Я твой фанат

— Какого хрена?! — вырвалось у Джисона тихим, сдавленным шепотом. Он медленно повернул голову, пытаясь осмыслить происходящее. Одну секунду назад его пальцы сжимали холодную дверцу собственного холодильника, а теперь он стоял на чужой, сияющей чистотой кухне. Воздух в которой пах незнакомым освежителем, а не привычной смесью кофе и еды навынос. Разум отказывался верить. Механически поднеся бутылку к губам, он сделал глоток. Ледяная вода обожгла горло, подтверждая реальность ощущений. «Значит, не сплю.» Он снова открыл и закрыл холодильник, надеясь увидеть знакомые полки со своими полупустыми соусами. Бесполезно. Перед ним по-прежнему была аккуратная стопка пудингов и упаковки с овощами. — Ладно, — прошептал он себе, пытаясь заглушить нарастающую панику. — Допустим, это галлюцинация от переутомления. Сейчас прилягу, и всё пройдет. Но из глубины квартиры доносился приглушенный шум — тихие щелчки, будто от клавиатуры, и неразборчивая речь из колонок. Джисон осторожно двинулся на звук, крадучись, как на сцене во время сложного вступления. Пол был холодным даже сквозь носки. Остановившись перед закрытой дверью, он сделал еще один глубокий глоток, пытаясь смочить пересохшее горло. В памяти всплыл смутный, почти стершийся сон из детства, но его нынешняя жизнь с восемнадцатичасовыми рабочими днями не оставляла места даже для сновидений. Он повернул ручку и легонько толкнул дверь ладонью. Свет от настольной лампы был приглушенным, но после темноты кухни глаза заслезились. Когда зрение адаптировалось, он увидел: стены, с пола до потолка, были плотно завешаны плакатами. И не просто плакатами. Повсюду смотрело его собственное лицо — со сцены, с фотосессий, из клипов. От этого зрелища по спине пробежали мурашки. Резкий шорох слева заставил его вздрогнуть и отпрыгнуть к косяку. На краю кровати сидел парень лет двадцати, уставившись на него огромными глазами. На полу валялся ноутбук, с колонок лилась песня. Его песня. Парень, похоже, только что вскочил, и теперь его рука с зажатыми в ней штанами замерла в воздухе. — Хан… Джисон? — голос незнакомца сорвался на визгливый шепот. Он попытался встать, но нога запуталась в штанине, и он тяжело рухнул на пол, ударившись локтем. — Ай! Черт… Инстинкт, выработанный годами встреч с фанатами, сработал быстрее мысли. Тело само рванулось назад, в безопасность, к точке «старта». Холодильник. Надо открыть холодильник. Он влетел на кухню, изо всех сил дернул на себя ручку морозильной камеры, потом — основной. За дверцами по-прежнему красовались чужие продукты. Осознание, что это не сон, а что-то необъяснимое и пугающее, накрыло его волной тошноты. — Хан Джисон? Это правда ты? Что ты здесь делаешь? Я сплю? Это розыгрыш? — Парень влетел на кухню, запинаясь на каждом слове. Он стоял, прижимая руку к ушибленному локтю, а глаза его бегали по Джисону, будто пытаясь сканировать и найти подвох. — Я… я твой фанат. Очень давно. Но как… как ты попал сюда? Последняя фраза, произнесенная с искренним, почти детским недоумением, не успокоила, а лишь сильнее напугала Джисона. Он рванулся прочь, ловко увернувшись от протянутой руки парня, и бросился к входной двери. К счастью, замок был простой. Рывок — и он выскочил на темную лестничную клетку. — Нет, нет, нет, нет, — бормотал он, спускаясь по пролетам, не разбирая дороги. Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда он выбежал на пустынную улицу незнакомого района. Он тяжело дышал, все еще сжимая в потной ладони бутылку. Телефон. Нужно вызвать помощь. Он лихорадочно обыскал карманы спортивных штанов — ключи, наушники, но телефона не было. Остались только смарт-часы. Дрожащими пальцами он набрал номер менеджера. — Хён… это я, — его голос прозвучал хрипло и отрывисто, когда на том конце наконец-то ответили. — Забери меня. Срочно. Я не знаю, где я… Вышлю тебе геолокацию с часов. Да, сейчас. Прошу. Три часа он просидел на жестком пластиковом стуле в крошечном круглосуточном магазине в пяти километрах от того места, уставившись в стену и вздрагивая от каждого звонка входящего уведомления на часах. Когда знакомый черный внедорожник наконец резко остановился у обочины, Джисон вскочил так быстро, что едва не опрокинул стул. — Джисон! Ёб… Ты в порядке? Что случилось? — Менеджер, Ли Хёк, выглядел почти так же измотанно, как и он сам. — Просто вези, хён. Быстрее, пожалуйста, — Джисон повалился на сиденье, пристегнулся и тут же съехал ниже, украдкой поглядывая в окно. Сердце все еще бешено колотилось. — Ладно. Но ты понимаешь, что компания будет в ярости? А Чан… Чан чуть не разнёс общежитие. Ты хоть помнишь, что утром у вас эфир на радио? — Помню, — сквозь зубы пробурчал Джисон, закрывая глаза. — Поэтому я и вызвал тебя, а не такси. Просто давай уже отсюда.

***

— И ты хочешь, чтобы мы в это поверили? — Чанбин откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Выступление прошло на автопилоте, и теперь, по дороге в агентство, Джисон, срывающимся от нервного смеха голосом, выложил историю ночи. — Да зачем мне про такое врать? — Джисон провел рукой по лицу. — Придумай это, если сможешь. Мне что, не хватает других проблем? — Джи, — Чан, обычно самый эмоциональный, на этот раз говорил с непривычной, леденящей спокойностью, не отрывая взгляда от телефона. — Может, просто признаешься, что с кем-то переспал? Мы же взрослые люди, ничего страшного. В первый раз, что ли? — Да ни с кем я не спал! — взорвался Джисон, резко обернувшись к нему. — Я знаю, как это звучит! Но это правда! На стенах были мои плакаты. Парень назвал меня по имени. Чан наконец поднял на него глаза, в его взгляде читалась усталость и капля сомнения. — Хорошо. Покажешь нам эту… дверь в Нарнию через холодильник, когда приедем. Окей? — Ага, — фыркнул Чанбин, прикрывая глаза. — Только помолчи уже, а то наш дорогой Чан-хён не давал мне спать всю ночь, выспрашивая, где ты пропадаешь, словно я твой личный GPS. День растянулся в бесконечную череду брифингов, репетиций и съемок. Мысли Джисона то и дело возвращались к холодной чужой кухне и лихорадочному блеску в глазах того парня. Наконец, измотанные, они вернулись в общежитие. Едва скинув обувь, Джисон схватил Чана за рукав и потянул за собой на кухню, игнорируя недовольный ворчливый окрик. Чанбин поплелся следом с театрально-страдальческим видом. — Вот. Смотрите внимательно, — голос Джисона звучал слишком громко в ночной тишине. Он зажмурился, глубоко вдохнул и рывком открыл дверцу холодильника. Внутри мирно лежали их запасы: напитки, контейнеры с едой, купленной менеджером. Он захлопнул дверцу, снова открыл. Ничего не изменилось. — Вау. Эпично. Наш Джисон официально сошел с ума, — саркастично похлопал в ладоши Чанбин. — Я пошел спать. Разбуди, если он начнет делать шапочку из фольги, — бросил он Чану и скрылся в коридоре. — Джисон, эй, Джи, — Чан осторожно положил руку ему на плечо. Тот, не обращая внимания, снова и снова открывал и закрывал холодильник, как будто от этого зависела его жизнь. — Джисон, хватит! Прекрати, это уже пугает. Движения Джисона замерли. Он медленно выдохнул, выпуская воздух, которого, казалось, не хватало все эти часы. — Всё. Всё хорошо. Да. Хо-ро-шо, — произнес он отреченно, больше себе, чем Чану. — Спокойной ночи, хён. И, не глядя ни на кого, он побрел в сторону ванной, оставляя Чана одного на кухне с чувством непонятной, щемящей тревоги.

***

Три недели. За это время острые границы того случая стерлись, превратившись в смутное, почти нереальное воспоминание. Джисон успокоился. Если сравнивать с первыми днями, когда он метался по кухне, боялся холодильника как огня и вздрагивал от каждого скрипа, доводя до белого каления Чанбина и Чана, — сейчас он был образцом равновесия. Пусть и шаткого. В конце концов, он склонился к самой логичной версии: чудовищное переутомление плюс лунатизм. Мозг, перегруженный подготовкой к камбеку, выдал невероятно реалистичный кошмар. Так было проще. Так можно было жить дальше, не сходя с ума. Главным теперь был предстоящий фанмитинг. Группа 3racha, трио реперов с грубоватым саундом и откровенными текстами, не была сверхпопулярна у массовой публики, но имела преданную, хоть и не самую многочисленную, фанбазу. Состояла она в основном из девушек. Парни, конечно, тоже приходили — скорее на концерты, оценить музыку и технику. А вот наблюдать за тем, как трое взрослых мужчин корчат на сцене милые рожицы и разыгрывают слащавые сценки для фанаток, — зрелище на любителя. Сам Джисон точно бы на такое не пошел. Последняя генеральная репетиция подходила к концу. Воздух в зале был густым от пота и напряжения. Отработали все, включая дурацкие «фансервисные» моменты, от которых у Джисона сводило скулы от натянутой улыбки. — Последний раз — Runner’s High, и свободны! — прокричал хореограф. — Я пропущу, — хрипло сказал Джисон, вытирая лицо полотенцем. — Мы играем ее шесть лет, слова не забуду. Мне нужно пять минут тишины. Не дожидаясь ответа, он побрел в гримерку. Дверь захлопнулась, отсекая шум. Тишина оглушила. Он скинул промокшую насквозь футболку, швырнул ее в угол и тяжело рухнул на диван. До начала фанмитинга оставалось часов пять. Пять часов, чтобы прийти в себя. Выспаться. С тихим стоном он запрокинул голову на мягкую спинку, закрыл глаза. Веки были тяжелыми, как свинец. Но погрузиться в сон мешал назойливый, ритмичный звук. Что-то булькающее и хлюпающее, совсем рядом. Кондиционер? Нет, ближе. Раздражающий фоновый шум, который не дает расслабиться. Джисон, не открывая глаз, сморщился. — Да как можно так шуметь, де… — начал он сквозь зубы, с раздражением подаваясь вперед, чтобы найти источник звука. И открыл глаза. Перед ним была не стена гримерки, а спинка компьютерного кресла из темной кожи. И затылок. Незнакомый затылок. В ушах, уже по-настоящему, булькал звук из наушников. Ледяная волна прокатилась по коже, сменившись адским жаром паники. Нет. Не может быть. Не снова. В следующую секунду обладатель затылка, будто почувствовав на себе взгляд, резко обернулся. Глаза — круглые, как у испуганного оленя в свете фар. Рот приоткрылся в немом вопле. Это был тот самый парень. — НЕТ! Только блять не снова! — закричал Джисон, соскакивая с дивана и вылетая из комнаты. Он промчался по уже знакомой, тесной прихожей на кухню. Рука сама потянулась к ручке холодильника, но он замер. Стой. В прошлый раз точкой входа был холодильник. А в этот раз? Диван. Я просто закрыл глаза. Значит, нет никакого правила, никакого «портала». Это происходит когда угодно и как угодно. От этой мысли стало еще страшнее. Холодный воздух квартиры заставил его поежиться — он был тут ровно в том, в чем сидел в гримерке: в спортивных штанах, кроссовках и с голым торсом. За его спиной послышался топот. — Хан! Джисон! — Парень влетел на кухню, его дыхание сбилось. — Это… это снова ты? Но как? Я думал, мне тогда почудилось, или я с ума сошел… Это точно ты? Парень, забыв про всякие границы, приблизился и протянул руку, его пальцы потянулись к оголенному предплечью Джисона, как будто чтобы проверить, призрак ли перед ним. Это движение, это вторжение в личное пространство в такой немыслимой ситуации, стало последней каплей. Сознание Джисона, и без того перегруженное ужасом, отключилось. Сработал чистый инстинкт самосохранения. Он резко занес руку и со всей силы, без всякого замаха, двинул кулаком в сторону приближающегося лица. Тот даже не успел вскрикнуть, только коротко ахнул и рухнул на пол, прижав ладонь к щеке, которая уже начинала расплываться сине-красной гематоме. «Черт, черт, черт!» — метались в голове Джисона мысли. Он стоял над распластавшимся на полу парнем, его собственные костяшки горели. Он рванул обратно в комнату, схватил первую попавшуюся вещь с кресла — мятая черная футболка с принтом, его же собственная дурацкая фотография с надутыми щеками. От одной мысли надеть это его передернуло от отвращения, но выбирать не приходилось. Он натянул футболку, нащупал в кармане штанов (о, чудо!) свой телефон и выбежал из квартиры, не оглядываясь. На бегу вызывая такси.

