enfants riches déprimés

***

      Пепел тлевшей сигареты падает в стаканчик из-под кофе Starbucks, а вслед за ним – и сама сигарета. Картон элегантным движением руки кидают точно в урну неподалеку, отчего тот отдает легким металлическим шумом. Дождь за пределами навеса бьется об брусчатку крупными каплями, пока длинные ноги, обтянутые джинсами-клеш, свисают с перила. В руках вибрирует телефон, а на экране тонкими ярко-белыми буквами высвечивается – «серёжа».       — Сука, ты где? — глаза безразлично оглядывают тусклую улицу.       — Уже подъезжаю, сорян, — в трубке раздается хриплый кашель.       — Я жду тебя больше получаса.       — Подождешь еще.       Звонок обрывается, на что Дима закатывает глаза. Заданная Дмитриевым тенденция на инфантильную непунктуальность в их кругу раздражала особенно. Он же никогда на возмущения не реагирует, лишь безразлично пожимает плечами, выдыхая дым любимых Marlboro Gold в опущенное окно, пока глаза были скрыты солнцезащитными очками. Впрочем, ничего не изменилось.       Прямо перед Димой останавливается черная идеально-вылизанная Mercedes-Benz SL65 AMG black series. Пафосно, свойственно Сереже.       Дима слезает с нагревшегося от его задницы мрамора, быстро открывая дверь и садясь на переднее пассажирское. Легким движением закидывает ногу на другую. В уши сразу бьет противный голос радиоведущей:       — Des précipitations sont attendues aujourd'hui sur l'ensemble du nord-ouest de la France, notamment à Paris. De fortes pluies sont prévues jusqu'à...       — Выключи нахуй, — вздыхает.       Сережа бесстрастно пожимает плечами, переключая радиостанцию. Теперь по салону авто раздается знакомая и популярная мелодия, вроде, Леди Гага, обычно встречающаяся в клубах в центре Парижа, где основной массой были московские туристы.       — Как съемки? — он поворачивает голову в сторону Ицкова, чуть наклоняя ее, отчего очки опустились прямо на кончик носа, и глядя прямо в чужие глаза.       — Как обычно, — теперь плечами пожимает Ицков, — все шмотки однотипные, ничего интересного.       — Пф, — Сережа оголяет верхний ряд зубов, — не новость. Поехали, мозги проветрим.       — Ладно.       Дима не спорит. Молча соглашается, отдавая себя на растерзание человеку слева от него. При всех прелестях его гадкой и разбалованной натуры он был весьма надежным приятелем, которому Дима мог довериться, и он доверялся раз за разом.       — А че ты звонил вчера, кстати? — не отвлекается от дороги, указательным пальцем отстукивая ритм играющей мелодии о руль.       — Хотел спросить, будешь ли сегодня.       — Не буду.       — Уже неактуально, спасибо, — закатывает глаза, опуская взгляд на свои туфли.       — Сорян, я с Эрикой был, — Сережа бросает взгляд на сидящего рядом полного безразличия Диму сквозь затемненные стекла. Интересно посмотреть на его реакцию.       — С Эрикой? — на лице феминном проскакивает удивление. Но отрешенности, конечно, больше.       — Ага.       — Дохуя вы вместе с ней время проводите, не находишь?       — Да нет, нормально, — он хмыкает.       — Ладно. Делай, че хочешь, — в голосе звучит нотка свойственных Диме манипуляций.       Все равно знает, что лучше Димы он не найдет. Не получит. Особенно, когда тонкое запястье, обрамленное белым золотом и камнями, касается ткани брюк, а пальцы легко расстегивают ширинку и пуговицу.       Стоит напомнить о своей исключительности, взяв в рот по самые гланды, показать, что золотого Диму Ицкова ни одна Эрика не переплюнет, чтобы закрепилось в памяти и каждый раз при разговоре с ней он вспоминал его влажные красноватые губы и втянутые румяные щеки.       — Тебя не волнует, что я за рулем?       — Нет.       Губы Ицкова растягиваются в легкой улыбке. Ярких эмоций не проявит никогда, даже с Дмитриевым. Будет предельно сдержан, ведь знает, как и в какой семье воспитан.       Даже в рот берет манерно – губы аккуратно растягиваются вокруг головки, а язык проходится по нижней части. Опускается чуть ниже, придерживая и поглаживая пальцами основание, пока губы немного сжимаются. Сереже кажется, словно тот совершенно беззубый – навык высшего уровня. А когда щеки втягиваются, по салону раздается Сережин тихий стон.       Длинные пальцы расслабленно держат руль, а взгляд мечется от дождливой дороги к светлой макушке меж своих разведенных бедер. Рискованно вот так спускать это Диме, ведь одно невнимательное движение – и риск попасть в аварию вырастет в геометрической прогрессии.       Сережа не сдерживается, расслабленно и тихо, несмотря на их положение, постанывая. Словно губы Димы не растягивались у основания твердого члена, язык не проходился по всей длине, пока слюна стекала вниз на яйца, а ниже – на приспущенное не до конца брендовое белье. Вновь он в излюбленной и исключительно Диминой манере втягивает щеки, спустя пару секунд выпуская член изо рта.       Губы совсем как шлюха облизывает, поднимая непричастный взгляд на Дмитриева.       — Ne te laisse pas distraire, cher, — он поощрительно улыбается, и Диме кажется, что даже сквозь темные очки он видит самодовольный блеск в его глазах, — у тебя неплохо получается.       И Дима знает, что «неплохо» от Сережи – это двадцать с плюсом. Это выдающийся результат, заставляющий его пресс судорожно напрягаться, а стоны срываться с губ чаще положенного. И Диме нравится, приятно слышать их над головой, и он опускается вниз обратно, обводя точным движением языка головку и беря половину от всей длины.       Прикрывает глаза и отдается делу с головой, демонстрируя свой талант в полной мере. Дима Ицков – ученик крайне способный, с умелыми руками и хорошими манерами. Потому когда чувствует горьковато-соленую сперму на языке он все проглатывает, вылизывая член до талого.       С шумным вздохом выпрямляется в спине, принимая прежнюю позу, словно он не сосал с упоением член минуту назад. Опять сидит аристократично, смотрит в боковое окно, чуть укладку поправляет. Спасибо Сереже за сострадание к его волосам, ведь ладонью он так их и не коснулся – а, может, просто не хотел отвлекаться от дороги.

