или преднамеренным самоубийством. Но в тот трагический день, незадолго до смерти, произошло нечто, что навсегда врезалось в память Пятифана. После очередного жестокого избиения, которое Рома уже не пытался остановить, отец, пьяный и сломленный, впервые в жизни обнял сына. По родному тепло и отчаянно обнял. Он плакал и бесконечно извинялся, и в этот момент Рома, измученный и отчаявшийся, молил лишь об одном — чтобы отец просто убил его и покончил с этим бесконечным кошмаром. Он очень устал. Рома не был нытиком или плаксой, не хотел казаться слабым, но он остался совсем один. Грузить Бяшу своими проблемами не хотел, да и не мог. Говорил, что всё хорошо, что всё наладилось, всё в порядке. Он надеялся, что Игорь от хороших новостей будет оправляться, но надежда оставалась надеждой.       Антон Петров исчез из поселка так же внезапно и необъяснимо. Шептались, что его отъезд был связан с необходимостью лечения, и что Антон оказался в психиатрической клинике, но далеко за пределами их посёлочного мирка. Особенно жуткие слухи ходили о его последней ночи в поселке: будто бы его нашли в лесу, охваченного паническим ужасом, кричащего и умоляющего вернуть ему пропавшую сестру. Ее так и не нашли, и до сих пор ее фотография, выцветшая от времени, висела на столбах, усиливая чувство дискомфорта Ромы.       Пятифан отчаянно надеялся, что хотя бы Антон сможет оправиться и не погрязнет в безумии, но проверить это было невозможно — Петров уже давно обосновался в Санкт-Петербурге. Рома скучал по нему, иногда набирал его номер, но трубку никто не брал. И это было вполне объяснимо — Антон, вероятно, больше не хотел возвращаться к фантомам прошлого, пытаясь начать новую жизнь вдали от травмирующих воспоминаний. Рома тоже бы хотел, но оставить мать не мог. Та трудно справлялась со смертью мужа, часто болела и плохо спала. Мама — единственное, что осталось у Ромы.       В школу Рома ходил через раз, грозились отчислением, но ему было безумно плевать. Хотелось просто… уснуть навсегда.       Сон стал для него единственным спасением, желанным бегством от жестокой реальности. Как только его сознание погружалось в дремоту, он уходил глубоко внутрь себя, в некое пространство, где царила абсолютная пустота. Там не было ничего: ни тягостных воспоминаний, ни гнетущих мыслей, ни тревожащих звуков. Лишь безмятежное спокойствие обволакивало его, освобождая от груза проблем и стирая ощущение времени. В этой благодатной пустоте Рома находил временное забвение, позволяя себе раствориться в ничто, где не существовало ни прошлого, ни будущего, лишь дарящая покой небытие. Это то, чего ему не хватало.       Рома повзрослел, и вместе с годами ушли юношеские понятия, которыми он когда-то жил. Теперь он крайне редко позволял себе резкие реакции, научившись контролировать эмоции, кипевшие когда-то под его кожей. Он не выглядел забитым, сломленным, но и былой агрессии в нём не осталось, он больше не был рычащим псом, готовым броситься на любого. Рома вытянулся, перерос свою маму, и вместе с физическим ростом пришло и внутреннее преображение — его взгляды на мир стали глубже, осмысленнее. Волосы Ромы немного отросли, непослушно лезли в глаза, но состригать их он категорически не хотел. В нём жило стойкое, почти суеверное ощущение: если он снова будет выглядеть так, как в те страшные времена, всё вернется, всё повторится, и он снова окажется в водовороте боли и отчаяния.

Не хочу.

А кто хочет?