***

Следующие три часа стали адом. Сначала — бесконечные звонки от взбешенного менеджера. Потом — попытка что-то объяснить по телефону Чану, которая провалилась с треском, утонув в его неверии и сарказме. Затем — встреча с разъяренным стаффом у служебного входа зала, где уже толпились сотни фанаток. Его почти втолкнули внутрь под недовольный гул охраны. В гримерке царила ледяная тишина. Чанбин, уже в сценическом образе, мрачно смотрел в зеркало. Чан ждал его, прислонившись к столешнице. — Ну что, Джи, — начал Чан без предисловий, и его голос был тихим и опасным. — Давай честно. Ты окончательно ёбнулся? Или у тебя есть другое объяснение, почему ты сорвал последнюю репетицию и исчез на полдня перед самым выступлением? — Я тебе говорил! — голос Джисона сорвался. Он все еще чувствовал на своих пальцах то тупое, болезненное прикосновение с чужой скулой. — Я сел отдохнуть в гримерке, закрыл глаза, а открыл их в квартире того парня! Того самого! И он… он меня трогал! Я ударил его и сбежал! — О боже, — с театральным вздохом провел рукой по лицу Чанбин. — Слушай, если тебе не хватает секса, можно было просто сказать. Мы бы тебя прикрыли. Но врать про какого-то сталкера-телепортёра… — Да не врал я! — Джисон почти завыл от бессилия. — И зачем было так торопиться? — встрял Чанбин, с раздражением поправляя кепку. — После митинга мог бы кого-нибудь найти. Я понимаю, нервы, давление… особенно у тебя. — Особенно у меня? — Джисон резко обернулся к нему. — Что это, блять, значит? Говори. — Ничего, — отрезал Чан, пресекая спор. — Всё обсудим после. А сейчас иди, приведи себя в порядок. И сними эту мерзость. — Он брезгливо указал на футболку с нелепым принтом. Фанмитинг начался в кромешном аду внутреннего стресса. Перед выходом он успел выслушать всё: от угроз агентства до разочарованного взгляда звукорежиссера. Но стоило выйти на сцену, под оглушительный визг зала, как включился автопилот. Улыбка. Кивки. Шутки. Он пел, читал свой текст, смеялся над шутками Чана, бросал в толпу заранее заготовленные взгляды. Это была изматывающая пытка, где каждую секунду он чувствовал, как трещина внутри него расширяется. И тогда он его увидел. В третьем ряду, чуть левее центра. Парень. В толпе ярко одетых, кричащих девушек он выделялся, как инородное тело. Темная худи, капюшон не надет, но лицо будто в тени. И на этой бледной коже — яркий, сине-багровый фингал, четко отпечатавшийся на скуле. Взгляд их встретился. У парня не было безумного восторга, как в той квартире. Было что-то другое. Напряженное, выжидающее. И понимающее. Он знает. Знает, что Джисон тоже его видит и узнает. Джисон на секунду забыл текст. Его голос дрогнул, сорвался на полуслове. Он судорожно сглотнул, пытаясь поймать ритм, который ускользал вместе с остатками самообладания. Улыбка стала деревянной, глаза бегали по залу, избегая одного-единственного пятна в третьем ряду. Но он чувствовал тот взгляд на себе. Пристальный, неотрывный.

***

Фанмитинг, к счастью, закончился без видимых происшествий. Если не считать темной дыры паники, которая теперь постоянно жила под ребрами у Джисона. Он научился искусству избирательного зрения: его взгляд скользил по восторженным лицам, но тщательно избегал одного сектора — третьего ряда, левее центра. Там была тень, от которой стыла кровь. Однако то самое минутное помешательство, когда он забыл текст, замер с открытым ртом и уставился в толпу, заметили все. Особенно Чан. Именно поэтому сейчас Джисон сидел в ультрасовременном, стерильном кабинете с панорамными окнами и тихим гулом вентиляции. Психотерапевт от агентства, женщина с мягким голосом и непроницаемым взглядом, вела беседу о стрессе, выгорании и важности здорового сна. Джисон говорил то, что от него ждали: «Да, нагрузки большие», «Да, спать хочется», «Нет, галлюцинаций не было». Он называл это «протоколом выживания». Лгать было легче, чем пытаться объяснить правду. Второй сеанс случился спустя неделю. Сразу после инцидента с Чанбином. Тот вышел из ванной в облаке пара, завернутый в полотенце, и в полумраке коридора Джисон, возвращавшийся с ночной пробежки (которая стала навязчивой потребностью), увидел не родное лицо, а лишь внезапное движение в личном пространстве. Сработал животный инстинкт — он рванулся в сторону, приняв оборонительную стойку, прежде чем мозг успел опознать соседа. Испуг в глазах Чанбина был красноречивее любых слов. Третий визит к терапевту состоялся после того, как Чан нашел его в пять утра на кухне. Джисон не спал всю ночь. Он ходил кругами, останавливался перед холодильником, вел тихий, бессвязный диалог — то ли с самим собой, то ли с бездушной техникой, то ли с призраком того парня, в существование которого, кроме него, не верил никто. «Что ему нужно? Почему я? Это когда-нибудь кончится?» — бормотал он, стирая ладонью иней с дверцы. Чан тогда не стал ругаться. Он просто молча поставил перед ним чашку горячего чая, и в этом молчании было больше беспокойства, чем во всех предыдущих криках. После пятого похода к психотерапевту, в приемной которого он уже узнавал узор на ковре, Джисон принял решение. Сидеть сложа руки было нельзя. В сети начали всплывать тревожные статьи: «Хан Джисон: признаки эмоционального истощения», «Защитим нашего репера!». Фанаты запустили флешмоб с хештегом #WeLoveYouJOne. Эта любовь давила на него тяжелее любой критики. Агентство начало нервно поглядывать в его сторону — камбек был на носу, и «нестабильный» артист им был не нужен. — Хватит, — сказал он себе, глядя в зеркало в своей комнате. Там отражался человек с тенью под глазами и слишком напряженными скулами. — Надо взять себя в руки. Просто делать вид, что все хорошо. Доказать правду все равно не смогу. А телепортаций… их же не было уже три недели. Может, и правда это был сбой. Глюк. Нервы. С этой мыслью, похожей больше на мантру или заклинание, он лег спать. Предварительно зашторив окна, включив ночник и оставив дверь в комнату открытой — чтобы слышать привычные звуки спящего общежития. Он даже сходил в спортзал днем, пытаясь вернуть телу усталость, которая гарантировала бы сон без сновидений. И сон пришел. Глубокий, беспробудный, без каких-либо булькающих звуков или чувства падения. Проснулся он от незнакомого запаха. Не пыли, не кофе из кухни, а чего-то сладковатого — ароматическая свеча или кондиционер для белья. И от того, что матрас был слишком мягким, а простыня — с высоким содержанием полиэстера, неприятно скользким на ощупь. Сердце, прежде чем он успел открыть глаза, упало куда-то в пятки, провалившись в бездну уже знакомого, леденящего ужаса. Он медленно, будто боясь раздавить хрустальный шар реальности, приподнял веки. С потолка на него смотрел он же, но семнадцатилетний, с дерзкой улыбкой на плакате. Стена напротив была целиком завешана коллажами из его фотографий, вырезок из журналов, распечатанных скриншотов из инстаграма. Полки ломились от альбомов, мерча и каких-то аккуратно расставленных фигурок. Комната была маленькой, уютной и тотально захваченной его образом. А в углу, прижавшись спиной к стыку обоев, сидел Он. Парень. В одних трусах, с бледным от недосыпа или страха лицом. В вытянутых, слегка дрожащих руках он зажал, как древковое оружие, сложенный зонт, направленный острым наконечником в сторону кровати. Его глаза, широко раскрытые, выражали не восторг фаната, а животную осторожность, ожидание нового удара. На скуле все еще виднелся желто-зелёный след гематомы. Пять. Джисон сделал пять глубоких, шумных вдохов, как учила терапевт. Воздух обжигал легкие. Он не вскочил, не закричал. Он просто упал спиной на этот чужой, душащий его уютом матрас и уставился в знакомо-незнакомое лицо на плакате над собой. «Я не поддамся. Я в порядке. Это просто… ситуация. Аномалия. Я контролирую дыхание, значит, контролирую ситуацию». Мысли путались, но тело, за счет воли, оставалось неподвижным. Так он пролежал минуту, другую, пятую. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только его собственным дыханием и тихим гулом системного блока компьютера. Парень в углу не шевелился, словно боялся спровоцировать бурю. И именно в этой протяжной, давящей тишине до сознания Джисона, наконец, начала доходить простая, но обескураживающая мысль. Он — жертва абсурда, его жизнь перевернута. Но этот парень…. Для него происходящее, наверное, не менее кошмарно. Его святилище, его частное пространство раз за разом нарушается внезапным появлением живого идола, который ведет себя как загнанная в угол пантера: орет, бегает и дерется. Кто здесь в большей опасности? Звезда с ордой поклонников и поддержкой агентства, или одинокий парень, к которому в комнату материализуется источник его обожания, тут же превращающийся в источник насилия? — Как тебя зовут? — Голос Джисона прозвучал в тишине неожиданно громко и, к его собственному удивлению, довольно ровно. Он все еще смотрел в потолок, продолжая ритмично дышать. Из угла донесся шорох, легкий стук зонта о пол. — Ли… Ли Минхо, — послышался сдавленный голос с каплей вызова. Потом звук осторожного движения. Минхо вылез из угла, но не встал, оставаясь сидеть на полу, все еще держа зонт перед собой, как щит. Он смотрел на Джисона с немым вопросом, губы его шевелились, но слов не было. Джисон закрыл глаза. Образы всплывали перед ним: разъяренное лицо менеджера в машине, брезгливый взгляд Чанбина на футболке, холодные глаза психотерапевта, строчки в статьях о его «депрессии». Еще один звонок о помощи — и контракт будет приостановлен «для отдыха и восстановления». А потом — клиника. Смирительная рубашка. Конец карьеры. Конец всего. Решение созрело быстро, отчаянно и было продиктовано единственным оставшимся инстинктом — самосохранением. — Машина есть? Водить умеешь? — спросил он, не открывая глаз. Наступила пауза. — Да… есть. И умею, — ответил Минхо, и в его голосе появилась первая живая нотка — крайнее недоумение. Джисон резко сел на кровати. Холодный пол коснулся его босых ступней. Он встретился взглядом с Минхо. Тот смотрел на него, полностью сбитый с толку, приоткрыв рот, замерший в процессе немого вопроса. — Ладно, Ли Минхо, — сказал Джисон, и его голос обрел металлическую твердость, ту, что бывала у него в студии, когда запись не клеилась и нужно было взять себя в руки. — Одевайся. И поехали.

***

Этот Ли Минхо оделся, будто во время эвакуации. Джисон, тем временем, стоял посреди комнаты, ощущая ледяной холод пола под босыми ногами и пытливый взгляд десятков своих изображений. Минхо, ковыряясь в шкафу, протянул ему сверток — простые черные спортивные штаны, свежие носки и серую худи без опознавательных знаков. — Ботинки… у меня только эти, — Минхо указал на поношенные кеды у входа. — В них вложены стельки. Новые. Этот жест заботы, практичный и слегка неловкий, выбил Джисона из состояния оцепенения. Он молча натянул одежду. Ткань пахла чужим кондиционером. Капюшон и кепка, найденная в прихожей, натянул на глаза. В зеркале мелькнуло отражение не звёздного рэпера, а скорее беглеца. Они молча проскользнули на парковку. Утро было серым. Джисон ринулся на заднее сиденье, съёжившись за креслом, чтобы его не было видно с улицы. Минхо завёл двигатель, и его руки на руле мелко дрожали. Тишину нарушало только прерывистое тиканье поворотника. — Поехали, чего ждешь? Адрес агентства знаешь? — с напущенной грубостью рявкнул Джисон. — З-знаю, — пробормотал Минхо и тронулся с места. Первые двадцать минут прошли в гнетущем молчании. Джисон уставился в окно, но не видел просыпающийся город. Он видел отражение своего перекошенного лица в стекле и сценарий грядущего разгрома: лицо менеджера, холодные глаза психотерапевта, разочарование Чана, вечные смешки Чанбина. Постепенно страх и злость, кипевшие в нем, начали кристаллизоваться во что-то иное — в едкую, самоуверенную решимость. Его взгляд упал на Минхо. Тот вжался в сиденье, костяшки на руках побелели от мертвой хватки. В зеркале заднего вида Джисон поймал его быстрый, украдчивый взгляд. И Минхо вздрагивал каждый раз, когда их взгляды встречались. Эта власть, пусть и в такой абсурдной ситуации, была отрезвляющей. Он был не жертвой здесь. Он был Хан Джисоном. — Так ты правда Хан Джисон? — голос Минхо прозвучал неожиданно тихо, но четко. Словно он репетировал эту фразу всю дорогу, выцеживая из нее паническую дрожь. — Правда, — ответил Джисон, потирая переносицу, где сходилась тупая, назойливая боль начинающейся мигрени. — А ты, как я понимаю, мой сасэн-фанат? — умышленно грубое слово сорвалось с его языка. Машину слегка дернуло. — Что? Я? Нет! — в голосе Минхо прорвалась настоящая, почти обидная искренность. — Я просто фанат. Обычный. Я даже не на все концерты могу попасть, билеты дорогие… Я просто… — он запнулся, сглотнув ком в горле. — Я просто слушаю вашу музыку. Она… помогает. «Помогает». Джисон фыркнул, но внутри что-то ёкнуло — неловкое, неприятное чувство. — Ой, да забей. Едем молча. Остаток пути они действительно не произнесли ни слова. Джисон, измотанный до предела, прислонился к стеклу. Ритмичное покачивание, гул двигателя и чувство ложной безопасности в темном салоне сделали свое дело. Его сознание поплыло, и он провалился в тяжелый, беспокойный сон. Его разбудила перемена в движении. Машина остановилась в полукилометре от агентства, в глухом переулке. Минхо сидел, не двигаясь, смотря прямо перед собой. Его пальцы всё ещё сжимали руль. — Приехали, — тихо сказал он. Джисон потянулся к ручке двери, но замер. Он обернулся и посмотрел прямо на затылок Минхо. — И чтобы никому ни слова об этом. Ни полслова. Понятно? — голос был низким, плоским, лишенным эмоций. Он не ждал ответа. Резко открыл дверь, холодный утренний воздух ворвался в салон, и громкий хлопок двери прозвучал как точка в этом безумном эпизоде.