***

      Какая-то русская девушка прижимается к нему, двигаясь в такт музыке. Ее бедра настойчиво трутся об Димины, пока она сама старательно строит ему глазки в надежде на продолжение вечера. Что она вообще здесь забыла?       — Ты мне кого-то напоминаешь, — до ушей доходит крикливый женский голосок.       — Тебе кажется, — Дима безучастно обводит взглядом пьяную толпу.       На девушку взгляд не опускает, а держит его прямо, словно игнорирует ее существование.       — Нет, ну подожди, — она думает, что принимает правила игры, которой на деле нет. Настрой у нее игривый, и сама она гиперактивная слишком, надоедливая, — у тебя глаза прям один в один.. Не могу вспомнить имя. Но ты ее знаешь!       — О, ну конечно.       Его губ касается снисходительная улыбка, демонстрирующая полную скуку и незаинтересованность происходящим. Каким будет продолжение он уже знает наперед, потому оставляет девушку потерянной, уходя с танцпола.       Где там этот черноволосый долбоеб, желавший проветрить мозги?       Дима оставляет вопрос открытым, написав короткое смс Сереже – «где ты?». Ожидание будет долгим, он это знает, поэтому садится за барную стойку. Смотрит на давно знакомого бармена, что протирал бокал, и вежливо ему улыбается:       — Bonsoir, Paul, comme d’habitude.       — Bien sûr.       Перед ним почти сразу ставят стакан с виски и тремя кубиками льда, на что Ицков кивает, выражая благодарность. Делает глоток и выдыхает, достает из кармана джинс белый iPhone 4, проверяя, не ответил ли Сережа – и, о чудо, ответил. серёжа я на улице курю       Он хмыкает, делая еще глоток алкоголя и поднимается.       — Mettez ça sur mon compte, s’il vous plaît.       И выходит из душного помещения, полного танцующими телами, любопытно глазеющими на него.       — Охуенно ты придумал мозги проветрить, — Дима хмыкает, становясь рядом с Сережей. Облокачивается о стену спиной, ноги скрещивая.       — Выпить надо просто, — улыбается.       — Не помогло.       — Знаешь, если ты так нуждаешься в моей компании, стоит просто попросить, — Дмитриев тушит сигарету об каблук, окурок небрежно кидая в урну.       — Рад, что мы с тобой настолько близки, что ты начал читать мои мысли.       — Значит, нуждаешься?       — Значит, что ты дохуя о себе возомнил.       — Значит, нуждаешься.       Дима пожимает плечами, устало выдыхая. Сережины выебоны достали, а высокомерие достигло невероятных высот. А главное в этом всем, что на публике он глазенки свои голубые невинно состроит, девочкам, проходящим мимо, улыбнется, и будет выглядеть, как ангел. Терпеть Сережины выебоны – привилегия исключительно Димина.       Поэтому, соответственно главной терпиле Парижа, когда на своих искусанных губах чувствует чужие не сопротивляется. Рот приоткрывает, впуская чужой язык и шумно выдыхает через нос, когда пальцы, обрамленные множеством колец, касаются нежной кожи шеи, сжимая ее. На поцелуй отвечает, и Сережа видит, как его длинные ресницы дрожат, а глаза, скрытые тонкой кожей век, закатываются.       — Тебя возбуждает удушение? — голос насмешливый.       Лучшим решением для себя он находит промолчать, открывая глаза и глядя на Сережу сверху-вниз. В голове приятно оседает мысль, что хоть так, благодаря обуви, он выше Дмитриева. Жаль только, что не в моральном плане.       Жаль, что в их отношениях власть по умолчанию всецело и без остатка отдавалась не Диме, а разбалованной высокомерной суке. Приходилось принимать от него все, без возможности отказаться – и даже сейчас, обязан принять все, чем царская натура соизволит поделиться.       — Насколько же ты охуевший, — Дима смотрит в голубые глаза напротив.       — А ты – нет?       — Не в такой степени.       У Сережи глаза от такого наглого пиздежа закатываются, а рука на чужой шее сжимается сильнее.       — Мы оба знаем, что это не так, — горячий шепот касается уха, пока пальцы аккуратно заправляют прядь светлых волос за него.       Сразу после отстраняется и очки обратно надевает, молча идя в сторону машины. Диму не спрашивает, заранее знает, что он пойдет следом и сядет рядом. И так и происходит, когда он на пассажирское присаживается, открывая в телефоне фронтальную камеру и осматривая свое отражение. В салоне тихо, поэтому слышится пару щелчков камеры, когда Ицков чуть губы дует, а глаза немного сощуривает.       Машина трогается с места, а Сережа поворачивает голову, любуясь картиной возле себя и чуть улыбается уголком губ, взгляд возвращая прямо, на дорогу.