      Как обухом по голове прозвучала новость, что маленькую Петрову нашли. Точнее, нашли то, что осталось от бедного, растерзанного ребёнка, которого от такой невообразимой жестокости невозможно было узнать. Её обнаружили на самом краю посёлка, и люди шептались, что «звери тащили». Но Рома категорически не верил в эту версию. Звери, рассуждал он, сожрали бы её полностью, не оставив столько жутких останков. Эта страшная находка вновь обрушила на поселок волну мрака. Петровы, сломленные новым горем, которое лишь возродило старые, незажившие раны, вернулись в поселок, чтобы похоронить своего ребёнка. Их лица были искажены болью, а глаза пусты, словно они уже пережили все возможные страдания и теперь просто существовали, окутанные нескончаемой скорбью. Своими глазами Рома это не увидел, только в газете, где глазами выискивал Антона. Но не было того там.       Единственным способом узнать о судьбе Антона было добраться до того самого дома, где Петров жил раньше, он должен был остановиться совсем ненадолго, если он вообще там. Рома не мог найти покоя, пока не убедится собственными глазами, что его друг жив и здоров. Каждая мысль об Антоне заставляла его сердце бешено стучать, спирало дыхание, и по телу пробегала дрожь. Он ужасно боялся, что больше никогда не увидит друга, или, что еще страшнее, что с Антоном случится то же самое, что и с Бяшей — крыша поедет. Это предчувствие тяжелым грузом ложилось на его плечи, заставляя его двигаться вперед, невзирая на страх, лишь бы развеять эту мучительную неопределенность.       Накинув кожаную куртку, Пятифан ринулся к тому дому, гонимый невыносимой потребностью. Страх сковывал его, но необходимость увидеть, прикоснуться к этой правде, убедиться в ней, была сильнее. Каждое движение сопровождалось ощущением, будто кто-то бежит следом, готовый схватить, утащить его в бездну. Но Рома знал: даже если придётся пожертвовать своей жизнью, он дойдёт до конца.       Метель продолжала неистово мести, бросая в лицо колючий снег и сбивая с ног. Пробегая мимо школы, в памяти всплыл яркий отрывок из прошлого: как за её стенами они разыгрывали глупую сценку перед Полиной Морозовой. Тогда эта девочка пленила Рому своими глазами, гипнотизировала голосом. Но всё это было в далёком прошлом. Сейчас никакая Полина не вызывала у него ни малейшего интереса, более того, её присутствие раздражало. Рома не мог понять причину этого чувства. Просто… раздражала… без всяких видимых объяснений.       В голове всплыл момент чётче: Антон с глуповатым, но таким искренним выражением лица смотрел на него, как на какого-то чудака. В этом взгляде, однако, не было ни осуждения, ни насмешки, лишь невероятная теплота и участие. Он глубоко врезался в память Ромы, став тем маяком, к которому он бессознательно стремился. И сейчас, пронизываемый холодным ветром, Рома признался себе: именно этот взгляд он хотел видеть тогда, и именно его он отчаянно хочет увидеть снова.       Он вышел на белоснежный луг, окутанный глубокой темнотой, со всех сторон его обступал лес — такой же тёмный и непроглядный, как ночь. Посреди этой девственной, белоснежной скатерти одиноко стоял тот самый дом. Свет горел лишь в одном его окошке, тускло, словно тоскливо вздыхая, и от этого зрелища сердце Ромы замерло. Было страшно, но в то же время невероятно волнительно. Этот одинокий свет подсказывал: вероятно, семья в доме не в полном составе. Возможно, там только… Антон.       Рома набрал воздух в лёгкие, скребнул ногтями по ледяной поверхности страха и сделал последний, отчаянный рывок до двери. В горле встал ком, руки подрагивали, а ноги не слушались, едва удерживая его на месте. Голова кружилась от напряжения и холода. Он занёс руку и, шумно выдохнув, постучал три раза — совсем неритмично, странно.       