***

В агентство он вошел через служебный вход. Ему повезло — охрана как раз меняла смену. В студии царило оживление. Чанбин, уже в наушниках, отрабатывал сложную партию, выстукивая ритм по столешнице. Чан что-то горячо обсуждал со звукорежиссером. Увидев Джисона, он резко оборвал фразу. — О, а вот и наш полуночник! — крикнул Чанбин, снимая наушники. — Где пропадал? Мы уже думали, ты опять в Нарнию свою смотался. В голосе была шутка, но взгляд — оценивающий, острый. Джисон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Бегал, — буркнул он, скидывая чужую худи и кепку. — Мозги прочищал. — Без телефона? — мягко, но неотступно спросил Чан, подходя ближе. Его глаза скользнули по лицу Джисона, по непривычной, простой одежде. — Включился сольник SpearB, вот и пришлось выбросить телефон в фонтан, — саркастически кинул Джисон надеясь что эта нелепица разрядит обстановку. Он поймал на себе взгляд одного из менеджеров — тот, кажется, что-то записывал в планшет. День пошел своим чередом, но спокойным он не был. На репетиции хореограф сделал ему три замечания по поводу выносливости: «Джисон, ты сегодня будто ватный. Выспись, ради бога». Во время записи бэк-вокала звукорежиссер попросил переписать партию шесть раз: «Слишком плоский тембр. Что-то не так с голосовыми связками? К врачу сходи». За ланчем Чанбин, жуя сэндвич, неожиданно спросил: — Слушай, а тот твой «фанат»… Ты не находил его в сети? Может, он реально сталкер какой-то. Стоит заявить в полицию. — Я уже говорил — это был сон! — рявкнул Джисон, с такой силой стукнув стаканом по столу, что все замолчали. Потом, видя их лица, сдавленно добавил: — Устал я. Просто устал. Чан молча наблюдал за ним. Вечером, вернувшись в общежитие, Джисон наконец остался один в своей комнате. Он скинул чужую одежду и замер перед зеркалом. На нем были его собственные вещи, но чувствовал он себя посторонним. Стиснув зубы, Джисон сел за ноутбук. Его пальцы на секунду замерли над клавиатурой. Это был опасный шаг. Но игнорировать происходящее стало ещё опаснее. Он зашёл в частный, зашифрованный браузер и вбил в поиск «Ли Минхо» и название своего фан-клуба. Потом добавил «Seoul» и «graphic designer» (по принтам и плакатам в комнате он предположил что-то творческое). Поиск выдал несколько ссылок. Профиль в инстаграме с ником @li_mins_space. Аватарка — абстрактный цифровой арт, лица нет. Джисон щёлкнул. Перед ним открылась лента. Не тонны репостов с его фото, как он ожидал, а… работы. Цифровые иллюстрации, сюрреалистичные городские пейзажи, эскизы персонажей. Талантливо, мрачно и очень одиноко. Лишь изредка — тонкая отсылка к любимой группе: цветовая гамма, повторяющая альбом «NOEASY», силуэт волка, пейзаж в красных тонах, напоминающий логотип. И одна-единственная, давняя публикация с билетом на их концерт четыре года назад. Подпись: «Спасибо за звуки, которые заглушают шум в моей голове. #3racha #JOne». Это был… человек. Самый «обычный фанат». Тот, в чью жизнь он ворвался трижды и один раз ударил по лицу. Джисон откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Теперь абсурд ситуации достиг новой, невыносимой глубины. На столе замигал телефон — сообщение от менеджера с расписанием на завтра.

***

Наконец наступил день Х. Выпуск нового альбома, к которому они шли полтора года — через бессонные ночи в студии, споры о битах, тексты, вычеркнутые и переписанные десятки раз. Сейчас они сидели в тесной, пропахшей чужим парфюмом и кофе гримерке, за тонкой стеной от гула оживающей студии. До живого выступления на музыкальном шоу оставалось сорок минут. Чанбин, как и всегда перед эфиром, был на взводе. Он метался по комнате размером с клетку, то начиная резкую разминку для связок, то лихорадочно проверяя, всё ли в порядке с его микрофоном. Обычно Джисон подхватывал эту нервную энергию, переводя её в дурашливые шутки или подбадривающие шлепки по спине — их давний ритуал. Но сегодня он просто сидел на жестком пластиковом стуле, вжавшись в угол. Его взгляд был остекленевшим, направленным в одну точку на потрескавшемся линолеуме. — Статистика обновилась, — голос Чана прозвучал ровно, безэмоционально, как дикторский текст. Он не отрывался от экрана телефона, но по этой самой ровности, по тому, как сжалась его челюсть, всё было ясно. Джисон даже бровью не повёл. Он уже знал. Знал этот тон слишком хорошо. В его ушах стоял не гул ожидающего зала, а тихий, назойливый звон — знакомый спутник глухой усталости. Чанбин же, словно на последней надежде, ринулся к своему телефону. Его пальцы быстро скользили по экрану, лицо сначала озарилось азартом, потом напряглось, а затем просто обвисло. — Ну… мы в топ-пятьсот влетели. С треком «YEAH». Это… тоже неплохо, — он попытался издать что-то похожее на ободряющий смешок, но получился лишь короткий, сдавленный выдох. — Сорок седьмое место в хит-параде жанра. Это прогресс, да? Прогресс. Слово, которое они повторяли как мантру шесть лет подряд. Они не были нишевыми затворниками — их знали, на концерты приходили сотни, а не десятки. Но они и не были звёздами. Не айдолы в блёстках, за чьими улыбками следили миллионы. Они были середнячками. Прочными, уважаемыми, но вечно застрявшими в зоне «стабильности», которая на поверку была синонимом топтания на месте. Ощущение было такое, будто они навсегда заняли четвёртое место на незримом пьедестале, где вместо медали вручали утешительную грамоту «За участие» и вежливые аплодисменты. Само выступление прошло на автопилоте. Мышцы помнили хореографию, голосовые связки сами выдавали нужные ноты, улыбка включалась в строго отведённые моменты. Взгляд сам находил в толпе горящие глаза фанаток — те самые несколько десятков преданных, которые кричали так, будто от этого зависела их жизнь. Их энергия на секунду подхлестнула адреналин, заставила кровь бежать быстрее. На сцене, в лучах софитов, иллюзия успеха и полёта снова стала почти осязаемой. Но потом — снова машина, снова гримёрка в другом здании, снова ожидание. Запись игрового шоу, где нужно было корчить рожицы и проигрывать в надувных боях с комедийными актёрами. Радио-эфир, где ведущий путался в названии их нового альбома. Мелькание в соцсетях: хвалебные комментарии от верных фанатов тонули, как капли в море, под тоннами равнодушного скролла и едкого хейта от тех, кому их музыка была «слишком агрессивной» или «недостаточно мелодичной». В машине по пути обратно Чанбин, всё ещё на подъёме, жестикулировал, выкрикивая идеи для нового сингла. Чан, приглушённо улыбаясь, кивал, доставая ноутбук, чтобы записать обрывки мыслей. У них, как всегда после выхода в свет, даже после провального, просыпалась азартная злость и желание «в следующий раз всех порвать». Это был их вечный двигатель. А вот у Джисона топливо, казалось, кончилось окончательно. Он смотрел на уходящие за окном огни города и не чувствовал ничего, кроме глухой, всепоглощающей усталости в костях. Он не мог, как они, питаться этим адреналиновым коктейлем из капли любви и ушата критики. Двадцать минут искренних криков тонули в море последующих часов рутины и тихого унижения «четвёртого места». Его вдохновение, его «огонь», о котором так любили говорить журналисты, был затоптан этой мельницей. К счастью, сегодня на него никто не давил. Чан, бросив на него быстрый, понимающий взгляд, просто сказал: «Езжай отдыхать. Завтра снова в бой». Джисон ехал в общежитие в полной тишине. Густой и физически ощутимой. Войдя в пустую, тёмную квартиру, он первым делом, почти на автомате, открыл холодильник. Рука потянулась к банке с пивом. «Одну можно», — мысленно отмахнулся он от голоса внутреннего менеджера. Потом набрал ванну, вылив под струю почти целую бутыль ароматной пены, пока воздух не наполнился навязчиво-сладким запахом тропических фруктов, который он в душе ненавидел, но который маскировал запах хлорки. И только когда горячая вода обожгла кожу, смывая липкий слой грима и чужих взглядов, а в руке запотела холодная банка, он позволил себе наконец сорвать маску. Маску вечно бодрого, чуть глуповатого и неунывающего рэпера, который «горит своим делом». Лицо в потускневшем зеркале над раковиной было незнакомым — измождённым, пустым и невероятно старым. Хан Джисон, наконец, вышел из образа.

***

Горячая вода приятно расслабляла перенапряжённые мышцы, смывая липкую пленку стресса. Сознание затуманивалось, клонило в сон. Джисон сделал глубокий глоток холодного пива, и тихий стон облегчения сам вырвался из его горла. Хотя бы этот момент был его. Поставив банку на пол рядом с ванной, он потянулся за маской для лица, лежавшей на полке. Пришлось приподняться, оперевшись на скользкий край. Теплый воздух сменился прохладным, и тело сразу же отозвалось мурашками. В этот миг мир дрогнул. В глазах потемнело, а в уши, словно из-под воды, ворвался агрессивный бит и его же собственный, выверенный до миллиметра, быстрый рэп — тот самый сложный пассаж из нового трека, над которым он бился в студии. «Слишком долго слушал», — промелькнула отвлеченная мысль. Но это был не просто звук в голове. Перед глазами знакомые кафельные плитки общаги расплылись, перестроились. Вместо своей просторной ванной он увидел узкое, заставленное косметикой помещение. И его ноги во что-то упёрлось. Не в холодный акрил, а во что-то… теплое и твердое. Джисон резко обернулся, потеряв равновесие на мокром дне. Шлепнулся назад в воду, поднимая фонтан брызг и пены, и в ужасе уставился прямо перед собой. В ванной, напротив него, сидел Ли Минхо. Лицо парня выражало полнейший, абсолютный шок. Его широко раскрытые глаза смотрели на Джисона так, будто перед ним материализовался не рэпер, а пришелец. Из его наушников, валявшихся на краю ванны, по-прежнему яростно вырывался новый трек 3Racha. — Блять… — синхронно, на одном выдохе, вырвалось у обоих. Последовала паническая, неловкая суета. Оба инстинктивно начали загребать к себе горы пены, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию прикрытия. Джисон, действуя резче, отхватил львиную долю, прижав колени к груди. Минхо остался с жалкой горсткой, и отчаяние на его лице сменилось новым витком паники. Хоть вода в его ванной была уже довольно прохладной, сам Минхо был пунцово-красным — от шеи до самых кончиков ушей. «Смущается», — с какой-то отстранённой ясностью подумал Джисон. Сам он давно перестал стесняться наготы — тело стало таким же рабочим инструментом, как и голос, его оценивали, критиковали и выставляли на показ с самого дебюта. Да и жизнь в мужском общежитии стирала последние границы. В воздухе повисло тягучее, нелепое молчание, разрываемое только яростным битом из наушников. Минхо, казалось, вот-вот потеряет сознание от смущения, его краснота приобретала багровый оттенок. Усталость и остатки алкоголя в крови Джисона притупили страх, зато включили циничное, почти клиническое любопытство. Его взгляд, уже без паники, скользнул по парню напротив, оценивая ситуацию. И, опустив глаза ниже ватерлинии, наконец, нашёл источник катастрофического смущения Минхо. Все сошлось: его поза, музыка, обстановка. Уголок рта Джисона дёрнулся в едва уловимой, сардонической ухмылке. Голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло, но на удивление спокойно, почти буднично: — Ты что, дрочил на нашу новую песню? На мою партию? Минхо аж подпрыгнул, словно его ударило током. Он рванулся, пытаясь одновременно вылезти из ванны, нажать паузу на плеере и укрыться — а в результате лишь громко шлепнулся обратно, окончательно расплескав воду. — Нет! Я… это не… — его голос сорвался на визгливый шёпот. Он закрыл лицо руками, но это не скрывало, как трясутся его плечи. — Я просто слушал! Это сложная партия, я… пытался уловить все слои… О боже. Джисон наблюдал за этой истерикой, и странное спокойствие продолжило окутывать его. Может, это была последняя стадия принятия. Он бы сделал ещё глоток пива, но его в руке не было. Он оставил его там, в своей ванной. — Выключи это, — тихо, но чётко сказал он. Минхо, не открывая лица, на ощупь шлёпнул по телефону. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только каплями с крана и их тяжёлым дыханием. — Это уже четвёртый раз, — голос Джисона прозвучал глухо, он уставился в точку над головой Минхо, не в силах встретиться с его взглядом. — И теперь это уже не просто «я необъяснимо появляюсь в квартире своего фаната». Теперь это «я материализуюсь голым в ванной у своего фаната». Как думаешь, что мне, блять, с этим делать, Ли Минхо? — Я не знаю! — голос из-за ладоней был приглушённым, но в нём уже звенела не только паника, но и накипевшее за всё это время отчаяние. — Я же ничего не делаю! Клянусь. Я не вызываю тебя. Я не колдую и не молюсь каким-то богам! — Я начинаю в этом сомневаться, — проворчал Джисон, проводя мокрой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя и пену, и весь этот сюрреализм. — Но факт в том, что это происходит. И происходит почему-то только с тобой. В чём секрет, Минхо? Почему именно ты? Минхо медленно опустил руки с лица. Щёки всё ещё пылали, но в его глазах, помимо всепоглощающего смущения, вспыхнула иная искра — резкая, оборонительная, почти злая. — Я не знаю «почему»! — его голос, сорвавшийся на полтона выше, отчётливо прозвучал в кафельном пространстве ванной. — Если ты не заметил, то это ты появляешься в моей квартире! Я здесь просто пытаюсь жить, а не преследую айдола по городу! Эта вспышка, этот внезапный переход от паники к агрессии заставил Джисона встрепенуться. Он выпрямился в воде, на секунду забыв о всём. — И? — выдавил он, сжимая челюсть. — Чего «и»? — фыркнул Минхо, отводя взгляд. — Отвернись, я вылезаю. Или ты планируешь и дальше тут сидеть, устроив допрос? Джисон закатил глаза с таким выражением, будто это самое нелепое требование в мире, но всё же резко развернулся, уставившись в стену. За его спиной раздалось бульканье воды, недовольное сопение и шлепки босых ног по мокрому полу. Когда скрипнула дверь, означая, что Минхо вышел, Джисон с облегчением выдохнул и сам выбрался из остывшей воды, накинув на себя единственное сухое полотенце, которое нащупал на вешалке. Ткань пахла чужим, слишком сладким кондиционером.