***

      На столике в неаккуратной стопке лежат несколько журналов. Рядом сидит уже пьяный Ицков, раскинувшийся на кожаном диване. Голова откинута назад, глаза закрыты, а грудь ритмично то поднимается, то опускается.       Взгляд цепляется за стопку, пальцами подцепляет самый верхний журнал, обложку рассматривает. Дима на глянце выглядит органично и сексуально. На невинно-ангельском лице легкий прищур, глаза подведены ярко-черным цветом, нижнюю губу прикусил. Сережа невольно и сам свою кусает, жадным взглядом рассматривая фотографию. Смотрит на Диму рядом, а рядом он совсем не такой, как на бумаге – въебанный и нежный.       — У тебя остались шмотки эти? — Сережа протягивает издание Диме.       Он открывает глаза, брови аккуратные чуть хмурит, рассматривая себя же.       — Наверное.       — Надень.       — Зачем?       — Надень.       Спорить смысла нет. Особенно, когда тот пьяный. Поэтому поднимается, скрываясь в длинном неосвещенном коридоре. Идет лениво, не испытывая сильной тяги к поискам вещей среди тысячи таких же.       А длинные пальцы листают страницы, пока глаза смотрят. Картинка красивая, Дима на ней тоже. Но еще красивее, когда он предстает перед ним прямо тут в тех же шмотках, что и на обложке глянца – ебучие скинни и гусарский жакет на голое тело.       — Пройдись.       Дима молча ведется на все просьбы, где-то в глубине души чувствуя себя грязной шлюхой. Шаг небольшой и медленный, дает Сереже полюбоваться показом для единственного зрителя.       — Охуенно выглядишь, — он пьяно улыбается, колени чуть разводя шире и по одной ноге хлопая, мол, присаживайтесь, мисс.       Ицков садится послушно, все еще хмуря брови и глядя в лицо напротив:       — Я так заебался терпеть твои вечные выебоны, ты себе представить не можешь, — склоняется над Сережиным лицом, устало выдыхает.       — Но почему-то продолжаешь терпеть, — удовлетворенная улыбка касается пухлых губ, — может, потому что любишь, м?       Палец аккуратно подцепляет чужой подбородок.       — Не разбрасывайся такими громкими словами, — Дима хмыкает и рассматривает голубую радужку глаз.       — Могу шепотом.       Глаза зеленые закатываются, и голову он в итоге отворачивает в сторону. Разговоры под градусом для них никогда ничем хорошим не заканчиваются.       — Лучше принеси еще, будь другом.       — Другом?       — Прекрати придираться к словам.       Дима знает, что не прекратит. Но все же наивно просит, поднимаясь с Сережиного колена и идя к окну. За ним – ночной Париж, шум иномарок и счастливые крики пьяных беззаботных туристов. Губы от этой картины невольно поджимаются, а на душе тяжесть прохладная, даже бесчисленные брендовые шмотки не согревают.       — Сегодня ты самая грустная сука.       — Что?       — Что? — Сережа выгибает бровь, в руках держа бутылку Dom Pérignon.       Раздается лишь усталый Димин вздох. Глаза направлены куда-то в пустоту, а губы все еще немного поджаты в напряжении.       — Знаешь, иногда бывает накатывает, — он хмыкает, забирая с чужих рук бутылку и открывает ее, делая глоток с горла, — так заебало.       — У тебя лицо всегда такое, — Сережа подходит ближе, становится напротив и смотрит в чужое лицо, — будто тебе всегда похуй.       — Так легче, — он плечами поджимает, отдавая шампанское обратно в руки Дмитриеву, а сам садится обратно на диван. Прошлая пара бокалов уже начала отпускать, в глазах картинка яснеет, но тело все так же расслабленно.       Он об спинку дивана облокачивается, взглядом обводя комнату: основной свет выключен, все углы особенно темные, ведь свет торшера до них не достает, а окна открыты нараспашку. Дует слабый летний ветер, занавески немного развиваются от него, за что взгляд зеленых глаз цепляется.       — Стоило бы привыкнуть, — плечи соприкасаются друг с другом, а кончики пальцев вновь в излюбленной манере касаются подбородка, поворачивая лицо к себе.       Диму затягивает в непривычно-нежный поцелуй, губами лаская его, а руками и вовсе притягивает к себе. Надеется тем самым успокоить его, чтобы не загонялся еще больше. Усаживает на свои колени опять и от губ отстраняется, выдыхая и рассматривая его перед собой.       Диме хочется спросить, не надоело ли Сереже юзать его, как шлюху. И почти что спрашивает, но останавливает себя вовремя, понимая, что очередная беседа на тему их отношений ничего не поменяет. Хотя мысль закрадывается, что все происходящее – крайне странно, ведь руки его лежат на талии Ицкова, и смотрит весь вечер он на него, хотя говорил своей Эрике «люблю» еще утром.       Но привычно задвигает это все в дальний ящик, желая думать только о голубых глазах перед собой. Даже хочется забыть о Сережиной натуре высокомерной суки, особенно когда пальцы его давят нежно на низ живота, выбивая стоны и реакцию. Тоже, наверное, чтобы потешить свое эго. Но Дима и это спускает ему с рук.