Наступило томительное ожидание. Рома уже собрался постучать ещё раз, но этого не потребовалось. Дверь со скрипом отворилась, и перед ним появился, очевидно, Антон. Тот стоял как ужаленный, поражённый, совершенно не зная, что сказать. Он выглядел бледным, с кругами под глазами, явно плохо спал, плохо ел и находился в состоянии постоянного стресса.       Они стояли друг напротив друга, рассматривая друг друга так, будто увидели впервые, пытаясь запечатлеть каждую черту. Голубые глаза Антона смотрели на Рому пожирающе, и Рома тоже наслаждался этим моментом, впитывал его каждой клеточкой своей души. Белоснежные волосы Антона рассыпались по лицу, так же глупо пытаясь залезть в глаза, но этому мешали очки, сползшие на кончик носа. Он был в белой длинноватой футболке и чёрных шортах по самое колено — по-домашнему и замученно, как заяц, загнанный в угол. Его глаза беспокойно бегали.       Рома не выдержал стоять так, будто невидимая метель сзади пнула его в спину, и он, едва не споткнувшись, шагнул в дом. Рывком обнял Петрова двумя руками, прижимая к себе. Дыхание было сбитым, а глаза сами невольно заслезились, но Рома сдержал их, проглотив горечь. Антон, не обращая внимания на холод, исходивший от пришедшего друга и открытой двери, обнял Рому в ответ — так же крепко, будто в последний раз, уткнувшись ему в плечо. Он тоже скучал. И в этот момент, в тепле объятий, Рома осознал, насколько сильно он сам скучал по этой близости, по этому человеку. От чувств хотелось провалиться под землю — главное с Антоном. С Антоном, и чтобы тот никогда больше не уезжал. Никогда не бросал.

Пожалуйста, не бросай больше, прошу, не бросай.

      Антон, словно услышав эти невысказанные слова, стиснул объятия ещё крепче, выдохнул и показал всем своим видом, что не хочет отходить. И Рома тоже не хотел.       Но стоять так вечно, застыв в спасительных объятиях, было невозможно. Одновременно они отстранились друг от друга, и их взгляды вновь встретились. Глаза Антона слезились нещадно, слёзы стояли на подходе, готовые в любой момент пролиться. Рома был не лучше, чувствуя, как внутри всё сжимается от нахлынувших чувств, готовый разрыдаться в любой момент.       Лампа с кухни бросала на них слабый, тусклый свет, а волосы от порывов ветра из открытой двери, словно назло, не желали лежать ровно. Петров опустил голову и, обогнув Рому, поспешно закрыл дверь, чтобы холод больше не бил по ногам. Он повернулся снова, пытаясь найти нужные слова, но тщетно. Пятифан тоже пытался их подобрать, но сердце колотилось так бешено, что сбивало с любых мыслей. — Ты замёрз? — вдруг спросил Антон, его голос прозвучал удивительно мягко, аккуратно. Не могли же они так и стоять, не проронив ни слова. Голос Антона даже сломавшись, остался мягким и спокойным, приятным. — Уже… согрелся, — Рома пересилил себя, запнулся, но смог выдавить эти слова. Больше сказать он не мог.       Антон прошёл на кухню и потушил лампу, что стояла на столе — побитая, еле работающая, она всё же излучала тепло. Затем он взял Рому за руку, потянув его за собой наверх, в комнату. Рома не сопротивлялся. В этом действии он больше не видел ничего «пидорского» или неприемлемого. Он вообще не сможет больше увидеть ничего подобного в их взаимоотношениях. Все старые рамки и предрассудки рухнули под натиском пережитого.       