***

Выйдя из ванной, Джисон без труда нашёл Минхо. Тот, уже наспех одетый в домашнюю одежду, на коленях собирал с пола разбросанные вещи в своей комнате, избегая смотреть в сторону двери. Джисон, действуя уже с какой-то обретенной фаталистичной привычкой, подошёл к шкафу. Он отыскал пару чистых спортивных штанов, отвернулся и натянул их на мокрое тело. Надевать чужое нижнее бельё в такой ситуации казалось последней границей, которую он не готов был переступить. Кинув мокрое полотенце на спинку стула, он впервые с неким отстранённым любопытством окинул взглядом плакаты на стенах. Да, доминировал он. Его лицо, его позы, его взгляды смотрели с каждого угла. Лица Чана и Чанбина мелькали лишь изредка, как статисты на заднем плане. А в самом неприметном уголке, над монитором, прилепился маленький, будто стесняющийся себя, фотоколлаж — несколько снимков самого Минхо с друзьями и один, похоже, семейный. — Ну что, всё ещё утверждаешь, что это не одержимость? — спросил Джисон, его взгляд зацепился за одно особенно нелепое фото с давних фотосессий. Воспоминания были так себе. — А какое тебе, в принципе, дело? — Минхо не обернулся, продолжая складывать вещи. Голос его звучал сдавленно. — Я не единственный такой фанат. И у меня, между прочим, есть своя личная жизнь. Не связанная с тобой. — Насчёт «единственный» — не уверен, — Джисон сделал шаг ближе к стене. — Но такую концентрацию вижу впервые. Вот это, например, — он ткнул пальцем в плакат, где он был изображен с неестественно надутыми щеками, — просто позор. Сними это. — Это мне решать! — Минхо, наконец, резко обернулся. Его уши всё еще были алыми. Он шагнул к стене, будто заслоняя плакат собой, и поправил его угол. — И разве тебе не должно быть… ну, приятно? Такая преданность. — Приятно? — Джисон фыркнул и тяжело опустился на край кровати, откинувшись на подушку. — Знаешь, это жутко пугает, когда видишь это вживую, в таком… масштабе. Как будто тебя расчленили и развесили по стенам. Он сам удивился своему спокойствию. Возможно, дело в абсолютной, вымотавшей душу усталости. А может, в том, что этот Ли Минхо, будь у него хоть капля авантюризма, давно бы уже расколол историю в соцсетях. «Айдол 3Racha ночует у фаната!» «Рэпер Хан Джисон в гостях у поклонника!» Даже скандал с синяком мог бы раскрутить. Но тишина в сети была оглушительной. Этот парень был… безопасен. В этом и заключался парадокс. — Пугает из-за твоей социофобии? — спросил Минхо тихо. Он устроился в своём компьютерном кресле, съёжившись в мягкой плюшевой пижаме. Его поза выдавала нервозность: плечи были подняты к ушам, а пальцы теребили край кофты. Джисон лишь прищурился, посылая ему свой самый убийственный, отрепетированный за годы «злой взгляд». Похоже, сработало — Минхо отвёл глаза. — Телефон дай. — Зачем тебе мой телефон? — А что, у тебя там что-то есть? Неприличные фото? Секретные переписки? — Джисон язвительно ухмыльнулся, но голос был плоским. — Позвонить надо. Мой, как видишь, дома остался. Минхо нехотя взял свой телефон с тумбочки. Его пальцы замерли над экраном, будто он что-то быстро проверял или удалял. Этой тайной суеты Джисону хватило. Он протянул руку и выхватил аппарат. — Говоришь, личная жизнь есть? — пробурчал он, уже набирая по памяти номер Чана. Его взгляд упал на экран. На заставке, конечно, красовался он же. Уголок рта дёрнулся. — Ирония. Даже у моего парня не стояло моё фото на заставке. — У твоего парня? — повторил Минхо, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, на секунду перебившее смущение. — Алло, Чан-хён, — Джисон отвернулся, прижимая телефон к уху. — Вы ещё в студии? Ага… да, всё в порядке. Я сегодня… задержусь. У друга. Да, знаю, что с пяти утра. Успею. — Он бросил быстрый взгляд на Минхо, который делал вид, что изучает узор на своей пижаме, но был напряжён как струна. — Прикрой, если что. Я буду. Давай. Он закончил разговор, тщательно удалил номер из истории вызовов и швырнул телефон обратно Минхо в руки. — Не возражаешь, если переночую? Я, блять, настолько устал, что могу заснуть стоя. А твоя квартира далеко от цивилизации. Утром на такси уеду. — Но… у меня только одна кровать, — выдавил Минхо, и казалось, он вот-вот достигнет критической точки покраснения. — Я… я на полу. — И отлично, — Джисон сладко, по-животному зевнул, не скрывая усталости. Не раздеваясь, он сдвинулся глубже, уткнулся лицом в чужую, но мягкую подушку, пахнущую тем же кондиционером, что и полотенце. Сознание отключалось стремительно, как будто его вырубили.

***

Поспать удалось всего пару часов — тяжёлым, бездонным сном, после которого тело казалось свинцовым. «Хоть в такси досыпай», — безрадостно подумал Джисон. Минхо, как и в прошлый раз, молча протянул ему свёрток с одеждой — чистые, нейтральные вещи — и уже вызвал такси через приложение. Сумма на экране заставила Джисона поморщиться: район и правда был в глухой жопе мира. — Переведу позже, — буркнул он, скорее из вежливости, чем от реального намерения. Минхо лишь кивнул, глядя куда-то в пол. Дорога обратно слилась в размытую полосу уличных фонарей и дребезжания двигателя. Джисон уткнулся лбом в холодное стекло, пытаясь собрать мысли в кучу. Нужно было успеть слишком многое: незаметно проскользнуть в общагу, смыть с себя следы чужого быта и этот навязчивый сладковатый запах, собрать вещи для раннего выезда и главное — найти хоть крупицу моральных сил, чтобы снова надеть маску «J.One, рэпер 3Racha». Он тяжело вздохнул, вспомнив брошенную ванну. Чанбин точно устроит ему адскую взбучку. Машина наконец остановилась в знакомом переулке. Джисон уже открыл дверь, чтобы вдохнуть полной грудью холодный, свой воздух, и… …и выдох застрял в горле. Прохлады не было. Вместо неё — спёртый, тёплый воздух комнаты, подсвеченный синим светом уличного фонаря из-за шторы. И снова эти плакаты. Он материализовался прямо посреди комнаты Ли Минхо. Опять. В полумраке было тихо, если не считать тяжёлого, прерывистого дыхания. Минхо спал на кровати, сбив одеяло в комок. Но что-то было не так. Джисон замер, прислушиваясь. Звуки, которые издавал Минхо, были тихими, но откровенными — сдавленные стоны, прерывистые вздохи, шепот, в котором угадывалось чьё-то имя. Тело парня под одеялом двигалось в чётком, ритмичном напряжении, бёдра подавались вперёд, пальцы впивались в простыню. И тут в сознании Джисона, как вспышка, сошлись все пазлы. Холодильник. Диван в гримерке. Ванна. И теперь… сон. Его появление здесь не было случайным. Оно было привязано. К моменту, когда мысли Минхо о нём становились слишком навязчивыми, слишком… физическими. Всё внутри Джисона сжалось от ледяной ярости, смешанной с омерзением и щемящим, нежеланным любопытством. Его фанат не просто обожал его. Он желал его. И видимо эта похоть, эта неконтролируемая фантазия обладала силой выдергивать его из реальности и швырять сюда, в этот жалкий алтарь поклонения. Он наблюдал ещё несколько секунд. Минхо, весь покрытый испариной, закинул голову, губы его приоткрылись в беззвучном стоне. И это зрелище, такое интимное и постыдное, вызвало в Джисоне вспышку чистого, беспощадного гнева. Он резко подошёл к кровати, навис над спящим и грубо, со всей силы, толкнул его в плечо. — Эй, герой-любовник! Wake up, блять! — голос прозвучал как удар хлыста, режущий тишину. — Концерт окончен. Ты меня уже достал. Минхо вздрогнул всем телом, как от удара током. Сон мгновенно рассеялся, сменившись сначала паникой дезориентации, а затем — ледяным ужасом, когда он увидел над собой искажённое яростью лицо Джисона. Он инстинктивно рванулся назад, натягивая одеяло до подбородка, лицо знакомо пылало огнём. — Ч-что… Как ты… — он задыхался, не в силах вымолвить предложение. — Как я тут оказался? Отличный вопрос! — Джисон не отступил ни на шаг, его голос был низким, шипящим, полным яда. — Давай-ка угадаю. Ты опять думал обо мне, да? Только на этот раз не просто слушал песню, а разыгрывал в своей голове целый порнофильм с моим участием! И вуаля — я как по вызову! Твои грязные фантазии — это мой персональный адский лифт! — Заткнись! — внезапно выкрикнул Минхо. Стыд начал трансформироваться в ярость. — Ты не знаешь, о чём я думал! Ты вообще ничего обо мне не знаешь! Ты просто… материализуешься тут, как проклятие, и считаешь, что можешь меня оскорблять?! — О, я знаю достаточно! — Джисон резко выпрямился и прошёлся по комнате, с силой указывая на плакаты. — Всё это — моё лицо! Ты живешь в этом… этом святилище! Ты думаешь обо мне, пока мастурбируешь! И из-за этого я теряю контроль над своей жизнью! Я не могу заснуть, принять ванну, сесть в такси, не боясь, что очнусь тут, в твоей жалкой комнате, пока ты кончаешь в подушку! Каждое слово било точно в цель. Минхо вскочил с кровати, забыв про одеяло. Он был выше Джисона, и сейчас казался наэлектризованным шариком злости. — Моя жалкая комната? Мои жалкие фантазии? А ты кто такой, чтобы их оценивать? Ты думаешь, я просил, чтобы ты тут появлялся? Я просил этого кошмара? Ты вломился в мою жизнь! Ты бьёшь меня по лицу, ты спишь в моей кровати, ты стоишь в моей ванной! А теперь ещё и в голову лезешь! Может, это ты ко мне привязан? Может, это твоё больное подсознание тащит тебя сюда, потому что у тебя больше никого нет?! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, будто после драки. Воздух трещал от ненависти и взаимного оскорблённого недоумения. — Одевайся, — прошипел Джисон сквозь зубы. — Вези меня. Сейчас. Пока я не сделал тебе второй синяк — для симметрии. — Чтоб ты знал, я не собирался никуда ехать в четыре утра! — огрызнулся Минхо, но уже поворачивался к стулу, на котором была сложена его одежда. — Твои планы меня не интересуют. Это твоя вина. Ты и расхлёбывай. Дорога в машине была продолжением битвы, перенесённой в замкнутое пространство. Минхо втопил педаль газа в пол, резко бросая машину в повороты. Джисон вцепился в ручку над дверью, его челюсть была сжата до боли. — Сбавь скорость, ты нас убьёшь, идиот! — А что, тебе будет лучше! Перестанешь телепортироваться! — едко бросил Минхо, не сбавляя ходу. Улицы пустынного города неслись за окном потоком. — Это из-за тебя! — не выдержал Джисон. — Ты не можешь контролировать свои мысли, свои руки! Ты как ребёнок! Ты застрял в этом… этом инфантильном обожании, смешанном с похотью! — А ты застрял в своей завышенной самооценке! — рявкнул Минхо, резко тормозя на красном свете. Машину качнуло. — Ты думаешь, весь мир должен хотеть тебя только как артиста? Молиться на тебя и плакать от твоих текстов? Люди — не роботы! У них есть чувства, желания, пусть даже ты считаешь их «грязными»! Ты продаёшь образ, а потом возмущаешься, когда он кому-то нравится не так, как ты решил! — Есть разница между «нравится» и «использовать как материал для дрочки, из-за которого я теряю связь с реальностью!» — Джисон почти кричал. — Твои фантазии имеют последствия! Для меня! Ты вторгаешься в мою жизнь самым буквальным образом! — И ты — в мою! Каждый раз! Ты — незваный гость! Ты — нарушитель! — Минхо кричал в ответ, снова набирая скорость. Его руки на руле дрожали от накала эмоций. Машина с визгом тормозов остановилась в том же переулке у общежития. Двигатель работал на холостом ходу, напряжённо подрагивая. Тишина в салоне, наступившая после рёва двигателя и их криков, была оглушительной. Джисон развернулся к нему. Его лицо в свете уличного фонаря было жёстким, как камень. — Слушай меня внимательно, Ли Минхо. Это в последний раз. — Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Прекрати. Прекрати думать обо мне в таком ключе. Выбрось из головы эти картинки. Найди себе другую игрушку для своих фантазий. Не важно, как — займись спортом, найди парня, сходи к психологу. Но если из-за твоих… сеансов, я окажусь у тебя ещё раз — это будет уже не разговор. Я не позволю твоей похоти управлять моей жизнью. Понял? Минхо смотрел прямо перед собой, на тёмную стену здания. Его профиль был напряжён. Стыд, злость и горькая обида боролись в нём. Он резко выдохнул, и его ответ прозвучал с ледяным, презрительным спокойствием: — Ох, больно надо, псих неуравновешенный. Как будто от тебя одного в мире можно получить удовольствие. Возомнил себя богом, тоже мне. Джисон лишь ещё сильнее сжал губы. Он не стал ничего отвечать. Резко открыл дверь, вышел и с такой силой захлопнул её, что вся машина содрогнулась. Не оглядываясь, он зашагал к входу.