***

      Руки сложены на груди, а глаза направлены прямо. Взгляд задумчивый, брови немного нахмурены. В машине тихо играет радио, и Сережа уже хочет его выключить нахуй, но отвлекается, когда на пассажирское присаживается Эрика. В нос сразу бьет резкий запах ее духов, и реакцию свою он не сдерживает, демонстративно морщась.       — Че за хуйней ты надушилась?       Она сама хмурится, не ожидая такого резкого ответа от некогда нежного Сережи. И не важно, что нежность была наигранной – ей об этом знать не обязательно, раз уж не догадалась сама.       — Это мои любимые духи, — разозлилась явно.       — Хуевый вкус у тебя.       Диалог заканчивается, когда Дмитриев заводит машину. Если плохое настроение у него, значит, плохим оно будет и у всех вокруг. Особенно, если плохое оно из-за Эрики. Почему-то именно сейчас она раздражала одним своим присутствием. Кидает взгляд в ее сторону, и проскальзывает мысль, что выглядит она на этом месте как-то неправильно. Ноги у нее не так аккуратно выглядят, когда она их закидывает друг на друга, запястья совсем не такие, как нужно, форма ногтей некрасивая. Духи ужасные, волосы слишком длинные, глаза слишком темные. Все слишком плохо.       Хочется на ее месте видеть Диму, у которого на лице полное безразличие, зато глаза зеленые красиво блестят в свете вечернего солнца в рестике где-то в тихом центре Парижа, форма ногтей у него аккуратная, запястья красивые, и именно его руки хочется видеть на своем члене, как тогда, на этом же месте.       И терпеть этот пиздец он не собирается.       — Слушай, давай в следующий раз как-нибудь, — он взгляд переводит на Эрику, сводя брови к переносице, намекая, что варианта отказа нет. Только немое подчинение. Сейчас, правда, оно его совершенно не заводит, как обычно это происходит с Димой.       — Следующего раза не будет, — хлопает дверью.       Спасибо, что очередная проблема решилась сама. Могла бы правда дверью не хлопать.       Теперь остается только осмыслить произошедшее и набрать Ицкову, приехать с бутылочкой к нему и порадовать. Может он, все таки, единственный, с кем Сереже стоило бы быть по-нежнее?

***

      Димины стоны раздаются эхом по спальне, наверняка их слышно и на улице, но Сереже похуй. Похуй, ведь до этих стонов Диму доводит именно он, вбиваясь в него грубо ритмичными толчками сзади, придерживая руками за талию и бедро. Оба стоят на коленях и Дима, потерянный в продолжительном удовольствии, откидывается назад на чужой торс, затылком прижимаясь к плечу. Над ухом раздается тяжелое дыхание и тихие, хриплые стоны.       Член входит глубоко, бедра бьются об ягодицы, а на шее тонкой расцветают багровыми оттенками следы от зубов. Коленки уже трясутся, а горло саднит – кончить хочется до невозможного, и Дима позорно хныкать начинает.       — Дай мне кончить, блять, — глаза зажмуривает, тяжело дыша.       — D'accord, mon cher, — горячий шепот касается уха, зубы аккуратно прикусывает мочку.       Ладонь спускается по животу неспеша, на секунду сжимая основание члена. Сразу слышит характерное хныканье и улыбается уголками губ, все же рвано проводя рукой по всей длине. Параллельно не прекращает сильных движений бедрами и с последним толчком кончает глубоко внутрь, протяжно простонав в плечо Диме, когда тот начал судорожно сжиматься в последствии собственного оргазма.       Невыносимо.

***

Maybe, in another life we're just two nepo babies born in Paris?