Поднявшись в комнату, которая на удивление оказалась теплее остальных, Рома наконец додумался снять свою кожанку, скинув её на пол у стены. Петров прикрыл дверь, тихо, стараясь не дать ей скрипнуть и нарушить хрупкую атмосферу уюта, возникшую между ними. Пятифан сел на край кровати, которая всё же издала лёгкий скрип под его весом, но этот звук был едва слышен в общем напряжении. — Надолго ты? — спросил Рома, его голос был глухим, как будто он проглотил ком. Он заранее знал ответ, но отчаянно желал услышать его своими ушами, чтобы развеять последние сомнения и прогнать призраки надежды, которые ещё теплились внутри. — После похорон… Оли, — имя младшей сестры Антон произнёс тише всего, почти шёпотом, словно само упоминание её имени причиняло невыносимую боль, — мы навряд ли задержимся тут. Отец нашёл работу, мама тоже, им очень трудно после всего случившегося, они даже в этот момент не хотели сюда ехать. Они просто не смогли бы находиться в этом месте, дышать этим воздухом, зная, что здесь произошло.       Рома молча кивнул, его взгляд был устремлён в пол. Он прекрасно понимал их чувства. Будь он на их месте, он бы тоже не смел возвращаться в это проклятое место, где каждый угол хранил воспоминания о трагедии. Он сам отчаянно хотел сбежать отсюда, покинуть этот посёлок, который стал для него тюрьмой из страха и боли, но пока такой возможности не представлялось. В его душе что-то вспыхнуло — маленький огонёк надежды, смешанный с горечью, или, быть может, отчаяния от осознания неизбежности. Антон сел рядом, его взгляд был прикован к Роме. Он осторожно положил свою руку на плечо друга, пытаясь ободрить, хотя в этот момент ободрение требовалось им обоим в равной степени. Их молчание было наполнено невысказанными словами, общим горем и хрупкой надеждой на понимание.       Рома, не отрывая взгляда от пола, потянул свою руку к ладони Антона. Петров уже было подумал, что друг собирается убрать его руку с плеча, но Рома вместо этого осторожно взял его ладонь, сжав её. Антон и не был против; он почувствовал, что это прикосновение ему нужно так же сильно, как и Роме. В ответ он крепко сжал руку друга. Они оба остро ощутили, насколько сильно они нуждаются в этом простом физическом контакте, в этом тихом подтверждении присутствия друг друга. В их груди сердца стучали как бешеные, их колотящийся ритм был настолько громким, что, казалось, его можно было даже услышать в тишине комнаты, сливаясь в единый, тревожный пульс. — Как ты тут? — голос Антона прорвал тяжёлое молчание, и он смотрел Роме в глаза, когда тот повернулся на звук. В его голубых глазах читалось искреннее, но осторожное участие, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие, которое только начало восстанавливаться между ними. — Плохо, — выдохнул Пятифан, и в этом простом слове уместилось всё, что творилось в его жизни. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы вывалить на Антона всё то, что накопилось за долгое время, словно боясь, что слова могут прерваться. — Мама болеет, сильно, кажется, хуже прежнего. Бяша… он на поправку так и не идёт, всё так же потерян, словно в том моменте и застрял. А в прошлом году отец помер от передозировки, из-за чего нас ещё и проверяли тогда, как будто мы в чём-то виноваты были. И о тебе ни слуху, ни духу, будто ты испарился, — он выдал всё это на одном дыхании, почти с отвращением к самому себе, нехотя заваливать Антона своим «дерьмом», который и так, казалось, едва держался на плаву. — А ты как там? Как ты сам?       Антон сочувственно покивал, его взгляд скользил по бледнеющему лицу Ромы, и он прекрасно понимал, что сейчас поддержку он сможет оказать лишь своим присутствием. Слова казались недостаточными. — Никак, — честно ответил Антон, и его голос звучал так же тихо и надломленно, как и у Ромы. — Я дома, после лечебницы сижу, не выхожу никуда почти. Родители друг друга игнорируют, меня тоже, каждый в своей скорлупе. И о вас с Бяшей ничего неизвестно почти, только какие-то обрывочные слухи доходят.       