***

Прошло несколько месяцев. Целая вечность, если мерить в треках, написанных с нуля, в бессонных студиях и бесконечных чашках холодного кофе. Или один миг, если мерить в затишье между делами, когда в голове наступала та самая, опасная тишина. Джисон заполнил это время до краёв, превратив свою жизнь в сплошную, монотонную, спасительную работу. Он стал машиной по производству битов и текстов. За эти месяцы он не «почти не» телепортировался — он не телепортировался совсем. И этот факт он вбивал себе в сознание каждый день, как мантру: «Это прекратилось. Это был сбой. Глюк. Стресс. Это прошло». Чем усерднее он в это верил, тем яростнее погружался в единственную реальность, которую мог контролировать: реальность звуков. Студия в общежитии превратилась в его храм и крепость. Воздух там был густым от концентрации и вечно пах озоном от перегретой техники и дешёвой лапшой. Джисон мог просидеть за ней восемь, десять, двенадцать часов подряд, вырисовывая музыкальные паттерны с болезненной, дотошной точностью. — Джи, ты дышишь? — Чанбин, зайдя однажды под утро, застал его в той же позе, что и десять часов назад. — Твои глаза сливаются с монитором в единое целое. — Дышу, — бурчал Джисон, не отрываясь. — Слушай этот хай-хэт. Я сместил его на тридцать вторых. Чувствуешь, как нерв появился? Как будто сердце колотится с перебоем. Чанбин, прислушиваясь, кивал. Он видел это помешательство. Оно было другим, не таким, как раньше. Раньше Джисон горел идеей, взрывался эмоциями, которые нужно было выплеснуть в рифмы. Сейчас он был холодным, методичным архитектором. Он не писал музыку — он её строил, возводя звуковые стены, за которыми можно было спрятаться. Чан наблюдал за этим со смесью восхищения и тревоги. Их совместные сессии стали интенсивнее. Джисон приходил с готовыми, почти законченными битами, выверенными до миллисекунды. Он больше не спорил яростно о концепции — он лишь предлагал варианты, и его аргументы были железобетонными: «Здесь нужен вакуум, чтобы ворвался вокал», «Этот диссонанс вызовет нужный дискомфорт». — Ты не устаешь быть совершенством? — как-то спросил Чан, когда они втроем, с красными глазами, слушали готовый трек в десятый раз подряд. — Устаю от дерьма, — отрезал Джисон, перематывая трек к сложному переходу. — Поэтому мы не делаем дерьмо. Чанбин ловил его взгляд и качал головой. Между ними висело невысказанное «тот самый случай». Они больше не поднимали эту тему. Видели, как Джисон вздрагивает, если неожиданно хлопает дверь, или как он избегает смотреть в сторону холодильника на общей кухне. Но он работал. Он был собран, точен, продуктивен как никогда. А в их мире это было главной валютой. Если цена такой собранности — призрачная пустота за глазами, то это была цена, которую, казалось, все молча согласились платить. Вдохновение Джисона черпал не из эмоций, а из их отсутствия. Он писал о выгорании так клинично точно, что Чан, читая текст, морщился: «Блин, Джи, это слишком честно. Как будто скальпелем режешь». Он сочинял агрессивные, технократические биты о том, как заглушить внутренний шум. Его тексты стали слоистыми, полными сложных метафор-лабиринтов, в которых можно было заблудиться и не найти выхода к простым чувствам. Но они были мёртвыми. Однажды ночью, когда Чанбин уже свалился спать на диване в углу, а Чан боролся с партией ударных, Джисон поймал себя на том, что рисует в блокноте не слова, а геометрические фигуры. Треугольники, вписанные в квадраты, спирали, уходящие в никуда. Он с силой зачеркнул страницу. Звук разорванной бумаги был удовлетворительно резким. — Всё окей? — спросил Чан, снимая наушники. — Да, — Джисон потянулся, и его кости хрустнули. — Просто… пытаюсь поймать звук пустоты. Не тишины, а именно пустоты. Чтобы его можно было потрогать. Чан молча посмотрел на него. Потом встал, подошёл к мини-холодильнику и достал две банки холодного чая. Протянул одну Джисону. — Не превращайся в робота, а? Музыка должна быть живой. Даже если она о смерти внутри. Джисон взял банку. Холодный конденсат мгновенно оросил пальцы — неприятное, резкое, но реальное ощущение. — Она и будет живой, — тихо сказал он, открывая банку. Звук шипения заполнил паузу. — Просто её пульс будет не таким, как раньше. Он отпил и вернулся к монитору, снова погружаясь в безопасные дебри волновых форм и секвенсоров. Студия с её гулом, кнопками и экранами стала его коконом. Здесь всё подчинялось логике. Нажал — получил звук. Исправил — звук изменился. Причина и следствие. Контроль. За эти месяцы они написали столько материала, что хватило бы на два альбома. Они стали плотнее, резче, безжалостнее к себе и к музыке. Джисон почти поверил, что так будет всегда. Что студия, работа и эти двое мужчин, которые молчаливо приняли его новую, слегка роботизированную версию, — это и есть вся его вселенная. Почти. На ночной тренировке в пустом спортзале, в такт тяжелому дыханию, Джисон делал очередной подход с гантелей. Мышцы горели, сознание сузилось до монотонного счета. В момент жима локоть соскользнул — предательски, неожиданно. Гантеля вырвалась из потной ладони и рухнула вниз с глухим, оглушительным ударом. Послышался отвратительный, сухой треск кафеля. Инстинктивно Джисон рванулся назад, пытаясь отодвинуться по скамье от места падения. Но вместо упора в мягкую обивку спина резко уперлась во что-то холодное, твёрдое и узкое. Его тело, уже оторвавшееся от скамьи, опустилось на эту поверхность с нелепой тяжестью. Он сидел. На закрытой крышке унитаза. Ошеломлённый, он резко оглянулся. Его окружали не зеркала и стойки с железом, а чужие, тесные стены ванной комнаты. Свет был слишком ярким, желтоватым. И это место… оно было совершенно незнакомым. Не общажная грубость, не тесный порядок ванной Минхо. Что-то третье. — Опять? — вырвался у него сдавленный, хриплый выдох, больше похожий на стон. За дверью послышались приглушённые голоса и торопливый топот. Прежде чем он успел вскочить, дверь резко распахнулась. В проёме, с выражением полнейшего шока на лице, застыла уже блондинистая голова Ли Минхо. Их взгляды встретились на долю секунды — в глазах Минхо мелькнуло паническое узнавание, замешательство и что-то ещё, похожее на досаду. — Твою мать… — выдохнул Минхо не то ему, не то судьбе, и дверь тут же захлопнулась перед носом Джисона. Джисон рванул ручку — дверь не поддалась. — Ну что за детский сад! — вырвалось у него сквозь зубы. Адреналин от падения гантели всё ещё колотился в висках, смешиваясь с новой порцией бессильной злости. Он ударил ладонью по двери. — Ли Минхо! Открывай, блять, сейчас же! За дверью послышался сдавленный, нервный перешепот, который мгновенно перерос в напряжённый спор. Один голос, сдавленный и шипящий, явно принадлежал Минхо. Второй, более высокий и возмущённый, был незнаком. Джисон прижался ухом к дереву, ловя обрывки: «…кто… как ты мог… не звони мне…». Голоса нарастали, перешли в резкие, отрывистые выкрики. Прозвучал громкий, обиженный возглас незнакомца, затем — глухой хлопок входной двери, и в квартире воцарилась гнетущая тишина. Через несколько секунд щёлкнул замок, и дверь ванной распахнулась. На пороге стоял Минхо. Его новые, пепельно-белёсые волосы были всклокочены, будто в них только что запускали руки. На лице застыла гримаса чистейшей ярости, смешанной с острой неловкостью. На нём были только короткие спортивные шорты, а на шее алело свежее, подозрительное пятно. — Ты… покрасился? — первое, что нелепо сорвалось с языка Джисона, пока его мозг пытался обработать картину. — Тебе… в общем-то, идёт. — Ты понимаешь, — начал Минхо голосом, тихим от сдерживаемой бешеной злости, — что ты только что обломал мне секс? — Ну, если разбираться по справедливости, — Джисон, оправившись, с показным спокойствием обошёл его, выходя из ванной в узкий коридор. Воздух здесь пах свежей краской и кофе. — Это ты сам себе всё обломал. Опять. Начал обо мне думать, да? В самый, как я понимаю, ответственный момент? — Да НЕ ДУМАЛ я о тебе, чёрт возьми! — Минхо взорвался, следуя за ним по пятам. — У меня были дела! Реальные, живые дела! Совершенно без тебя! — Тогда какого чёрта я здесь оказался? — Джисон резко обернулся, окидывая взглядом светлую, аккуратную, но совершенно незнакомую прихожую. Никаких знакомых плакатов. Новое место. — И что это за квартира? Ты что, съехал? — Я переехал, — сквозь зубы подтвердил Минхо, скрестив руки на груди. Надежда, слабая и мимолётная, мелькнула в груди Джисона. — Надеюсь, не в другой город, — неуверенно усмехнулся он, но, не получив ответа, а лишь увидев, как Минхо отводит взгляд, насторожился. Холодная струя пробежала по спине. — Ли Минхо. Отвечай. В каком городе мы находимся? Тот закатил глаза, сдаваясь под натиском. — В Сеуле. Через две улицы от твоего чёртова общежития. Доволен? Облегчение было кратким, его тут же сменила новая волна гнева. — Ха! — короткий, сухой, ядовитый хохоток вырвался из груди. — Ну и сталкер же ты, однако. Подобрался поближе, чтобы удобнее было? Это была последняя капля. Минхо сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от такой обиды и злости, что даже Джисон инстинктивно отступил на полшага. — Совсем охренел?! — голос Минхо сорвался на крик, от которого, казалось, задрожали стены в новенькой квартире. — Я?! Я здесь, блять, жертва сталкинга! Жертва, которую ты преследуешь! Которая пытается жить нормальной жизнью, а ты врываешься в неё, как проклятый полтергейст! Ты материализуешься у меня в ванной, сидишь на унитазе и ещё смеешь называть меня сталкером?! Да ты посмотри на себя! Он ткнул пальцем в сторону Джисона, но его рука дрожала. Джисон смотрел, как Минхо закипает, как маленький чайник, и странное, почти забытое чувство — лёгкое, беззлобное развлекательство — шевельнулось где-то внутри. — Ладно, ладно, не кипятись, — произнёс он, и его голос прозвучал непривычно спокойно, почти снисходительно. Прежде чем Минхо успел среагировать, Джисон легонько похлопал его по макушке всклокоченных светлых волос. Жест был настолько неожиданным, отеческим и совершенно абсурдным в данной ситуации, что Минхо замер на секунду, словно его перезагрузили. — Ты… ты вообще… — начал он, но слова снова понеслись лавиной возмущения. — Это не смешно! Ты снова всё испортил! Ты вломился, разрушил всё, и теперь ещё… Но Джисон уже почти не слушал. Спокойствие, накрывшее его, было прочнее стальной пластины. Он лишь улыбался уголком рта, поправляя манжет спортивных штанов. Дойдя до входной двери, он обернулся, поймав на себе взгляд Минхо, полный немой, буйной ярости. — Хороший мальчик, что переехал поближе, — бросил Джисон напоследок, его тон был игриво-ядовитым. Он молниеносно рванул за собой дверь, и как раз вовремя — в тот же миг в косяк с глухим стуком врезалась небольшая керамическая ваза, разлетевшись на несколько осколков. Джисон лишь фыркнул, уже спускаясь по лестнице. Настроение у него было на редкость приподнятым. Давление, что месяцы сжимало его виски, будто тисками, отпустило. Те черты безэмоционального робота, в которого он сам себя загнал, отступили, уступив место чему-то живому — раздражённому, едкому, но живому. Он шёл по ночным улицам, и даже промозглый воздух казался свежее. В общежитии на кухне царил тёплый, шумный хаос. Пахло холодным пивом, жареными закусками и «домашностью». Чанбин, развалившись на стуле, что-то оживлённо доказывал Чану, размахивая руками. Чан, подпирая голову кулаком, улыбался, кивая. Дверь захлопнулась, и они оба повернулись. — О, а вот и наш макнэ, — прокомментировал Чанбин, но без привычной колкости. — Что с тобой? Нашёл на парковке мешок денег? Джисон лишь фыркнул, подойдя к холодильнику и достав банку пива. — Лучше. Наблюдал, как один взрывной блондин устроил истерику из-за прерванного… ну, в общем, свидания. — Ничего себе, — Чан приподнял бровь, отодвигая стул, чтобы Джисон мог сесть. — И это тебя так развеселило? Ты что, стал получать удовольствие от чужих страданий? Зловеще. — Нет, — Джисон отпил, глаза блеснули. — Просто… напомнило о том, что бывают проблемы посмешнее, чем не вписаться в чарты или выбрать правильный семпл. Более земные. Более дурацкие. Чанбин засмеялся. — Говорил же, тебе надо было завести собаку. Или кота. Для снятия стресса. А то целыми днями в студии как крот. — Моя музыка — мой кот, — парировал Джисон, но без раздражения. — Только мебель не царапает. — О чём это мы? — перебил Чан, постукивая банкой по столу. — А, точно. Чанбин тут опять загорелся идеей для соло на предстоящем концерте. Хочет спуститься на тросе со световой гитарой. Я говорю — ты или порвешь штаны, или кого-нибудь прибьешь этим тросом. — Это был бы незабываемый перформанс! — воскликнул Чанбин. — И штаны у меня прочные! Я быстрее зал порву, чем штаны! Джисон слушал их перепалку, откинувшись на спинку стула. Он не вставлялся с саркастичными комментариями, просто наблюдал, и это было непривычно… приятно. — Ладно, с гитарой подождём, — заключил Чан. — Зато вон тот проигрыш перед вторым куплетом в «Runners»… Джи, ты был прав. Он и правда выстреливает в живую лучше. — Я говорил, — кивнул Джисон. — На записи он звучал плоско, а на сцене даст тот самый пинок под зад. Разговор плавно тек от рабочих моментов к личным. Чанбин жаловался на соседа этажом выше, который учился играть на саксофоне по ночам. Чан, улыбаясь, рассказывал, как младшая сестра вымогала у него билеты не только на концерт, но и за кулисы, для всех своих друзей. — Готовься к осаде, — посмеялся Джисон. — Ты у неё теперь не брат, а «билетный автомат». — Зато она обещала целый месяц мыть посуду дома, — парировал Чан. — Считаю, это честная сделка. Хоть маме легче будет. Они смеялись, вспоминали старые, глупые провалы на самых первых выступлениях, строили планы на редкие выходные. Джисон ловил себя на том, что смеётся — не коротким, дежурным смешком, а по-настоящему, чувствуя, как давно неиспользуемые мышцы лица тянутся в улыбке. — Что-то с тобой сегодня и правда не то, — вдруг заметил Чанбин, пристально глядя на него. — Ты не… не заболел? Не принял чего? Джисон покачал головой, отпивая последний глоток пива. — Нет. Просто… кажется, я наконец-то выспался. Мысли прояснились. Чан перевёл взгляд с Джисона на пустую банку, потом снова на его более живое, чем обычно, лицо. В его глазах мелькнула тихая, глубокая благодарность. — Ну, слава богу, — просто сказал он. — А то мы уже думали, тебя там в студии подменили на андроида без чувства юмора. — Чувство юмора у меня всегда было отменное, — возразил Джисон, вставая. — Вы просто его не ценили. Я пойду, а то у вас тут уже третий раунд начинается, а мне завтра с утра вокалы чистить. — Спи спокойно, андроид, — бросил ему вдогонку Чанбин. — Поцелуй свою световую гитару, малыш, — откликнулся Джисон из коридора. Оставшись на кухне, Чан и Чанбин переглянулись. Чан тихо стукнул своей банкой о банку Чанбина. — За то, что он снова тут. По-настоящему. — За это, — кивнул Чанбин, и они допили своё пиво под тихий гул ночного города за окном.