Антон замолчал, медленно переваривая информацию Ромы, а Рома — его. Тишина, наступившая между ними, была густой и тяжёлой, пропитанной невысказанными страхами и осознанием того, насколько одиноки они были в своих. — Ром, я соскучился. Очень, — шепчет Антон, и, не выпуская Роминой руки, прислоняется лбом к его плечу. Рома, словно в ответ, находит успокоение в ответном жесте: он осторожно кладёт свободную руку Антону на макушку, поглаживая его белоснежные волосы, пытаясь без слов успокоить. Он уже всё показал. Его сердце забилось в унисон с Антоновым, и сдержать слёзы больше не было сил. Они потекли по щекам Ромы, разом смывая накопившуюся боль и страх. Только сейчас, рядом с Антоном, в этом проклятом доме, откуда так хотелось сбежать, он чувствовал себя в относительной безопасности. Дыра в душе, казалось, затянулась лишь на мгновение, но тут же стала кровоточить с новой силой, причиняя ужасную, невыносимую боль.       Петров медленно поднял голову, словно собираясь с мыслями. Их взгляды снова встретились, и Антон больше не смог сдерживать хлынувшие слёзы. Он почувствовал, как важен ему Рома сейчас, как важен этот хрупкий, но такой значимый момент. Как важно, что Рома, не раздумывая, прибежал к нему в такую метель, в одной кожанке, почти замёрзнув, что он не забыл о нём, что он нашёл его.       Всё произошло слишком быстро, слишком неожиданно.       Антон смотрел Роме прямо в глаза, искренне, открыто. Этот взгляд был другим — Рома видел это с абсолютной ясностью. В нём чувствовалось волнение, глубокая внутренняя борьба, словно Антон ещё раз взвешивал каждое решение. Но решимость победила.       Он осторожно потянул руку к ничего ещё не понимающему Роме и положил её на его щеку, стирая горячую дорожку слезы. Затем, придвинувшись, он поцеловал его. Плевать на всё. Плевать, насколько это правильно или нет, плевать, что будет дальше. Ведь другого счастья, кроме этих мгновений, им, казалось, больше не суждено испытать.       Их губы соприкоснулись, и мир вокруг словно перевернулся. Сердца забились с удвоенной силой, производя невообразимый кульбит, их оглушительные стуки казались единственным звуком во Вселенной. Ощущение невесомости охватило их, словно они оба оказались в безбрежном космосе, среди мерцающих звёзд, бесконечных вселенных и миров, где существовали только они двое. Рома не отстранился. Ни капли отвращения не возникло в его душе. Более того, он ответил на поцелуй, испытывая ту же пьянящую смесь отчаяния, нежности и обречённости, что и Антон. Хотелось, чтобы этот момент длился бесконечно, застыл во времени, миг, который нельзя прерывать. Чтобы не пришлось возвращаться в серую реальность, не пришлось снова уходить, оставляя частичку себя позади, не пришлось переживать мучительный страх вновь потерять друг друга в этом конченном мире. Они оба жаждали, чтобы быть рядом, неразлучно, всегда, найти в объятиях друг друга тот единственный островок покоя и безопасности, который казался таким хрупким, но таким необходимым.       Антон отстранился, его голубые глаза заметались по лицу Ромы, словно ища в нём ответы на все свои вопросы, на всю ту тяжесть, что давила на них обоих. Рома смотрел на него в ответ, губы его были слегка приоткрыты, дыхание — прерывистым, словно он всё ещё пытался осознать, что это реально. Затем, с неожиданной, но нежной решимостью, Рома осторожно разъединил их руки. В этот миг Антону показалось, что всё рухнуло. Сердце пронзило знакомым, леденящим страхом — вот сейчас Рома встанет, развернётся и уйдёт, оставит его снова одного, брошенным, словно все его прежние травмы ожили. Но вместо этого Рома двинулся ближе. Не произнеся ни слова, он двумя руками, мягко, но твёрдо, убрал влажные дорожки слёз с его щёк. Затем, ласково обхватив его лицо ладонями, он снова притянул Антона к себе. Он сказал всё без слов. Они сейчас и не нужны.        Рома не хотел говорить, как любит Антона, говорить слащавые речи, от которых будет только паршивей, ему хотелось показывать. Показывать поистине в последний раз.       