***

Спокойствие продержалось несколько дней. Джисон даже начал ловить себя на мысли, что, возможно, их последняя ядовитая стычка каким-то магическим образом «перенастроила» связь. Или Минхо действительно взял себя в руки. Эта мысль почему-то вызывала не облегчение, а лёгкое раздражение. Развязка наступила в самый неподходящий момент — во время онлайн-интервью для зарубежного фан-сайта. Джисон сидел в студии агентства перед зелёным экраном, в наушниках звучал голос переводчика, а он старательно, с дежурной улыбкой, отвечал на стандартные вопросы о творческом процессе. Чанбин рядом корчил рожицы за кадром, пытаясь его рассмешить. — И каков ваш главный источник вдохновения в последнее время? — доносилось из наушников. Джисон собирался сказать что-то про «энергию мегаполиса и внутреннюю борьбу», но в этот миг его нос вдруг защекотал знакомый, сладковатый запах кондиционера Минхо. В ушах вместо голоса переводчика возник высокий, назойливый звон. Он моргнул. Зелёный экран, микрофоны и ухмыляющийся Чанбин растворились. Вместо них он увидел… потолок, утыканный светящимися в темноте звёздами. И почувствовал, что лежит на чём-то мягком, но неровном. Он медленно повернул голову. Он лежал посреди огромной, мохнатой ковровой подушки в форме кота, заваленной плюшевыми игрушками. Комната была погружена в полумрак, освещённый только гирляндой и экраном ноутбука, на котором стоял на паузе какой-то аниме-сериал. А прямо перед его лицом, в пижаме с зайцами, сидел на корточках Ли Минхо. В одной руке он держал пакет с чипсами, в другой — застывшую на полпути ко рту ложку мороженого. Его глаза были круглыми от абсолютного, неподдельного шока. — О, — произнёс Джисон с места в карьер, его голос прозвучал неприлично громко в тихой комнате. — Значит, всё-таки не перестал. Минхо аж подпрыгнул. Ложка с мороженым упала на ковёр, чипсы рассыпались. — Я… я ничего… я просто смотрел аниме! — выдавил он. — Я даже не… не думал о тебе конкретно! — Очевидно, думал, — Джисон с трудом приподнялся, спихнув с груди плюшевого лисёнка. Он огляделся. Новая комната. Меньше плакатов, больше аниме-постеров, гитара в углу и куча дизайнерского хлама. — Прямо сейчас твой мозг выдавал какой-то запрос, да? «Хан Джисон + уют + безопасность» или «Хан Джисон + аниме + секс». Прикольно. — Заткнись, — прошипел Минхо, но уже без прежней ярости. В его тоне сквозила усталость и полнейшее бессилие. — Что мне делать? Вообще не думать? Выключить голову? Джисон, к собственному удивлению, задумался. Он смотрел на этого растерянного парня в глупой пижаме, сидящего в креветочной позе посреди своих детских подушек. Гнев куда-то испарился, осталось лишь раздражённое любопытство. — Ладно, выключай свой хентай, — скомандовал он, поднимаясь с подушки и отряхиваясь. — Довези меня до агентства. У меня в эфире интервью зависло. — Ни «спасибо», ни «пожалуйста», даже «извини» не прозвучало, — проворчал Минхо, сползая с подушки и потягиваясь к стулу с одеждой. — И это не хентай. Это… психологическая драма с элементами фэнтези. Джисон фыркнул, прикрыв рот кулаком. То, с какой обидной поспешностью Минхо это произнёс, было лучшим признанием — он если не угадал жанр точно, то попал очень близко. «Психологическая драма». Ну да, конечно. До агентства добрались за какие-то пять минут. Минхо молчал всю дорогу, время от времени лишь с раздражением сжимая руль, когда приходилось тормозить на светофорах. Машина резко остановилась у служебного входа. — Приехали, ваше величество, — бросил Минхо, не глядя на него. Джисон вышел, хлопнул дверью и сделал пару шагов к знакомой чёрной двери. Затем остановился, обернулся и открыл пассажирскую дверь снова. — Чего сидишь? Идём со мной. — Что? Зачем?! — в голосе Минхо снова вспыхнуло возмущение, но оно уже походило на слабый огонёк перед затуханием. Он всё же выбрался из машины, машинально поправляя растрёпанные после подушки волосы и потягивая неказистую толстовку. — Будешь объяснять всем, почему я пропал с эфира, — заявил Джисон, уже направляясь ко входу. — Ну, и чтобы я мог спокойно закончить свои дела без риска, что тебе в процессе опять приспичит вздрочнуть на меня. Снова. — Да я даже не… не дрочил на тебя! — зашипел Минхо, озираясь по сторонам и пытаясь не повышать голос. — Я просто подумал! — Ага! — торжествующе бросил Джисон через плечо, уже набирая код на двери. — Значит, всё-таки думал. Быстро, ножками топ-топ. Отстанешь — оставлю тебя охране объясняться. Они шагнули внутрь. И тут произошла разительная перемена. Холодный, стерильный воздух лобби, запах свежего ламината и кофе из автомата, едва слышная музыка из динамиков — их собственный последний трек — всё это, казалось, ударило Минхо по голове. Его раздражённая гримаса растаяла, сменившись широко раскрытыми глазами. Его плечи, бывшие сведёнными в комок злости, опустились, а осанка стала скованной, почти подобострастной. Он шёл за Джисоном, как загипнотизированный, его взгляд скользил по логотипам на стенах, по плакатам с расписанием, по мелькнувшей вдали фигуре стаффа с бейджем агентства. Это был его Святой Грааль, его мечта, воплощённая в бетоне и стекле. И он шёл по нему рядом с одним из тех, кто эту мечту олицетворял. Джисон, чувствуя резкую перемену в атмосфере за своей спиной, обернулся и едва удержался от саркастического комментария. Минхо выглядел как первокурсник в первый день в университете мечты — ошарашенным, восхищённым и смертельно боящимся сделать что-то не так. — Эй, — позвал Джисон, уже менее резко. — Не пялься так. Выглядишь идиотом. Минхо лишь кивнул, сглотнув, и попытался сделать своё выражение лица более нейтральным, но это не особо помогало. Его глаза продолжали жадно ловить каждую деталь. Именно в этот момент, когда они сворачивали в коридор, ведущий к студиям, их и настигли. — ДЖИСОН! Где ты, чёрт возьми, пропа… — крик оборвался на полуслове. Из-за угла появился Чанбин. Его лицо, искажённое беспокойством и раздражением, сначала было обращено к Джисону, но затем его острый взгляд мгновенно переключился на фигуру позади. Он осмотрел Минхо с ног до головы — простую одежду, взлохмаченные волосы, потерянное, но благоговейное выражение лица. В глазах Чанбина промелькнуло мгновенное вычисление: не стафф, не продюсер, явно не родственник. — …дал? — закончил Чанбин уже тише, подняв бровь. Его взгляд вопросительно метнулся от Джисона к Минхо и обратно. — Чанбин-хён, — Джисон произнёс это с подчёркнутой лёгкостью, которую тут же раскусил его напарник. — Встречай. Это Ли Минхо. Он… эм… помог мне в одном неотложном деле. Случайно стал свидетелем небольшого ЧП. Привёз меня. Минхо-щи, это Чанбин, мой коллега. Минхо, услышав представление, вздрогнул, будто его толкнули. Он замер, потом резко, почти по-военному, склонился в неловком, но глубоком поклоне. — Очень приятно познакомиться! Я… я большой поклонник вашего творчества! — его голос прозвучал на тон выше обычного, сдавленно и неестественно вежливо. Он выпрямился, но не смог поднять взгляд выше уровня Чанбиновой груди. Чанбин медленно скрестил руки на груди. Уголок его рта дёрнулся. Он видел фанатов. Видел миллионы раз. Но этот… этот был в странной связке с Джисоном, который только что таинственно исчез. И этот Джисон сейчас излучал не панику, а какое-то… раздражённое удовлетворение. — Помог в неотложном деле, — без интонации повторил Чанбин. — И какое же это было дело, если не секрет? — Личное, — парировал Джисон, хлопая Чанбина по плечу и пытаясь пройти мимо. — Всё уже решено. Интервью ещё идёт? Ведущий не сгорел от злости? — Ведущий в ауте. Менеджер в ярости. Чан уже начал придумывать оправдания про внезапное недомогание, — Чанбин не сводил глаз с Минхо, который, казалось, вот-вот испарится от смущения и переизбытка эмоций. — Так что «Ли Минхо-щи»… вы, случаем, не знаете, что за «ЧП» заставило нашего Джисона сбежать с эфира? Минхо открыл рот, закрыл его, покраснел и посмотрел на Джисона, как кролик на удава, явлено умоляя о помощи. Вся его едкая дерзость, что была у него в квартире, испарилась без следа, оставив лишь паническое благоговение перед кумиром номер два. Джисон спас его, встав между ними. — Я уже сказал — личное. Минхо просто оказался в нужном месте. А теперь, если все допросы закончены, мне нужно вернуться и попытаться спасти то, что ещё можно спасти. Минхо, идём. И он поволок за собой своего невольного, восхищённо-онемевшего фаната дальше по коридору, оставив Чанбина одного. Тот смотрел им вслед, и на его лице медленно расползалась понимающая, ехидная улыбка. Что-то тут было нечисто. Что-то очень интересное. И он обязательно выведает, что именно. Но позже. Сейчас же у него было о чём поразмыслить и над чем посмеяться. Джисон и его «личный кризисный менеджер»-фанат. Отличная история для Чана.

***

Прошёл месяц. Месяц без внезапных телепортаций. Месяц плотной, почти круглосуточной работы. И для Джисона это было лучшим доказательством того, что всё налаживается — либо потому, что Минхо взял под контроль свои мысли, либо потому, что сама вселенная устала от этого фарса. Репетиция перед большим концертом была накалена до предела. Воздух в огромном, пустом пока зале был прохладным и пыльным, но на сцене стояла своя, горячая атмосфера. Гул усилителей, резкий звук метронома, крики хореографа — всё сливалось в единый адреналиновый коктейль. Джисон стоял в центре сцены, с микрофоном в руке, и чувствовал сосредоточенную, острую энергию. Самый приятный трепет приближающегося концерта Его голос, отработанный до автоматизма в студии, теперь звучал по-новому — с некой новой, металлической уверенностью. Он ловил взгляд Чана, и тот кивал ему, одобрительно щурясь. Даже Чанбин, вечно недовольный на репетициях, пару раз бросил: «Неплохо, Джи. Почти как настоящий рэпер. Ещё немного и дорастёшь до моего уровня». Они отрабатывали самый сложный номер — с элементами акробатики, резкой сменой ритма и долгим, почти акапелла, куплетом Джисона. В третий раз подряд он безупречно вписался в прорезь, сделанную в танцевальном построении, его движения были резкими, точными, лишёнными лишних нервных содроганий, которые были раньше. — Стоп! — крикнул хореограф, хлопая в ладоши. — Джисон, наконец-то! Вижу, ты наконец перестал бороться с пространством и начал им владеть. Так держать. Десять минут перерыва, потом сверим свет. Джисон спрыгнул с подмостков, вытирая лицо полотенцем. Он подошёл к краю сцены, где на барьере лежала его бутылка с водой. Чанбин ткнул его в бок локтем. — Признавайся, что за чёрную магию использовал. Месяц назад ты на репетициях выглядел как зомби, а сейчас чуть ли не рвешься от энергии. — Просто давно не было концерта, — парировал Джисон, но в его глазах мелькнула тень той самой чёрной магии, имя которой Ли Минхо. Чан, прислонившись к колонке, наблюдал за ними с лёгкой улыбкой. — Может, всё дело в твоём новом «кризисном менеджере»? — спросил он невинно. — Ты же так и не рассказал, чем там закончилась история с тем парнем. Ли… Минхо, кажется? Джисон сделал глоток воды, давая себе секунду на ответ. — Закончилась. Он больше не звонит, — сказал он, что было чистой правдой. Телепортаций не было. Звонить было не о чем. — И вообще, хватит болтать. У кого есть запасная батарея для наушников? Перерыв закончился. Работа закипела с новой силой. Свет, звук, синхронизация с видео-артами. Джисон был полностью погружён в процесс. Здесь всё подчинялось плану. Здесь он был хозяином.

***

Репетиция закончилась поздно. Усталость была приятной, мышечной, а не той, что разъедает душу. Джисон, вместо того чтобы ехать прямо в общежитие, отправил Чану сообщение, что задержится, и поймал такси. Он назвал адрес, который на удивление вспомнил, пусть и не сразу, — новую квартиру Минхо, в двух улицах от них. Подъехав, он даже не стал звонить в домофон — какой-то сосед вышел, и Джисон проскользнул внутрь. Он поднялся на нужный этаж и постучал в дверь. Негромко, но настойчиво. Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стоял Минхо, в домашних штанах и футболке, с карандашом за ухом и наушником на шее. Увидев Джисона, его глаза округлились не от ужаса, а от чистого, немого изумления. Потом лицо исказилось. — Я ничего не делал! Клянусь! Я даже не слушал твою музыку последние три дня, я делал макеты! Я… — он начал закипать. Джисон поднял руку, останавливая поток. — Успокойся, драматик. Я сам пришёл. Своими ногами. По своей воле. Впускай, на лестнице неудобно стоять. Минхо замер, перерабатывая информацию. Потом, всё ещё с подозрительным взглядом, отступил, пропуская Джисона внутрь. Квартира была небольшой, но уютной. На стенах уже не было прежнего культа — лишь пара качественных постеров 3Racha и много работ самого Минхо: цифровые пейзажи, странные сюрреалистичные персонажи. На большом мониторе застыл какой-то сложный графический интерфейс. — Хочешь что-нибудь выпить? — пробормотал Минхо, закрывая дверь и направляясь на крохотную кухню. — У меня есть сок. Или вода. Или… — он поколебался, — пиво. Но одно. — Пиво, — коротко бросил Джисон, разглядывая эскизы на столе. Было видно, что парень талантлив. По-настоящему. Минхо протянул ему холодную банку, взял себе сок и нервно присел на край стула. Джисон отпил, поставил банку на стол с глухим стуком. — Так вот, — начал он, и его голос приобрёл ту самую, металлическую, бескомпромиссную ноту. — Концерт через три дня. Большой. Важный. Я буду на сцене, буду выкладываться на сто двадцать процентов. И последнее, что мне нужно, — это в самый ответственный момент, посреди дэнс-брейка или, не дай бог, баллады, вдруг очнуться тут, на твоём ковре, потому что тебе в голову взбредёт какая-нибудь дурацкая, похотливая мысль. Поэтому вот мой ультиматум. С этого момента и до окончания концерта ты не просто не дрочишь на меня. Ты вообще вычёркиваешь меня из головы. Как будто меня не существует. Никаких мыслей. Никаких фантазий. Ни-че-го. Понял? Минхо слушал, и его первоначальный испуг начал сменяться знакомым раздражением. — О, конечно! Прямо сейчас пойду и вырву себе участок мозга, отвечающий за Хан Джисона! — он язвительно развёл руками. — Ты вообще слышишь себя? «Не думай о хромой обезьяне»! — Это не про хромую обезьяну! Это про мою карьеру! — Джисон ударил ладонью по столу, и карандаши на нём подпрыгнули. — Месяц тишины — это не случайность. Ты научился контролировать. Так контролируй до конца! — А что я за это получу? — неожиданно спросил Минхо, и в его голосе зазвучал вызов. Он выпрямился на стуле. — Кроме гарантии, что я не сломаю жизнь своему любимому айдолу, что само по себе уже является для меня душевной травмой? Я что, должен сидеть тут в благоговейном страхе, медитируя на пустоту, пока ты купаешься в лучах славы? Джисон опешил. Торговаться? Серьёзно? — Что ты хочешь? Денег? — с презрением спросил он. — О, бога ради, нет! — Минхо фыркнул. — Я не шантажист. Я… хочу компенсацию за моральный ущерб и неудобства. И за риск, что мне придётся объяснять соседям, откуда у меня на полу периодически появляется полуголый рэпер. Джисон прищурился. Где-то в глубине души это наглое торжище начало его… забавлять. Это было лучше, чем истерики. — Говори. Но если скажешь «фото в обнимку», я сам телепортирую тебя куда-нибудь в район Инчхона без денег и телефона. — Концерт, — выпалил Минхо, и его щёки слегка порозовели, но он не опустил глаз. — Я хочу попасть на этот концерт. Не просто билет. Я хочу и за кулисы попасть. Чтобы видеть всё, как есть. Чтобы убедиться, что все эти мои… мысли… хоть как-то связаны с тем, что ты делаешь на сцене по-настоящему. А не с тем придуманным образом, который у меня в голове. Наступила пауза. Джисон смотрел на него, оценивая. Это была не просьба фаната-сталкера. Это было что-то вроде… требования инспектора. И в этом был свой извращённый смысл. — Ты думаешь, это что-то изменит? — тихо спросил Джисон. — Не знаю. Но я хочу попробовать. И если я буду там, в толпе, буду видеть тебя живого, настоящего, может… может, мой мозг перестанет выдумывать тебя в моей ванной. Логика была кривой, но в ней был стержень. Джисон медленно отпил пива. — Билетов уже нет. Они были распроданы за первые сутки. — У тебя же есть лист, — неуверенно сказал Минхо. — Для гостей. Для друзей агентства. Джисон засмеялся — коротко и без веселья. — Ты — не друг агентства. Ты — моя личная, ходячая проблема. — Которая предлагает решение! — настаивал Минхо. — Три дня полного мысленного вакуума в обмен на один билет. Справедливый обмен. Они смотрели друг на друга через стол, как два игрока в покер, оценивая блеф. Атмосфера была уже не враждебной, а странно-деловой. — Хорошо, — наконец сказал Джисон. — Договорились. Ты получаешь билет. И проходку за кулисы. Но с условием: если за эти три дня или во время концерта я хоть раз почувствую малейший намёк на что-либо связанное с тобой, — контракт аннулируется. И я лично позабочусь, чтобы тебя вывели из зала. Понятно? Минхо кивнул, и в его глазах вспыхнула сложная смесь: торжество, страх и та самая, давно не виданная Джисоном, чистая, фанатская любовь. — Понятно. — Иди спать. И начинай тренировать свой мозг прямо сейчас, — Джисон допил пиво, встал и направился к выходу, не прощаясь. На пороге он обернулся. — И, Минхо? — Да? — Если ты на концерте подумаешь обо мне что-то неприличное прямо в толпе… лучше бы тебе этого не делать. Он вышел, оставив дверь открытой. Минхо сидел за столом, глядя на пустую банку из-под сока, потом на монитор с незаконченной работой. На его лице медленно расползалась улыбка — нервная, неверящая, но самая искренняя за последние месяцы. Он только что заключил сделку с дьяволом. Или, возможно, с ангелом. Он ещё не решил. Но билет на концерт 3Racha у него теперь точно будет.

***

Концерт был атомным взрывом, сконцентрированным в пространстве сцены ночного клуба. Море светящихся огоньков сливалось в единое пульсирующее существо, чьё дыхание было рёвом тысяч голосов. Воздух гудел от басов, пропитался запахом пота, горячего металла и электричества. И Джисон, стоя в эпицентре этого урагана, был не просто участником — он был его катализатором, его сердцем. Он выстреливал слова, как снаряды. Рассекал пространство, как лезвие. Адреналин был не просто химией в крови, это был чистый свет, заливавший каждую клетку, выжигающий все тени, все сомнения. Чан, взлетев на подиум, рвал голосовые связки в неистовом крике. Чанбин, скинув майку, демонстрировал рельеф мышц под софитами, вызывая истерический визг. И всё это было единым, чудовищным, прекрасным организмом. И в самый пик, перед финальным треком — с грязным, животным битом и откровенным, вызывающим текстом — Джисон краем глаза, за кулисами, в полосе темноты, поймал движение. Он. Ли Минхо. Не в толпе, а там, за границей сцены, прижавшись к металлической стойке. Он, забыв обо всём, подпевал, его губы беззвучно повторяли каждый провокационный пассаж, а тело, полностью отдаваясь музыке, совершало точные, чёткие волны и кивки — не фанатское подпрыгивание, а именно танцевальные связки, грамотные, чувственные. Он ловил каждый ритмический слом, каждый акцент. И что-то в Джисоне щелкнуло. Волна эйфории накрыла с новой, ослепительной силой. Это была не просто радость от выступления. Это было торжество. «Вот я, смотри», — пронеслось в его раскалённом сознании. — «Смотри, ради чего всё это. И ты думал, что можешь просто думать обо мне в своём углу? Нет. Ты здесь. Ты втянут.» Без единой секунды сомнения, на самом похабном, затяжном бите, Джисон рывком расстёгнул потрёпанный кожаный жилет и швырнул его в сторону толпы. Тонкая майка мгновенно прилипла к торсу, очерчивая каждый мускул. Он подошёл к краю рампы, и его движения потеряли отточенную хореографическую резкость, обретя что-то куда более сексуальное — раскачивание бёдер, томное проведение рукой по груди, взгляд, брошенный прямо в ту точку темноты, где стоял Минхо. Он улыбался, по-волчьи, оскалясь, чувствуя, как эта его демонстративная, откровенная сексуальность жжёт не только зал, но и того единственного зрителя, для кого, он теперь понимал, это и было самым страшным испытанием. На, получай. Наслаждайся. Удержишься? Ему было всё равно. В последних аккордах, под оглушительный рёв, он выложился так, что казалось, вот-вот порвутся связки. И это было прекрасно.