Будучи совсем разбитыми, им хотелось сейчас просто насладиться друг другом. Не в смысле секса и интимной близости, а насладиться эмоционально. Поглотить все чувства, эмоции, даже если они отрицательные.       Руки сплелись, поцелуй разорвался, добавляя всё больше вопросов то ли друг к другу, то ли к самим себе. Роман снова обнял Петрова, но на этот раз объятие было другим — не отчаянным, а скорее словно они оба искали утешения и подтверждения того, что это всё ещё реально.       Не разрывая объятий, Антон потянул Рому на себя, чтобы прилечь. Рома повернулся на бок, притягивая Антона к себе, его рука нашла удобное место на талии «друга», прижимая его к своей груди. Антон уткнулся лицом в плечо Ромы, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, и чувствуя, как бешено бьётся сердце друга под его щекой. Он тихо вздохнул.       Рома гладил его по волосам, его прикосновения были мягкими, нежными, говорящими больше, чем любые слова. Они лежали так долго, обнявшись, в тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием и стуком их сердец, бьющихся в унисон. Тусклый свет лампы на столе создавал интимную атмосферу, делая этот момент ещё более драгоценным.

      Я верю, что нам нужно лишь время. Дай нам его, прошу. Дай нам этот шанс. Я готов перетерпеть всё — любую боль, любое расстояние, любое одиночество, что встанет между нами. Я готов ждать столько, сколько потребуется, лишь бы однажды мы снова встретились. Потому что твоё присутствие, каким бы ни было твоё состояние, — это мой единственный свет, моя единственная надежда, что осталась, чтобы снова быть беззаботным малым придурком, как раньше.

***

      В какой-то момент жизни мир становится ярче, и чувства вспыхивают так сильно, что кажется, будто раньше ты жил в черно-белом фильме. Например, когда впервые влюбляешься. Это как открыть в себе новую, неизведанную вселенную. Любое слово, взгляд или мелочь, связанные с этим человеком, становятся очень важными. Кажется, что вот оно — настоящее. Это мир, полный надежд и эмоций, где каждая клеточка тела радуется, когда этот человек рядом, или даже просто думает о тебе.       Но жизнь непредсказуема. Этот хрупкий мир может рухнуть в один миг. Тогда приходит боль. Это не только неприятное чувство, а что-то глубокое и сильное, как будто часть тебя уходит навсегда. Может быть, это нужно пережить? Как будто тебя сначала учат летать, а потом роняют, чтобы ты научился вставать сам. Страдания и расставания — это самые суровые, но и полезные учителя. Они заставляют искать что-то внутри себя, когда всё вокруг рушится.       Когда ты скучаешь по кому-то, это тоже что-то значит. Этот человек был важен, оставил след в твоей жизни. Пустота, которую он оставил, напоминает о том, что было, и о том, чего больше нет. Может быть, это способ понять себя? Через эти связи, их утрату и тоску ты узнаешь что-то новое о себе. Ты как будто собираешь пазл, где каждая потерянная деталь — это урок, а каждый оставшийся кусочек — это часть тебя, которая становится сильнее. Это как бродить по лабиринту своих чувств и находить что-то новое о себе на каждом шагу. И, наверное, так ты становишься собой — через радости и печали, первую любовь и первую боль.       Любовь не всегда приходит в момент, когда жизнь кажется идеальной. Она может возникнуть в самый неожиданный момент, даже когда нас окружает суета и мы заняты своими делами. Это нормально и правильно. Важно не то, когда это происходит, а то, что это происходит вообще.       Люди, которые могут по-настоящему тронуть нас, встречаются не так часто. Если упустить этот момент и не позволить себе испытать настоящие чувства, это будет большой утратой. Важно увидеть, почувствовать и позволить себе насладиться этим, пока оно рядом. Возможность прикоснуться к чему-то подлинному — это то, что действительно имеет значение.