***

Грохот сменился оглушительной, звенящей тишиной, как только тяжёлый занавес упал. Уши заложило, тело дрожало мелкой, приятной дрожью. Они, обливаясь потом, смеясь и толкаясь, завалились за кулисы. Джисон с силой стянул с себя внутриканальные наушники, чувствуя, как влага и адреналин закипают в нём. Швырнул микрофон на стойку, повернулся к Чану, чтобы выкрикнуть что-то… …и мир перекосился. Не темнота, а резкая смена давления. Звенящая тишина зала сменилась гулом в ушах другого рода — низким, техническим. Яркий свет софитов — тусклым аварийным освещением. Он стоял в тесном, душном техническом помещении. Запах пыли, пластика, металла. Стеллажи с коробками, провода под ногами. И прямо перед ним, на сложенных ящиках с оборудованием, сидел Ли Минхо. И он дрочил. Откровенно, без тени стыда, глядя прямо на Джисона. Его рука быстро двигалась по вздымающемуся члену, грудь тяжело вздымалась, на губах играла дерзкая, вызывающая ухмылка. Увидев шок в глазах Джисона, он не остановился. Наоборот. Его движения стали ещё быстрее, наглее, пошлее. Он запрокинул голову, и из его горла вырвался преувеличенно громкий, сладострастный стон, от которого по коже Джисона пробежали мурашки. Воздух в тесной подсобке был спёртым и раскалённым, как будто впитал в себя весь адреналин со сцены. Минхо не сводил с Джисона горящего, вызывающего взгляда. Его рука двигалась по своему вздымающемуся члену с наглой, демонстративной медлительностью, а потом — с резким, учащённым ритмом. — Так и будешь смотреть, J.One? — его голос сорвался на хриплый, насмешливый шёпот. Бедра подавались вперёд в такт движениям. — Ну и кто тут извращенец, а? Я? Я просто… смотрел. А ты? Ты на сцене просто изошёлся, чтобы я сгорал, да? Чтобы у меня в голове трещало? Обвинительный приговор, вынесенный с трясущихся от возбуждения губ, был прерван громким напыщенно томным стоном. Весь нерастраченный, кипящий адреналин сцены ударил в голову, смешался с дикой, первобытной яростью. Его штаны стали невыносимо тесны, больно сдавливая вздувшуюся плоть. Разум отключился. Остался только инстинкт и бешеная потребность взять. Одним резким движением он врезался в Минхо, пригвоздив его спиной к холодным металлическим стеллажам. Звонко загремели ящики. Его рука впилась в светлые, уже влажные от пота волосы, грубо оттянув голову назад, обнажив горло. Ладонь другой руки намертво прижалась ко рту Минхо, но не чтобы заставить молчать — чтобы почувствовать, как под его кожей рвётся прерывистый, горячий стон. Их губы столкнулись в поцелуе. Джисон силой вломился в его рот, язык — влажный, требовательный — скользнул по нёбу, захватил чужой язык, исследуя каждый уголок со звериной жадностью. Вкус был горьковато-сладким: адреналин, пот, алкоголь и что-то неуловимо, отчаянное. Джисон выдохнул в этот поцелуй всю свою ярость. Минхо вырвался, чтобы вздохнуть, и его губы были красными, опухшими, сияющими слюной. — П-провокатор… — выдохнул он, задыхаясь, но его глаза пылали не страхом, а ответным вызовом. Его руки уже рвались к поясу Джисона, пальцы лихорадочно скользили по пряжке, тщетно пытаясь расстегнуть дрожащими от нетерпения пальцами. — Дразнил… всех этих фанаток… а теперь пришёл ко мне? Что, их мало было? — Заткнись, — прошипел Джисон. Он сам помог ему, одним резким движением расстегнув пряжку и молнию. Тесная ткань кожаных штанов и боксёров сползла по бёдрам, и его член, напряжённый, пульсирующий той же бешеной энергией, освободился. — Ты продержался до конца. Молодец. Мой хороший, терпеливый фанат. Последние слова прозвучали как ядовитая ласка, и Минхо вздрогнул всем телом. Его рука, горячая и влажная, мгновенно обхватила Джисона, сжимая с такой силой, что у того потемнело в глазах. Хриплый, сдавленный стон вырвался из двух грудей одновременно. — А ты… — Минхо прижался открытым ртом к его ключице, дыхание обжигало кожу. Его рука двигалась по стволу быстрыми, отчаянными рывками. — Ты был… невыносим. Я ненавидел каждый твой взгляд… каждое движение… Я хотел, чтобы это всё… чтобы это всё было… для меня. — Знаю, — низко выдохнул Джисон. Его собственная рука накрыла руку Минхо, сцепившись с ней, направляя, усиливая давление и скорость. Вторая рука проникла под резинку трусов Минхо, грубо захватывая его горячую, упругую плоть. Он установил жёсткий, неистовый ритм, заставляя их двигаться в унисон. — Вот. Получай. Всё, что хотел. Всё, о чём мечтал. Я здесь. — Блять… Ты… — не мог ничего ответить Минхо, утыкаясь головой в грудь Джисона и лишь скуля сквозь стиснутые зубы. — Наглый… самозванец… — выжал Джисон, чувствуя, как спазм начинает сжимать низ живота. Его пальцы глубже впились в кожу Минхо. — Самоуверенный… провокатор… — Минхо впился зубами в его плечо, приглушая крик, его тело выгнулось тетивой. — Не останавливайся… давай же! Их накрыло вместе — волной такой силы, что мир на секунду погас. Глухой, совместный крик, спазм, выжимающий всё до капли, до судороги. Они рухнули на грязный пол, груди тяжело вздымались, выхватывая из спёртого воздуха глотки кислорода. С минуту они просто смотрели друг на друга, и чем довольнее становилось лицо Джисона, тем сильнее смущался Минхо. Дикое, наглое выражение с его лица сползло, уступив место растерянности, а затем чистой, животной панике. Он резко отвёл взгляд, судорожно натянул спущенные штаны и, не проронив ни слова, выскользнул из подсобки, будто его вытолкнули. Джисон вышел следом, медленнее, поправляя собственную одежду. В пустом, теперь тихом служебном коридоре никого не было. Минхо исчез. Джисон стоял, прислушиваясь к отдалённому гулу убирающейся арены, и чувствовал, как по его лицу расползается глупая, неконтролируемая улыбка. Он потёр ладонью грудь, будто стирая невидимые следы, и направился к гримёрке. Едва он переступил порог, на него обрушился взгляд Чанбина, который, судя по всему, ждал его, затаившись у двери. — О, а вот и наш пропавший без вести! — воскликнул Чанбин голосом полного театрального возмущения. Он сканирующе оглядел Джисона с ног до головы: растрёпанные волосы, по странному сидящие брюки, тот самый, не стираемый гримом, довольный блеск в глазах. Чанбин прищурился. — С кем ты, интересно, уже успел переспать за те двадцать минут, что тебя не было? Чан, сидевший на диване и якобы погружённый в экран ноутбука, медленно поднял голову. Его молчаливый, оценивающий взгляд был красноречивее любых слов. Джисон попытался сохранить каменное лицо, но предательская улыбка снова тронула уголки его губ. Он прошёл дальше в комнату, плюхнулся в кресло и снял наконец потрёпанные концертные ботинки. — Ни с кем я не переспал, — буркнул он, но в его тоне не было ни капли убедительности. — Ага, конечно, — фыркнул Чанбин, подсаживаясь к нему на подлокотник. — Просто вышел подышать воздухом. И воздух там такой… возбуждающий? Ты весь какой-то помятый и сияющий. Как рождественская ёлка. Говори. Кто? Джисон закрыл глаза, откинув голову на спинку. Образ Минхо — сначала дерзкого, потом панически сбегающего — всплыл перед ним снова, и это вызвало новый приступ тихого смеха. — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Помните Ли Минхо, с которым я приходил в агентство несколько недель назад? Тишина в гримёрке стала абсолютной. Даже Чан перестал делать вид, что увлеченно работает и медленно повернулся к Джисону. — Повтори, — попросил он ровным голосом. — Тот который, ну помог мне с одним делом, — подтвердил Джисон, уже открыв глаза и глядя на потолок. — Со светлыми волосами. Который «большой фанат вашего творчества». Чанбин издал звук, среднее между хохотом и стоном. — Да ты гонишь! Так твой чрезвычайный случай это недотрах? И ты… с ним? Только что? Здесь, за углом?! — В технической комнате, — уточнил Джисон с невозмутимостью, от которой у Чана дёрнулась бровь. — Да. — И давно это… у вас? — спросил Чан, и в его голосе прозвучала не злость, а скорее ранящее недоумение. — Джи, мы же… мы же всегда всё друг другу рассказывали. Ты нас с ума сводил со своим холодильником и резкими пропажами, а на самом деле… У вас что, отношения? И ты скрывал? — Да нет же никаких отношений! — Джисон снова рассмеялся, на этот раз громче. — Была одна большая, абсурдная проблема. А сегодня… проблема решила себя сама. Вернее, мы её… обоюдно решили. Очень физически. Чанбин закатил глаза, но любопытство уже пересилило недоверие. — И? — в его голосе зазвучал неподдельный, почти профессиональный интерес. — Стоило оно того? Всех наших нервов и твоего помешательства? Джисон задумался. Он снова почувствовал на губах привкус того поцелуя. Увидел взгляд Минхо, полный вызова. Услышал его дерзкий шёпот. — Он… чертовски горячий, — наконец признался Джисон, и его щёки слегка запылали, но теперь это было приятное тепло. — И дерзкий до мозга костей. Представь самого наглого, раздражающего и… чертовски привлекательного фаната в мире. — Горячий и дерзкий, еще и фанат, — с пародийной задумчивостью повторил Чанбин. — И наш Джисони, главный социофоб и трудоголик, который ещё недавно чуть не поселился в студии навсегда, теперь выглядит так, будто выиграл джекпот. Вселенная точно слетела с катушек. Чан встал, подошёл к мини-холодильнику и молча достал три банки холодного пива. Швырнул одну Джисону, другую Чанбину. — Что ж, — произнёс он, открывая свою с тихим щелчком. — Поздравляю, видимо. С нетривиальным… выходом из творческого и личного кризиса. Но в следующий раз, Джи, если твой «выход» будет выглядеть как внезапное исчезновение после концерта — давай условный сигнал. А то мы уже собирались объявлять в розыск. Опять. — Обещаю, — ухмыльнулся Джисон, ловя банку. Ледяной алюминий приятно обжёг ладонь. Он отпил, и сладкий холод смешался с тёплым, глубинным чувством умиротворения, которого он не испытывал, кажется, годами. Чанбин наконец сдался и рассмеялся по-настоящему. — Ладно, «горячий дерзкий фанат». Только давай чтобы никто не прознал об этом, скандала нам ещё не хватало. — Постараюсь, — кивнул Джисон, и в его голосе звучала лёгкость, забытая, но такая желанная.

***

В общежитие они вернулись, когда за окнами уже серело предрассветное небо, а город затихал в кратковременном забытье. Группе неожиданно подарили выходной после концерта, и эту нежданную свободу они отметили с размахом: завалив стол пивом и острыми закусками, которые, по традиции, ел один только Чанбин. Он же, покрасневший и сияющий, орал, ворчал и притопывал ногами от каждого очередного перчёного крылышка, пока Чан и Джисон, смеясь, пытались его угомонить. Выпить всё закупленное, впрочем, не удалось. Первым рухнул на диван Чанбин, потом, ковыляя, ушёл в комнату Чан. Джисон, приведя кухню в относительный порядок (чтобы утром старшие не будили его грохотом посуды), наконец добрался до своей кровати. Он растянулся на привычном, чуть жёстком матрасе, закрыл глаза — и перед внутренним взором всплыла неестественно мягкая, уютная постель в квартире Минхо. Вслед за этим — образ чистых, аккуратных комнат, сначала той, первой, потом новой. Воздух там всегда пах свежестью, а не застоявшимся пивом и грязными носками. А потом — само собой — появилось разъярённое лицо с горящими глазами и губы, обрисованные влажным блеском. В ушах отдалось эхо сдавленного, скулящего стона, что вырвался тогда в технической комнате. «Он может, а я почему нет?» — мелькнула внезапная, наглая мысль, от которой по телу пробежала тёплая волна. Рука сама потянулась вниз, под резинку домашних штанов, к тесным боксёрам. «Ну ладно, Джисон. Дело пяти минут.» Он прикрыл веки, и под ними сразу вспыхнули яркие, стыдные кадры: пухлые, покусанные губы, горячее дыхание на ключице, ловкие, уверенные пальцы, сжимающие его… Громкий, отчаянный крик Чана, донёсшийся с кухни, разрезал тишину и фантомные ощущения. Джисон вздрогнул, сорвался с кровати и рванул на звук, сердце колотило где-то в горле. То, что он увидел, заставило его мозг на секунду полностью отключиться. На кухне, в центре слабого утреннего света, стоял абсолютно голый Чан. Он прикрывал пах… грязной сковородой, которую, судя по всему, схватил первое, что попалось под руку. Лицо его было искажено чистейшим, первобытным шоком. А напротив, в такой же позе «прикрытия», застыл Ли Минхо. Его щёки пылали ярким румянцем, от ушей до груди, а в качестве щита он использовал маленькое кухонное полотенце с логотипом какого-то супермаркета. Его широко раскрытые глаза метались между Джисоном, Чаном и дверным проёмом. В следующее мгновение на пороге возник Чанбин, причмокивая от сна. — Ладно, — медленно, хрипло протянул он, смахивая волосы с глаз. — Голого Чан-хёна я видел предостаточно за эти годы. А вот это… — его взгляд скользнул по Минхо, — это уже что-то новенькое. И, признаю, интересненькое. Устроили голую вечеринку без меня, ребята? Джисон стоял, ощущая, как реальность раскалывается на острые, несовместимые осколки. Голый Чан со сковородой. Голый Минхо с полотенцем. Идиотская ухмылка Чанбина. В ушах стоял звон, а в висках пульсировала одна-единственная, ясная мысль: «Убрать. Немедленно. Убрать его отсюда.» Не думая, на чистом рефлексе, он шагнул вперёд. Его пальцы впились в запястье Минхо с такой силой, что тот аж взвизгнул от неожиданности и боли. — Ай! Джисон, что ты… — Молчи, — его голос прозвучал низко и опасно, как предупреждающее рычание. Он даже не взглянул на ошарашенного Чана и ехидного Чанбина. Всё его существо было сфокусировано на цели: выдворить эту живую, дышащую, абсолютно неприемлемую проблему из общего пространства. Он резко дёрнул и поволок за собой Минхо, который спотыкался на голых ногах по скользкому линолеуму, безуспешно пытаясь удержать на месте жалкое полотенце. — Постой, я же не… ты?! — Я сказал — молчи. Они влетели в комнату Джисона. Тот с силой захлопнул дверь ногой, отрезая Минхо от внешнего мира и любопытных взглядов, и щёлкнул замком. Джисон развернулся и прижал Минхо к двери спиной, не отпуская его запястья. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он дышал тяжело, сердце колотилось где-то в горле от чистейшего бешенства. — Ты, — начал он, и каждое слово было выточено изо льда, — ты вообще в своём уме? Что ты здесь делаешь? И в каком, блять, виде? Минхо, наконец, нашёл голос. Стыд и страх в его глазах начали вытесняться знакомой дерзкой обидой. — Я ничего не делал! Я проснулся и уже был тут! На твоей, прости господи, кухне! А тут он! — он кивком указал на дверь. — И он тоже голый! Это что, у вас тут традиция такая? — Опять оправдываешься! — Джисон встряхнул его за руку. Полотенце наконец соскользнуло и упало на пол. Минхо замер, покраснев ещё сильнее, но не стал нагибаться за ним. — Ты в этот раз как-то по-особенному обо мне думал, что аж сюда материализовался? Вчерашняя дрочка совсем все мозги выбила? — Вообще-то я спал! — парировал Минхо, его голос звенел от злости. — А может, это ты обо мне думал, раз я здесь оказался? А? Решил втихую повторить вчерашнее, да только в одиночку? Удар пришёлся точно в цель. Теперь пришла очередь Джисона краснеть. Он отпрянул, будто его ударили. Яркие, постыдные образы, что крутились у него в голове минуту назад, вспыхнули с новой силой. Он действительно думал о нём. О технической комнате. О его руках. — Это не… это не оправдание! — выкрикнул он, но уже без прежней уверенности. — Ты должен был контролировать это! Мы же… после концерта… казалось, всё устаканилось! — С чего ты взял, что всё «устаканилось»? — Минхо, казалось, совсем забыл и про наготу, и про страх. Он выпрямился, глядя Джисону прямо в глаза. — Разве по мне заметно, что всё устаканилось?! Ты просто решил сделать вид, что проблемы нет! А она есть! И она теперь тут, — он ткнул пальцем в пол между ними, — И ты не можешь просто от меня отмахнуться! Джисон молчал, сжимая челюсти. Правда в словах Минхо обжигала. Он смотрел на этого парня — взъерошенного, голого, беспомощного и в то же время невероятно, раздражающе сильного в своём упрямстве. — Одевайся, — наконец проскрипел Джисон, отворачиваясь и указывая на стул, где была навалена бесстыдно большая куча одежды. — Кажется, твоя одежда где-то там. Он слышал, как за его спиной зашуршала ткань. — Ты вообще не стираешь свои вещи? Какая мерзость. — Сам ты мерзость, — обиженно буркнул Джисон, всё ещё не оборачиваясь. — Тебе что, пять лет? — закатил глаза Минхо, выуживая из кучи свою толстовку. — И кеды мои тоже верни. Они мои любимые. Джисон резко обернулся, его глаза сверкнули. — Кеды? Ты ещё и о кедах вспомнил? Может, тебе и носки с подробным отчётом выдать? — он язвительно фыркнул. — Или ты думаешь, я их как трофей храню? Минхо, уже натянув свои штаны и поправляя толстовку, посмотрел на него с вызовом. — Трофей? Сомнительный трофей. — Он сделал ударение на последнем слове, и в его голосе прозвучала уже не просто обида, а что-то колкое, почти игривое, что задело Джисона сильнее прямой злости. — Может, мне оставить их тебе? На память. Чтобы, когда будешь в следующий раз «не думать» обо мне, было на что посмотреть. Это была низость. И Минхо это знал. Уголки его губ дёрнулись в едва уловимой, победной ухмылке. Он пригладил волосы и, не дожидаясь ответа, направился к двери. Проходя мимо Джисона, он намеренно замедлил шаг, и толкнул его плечом. — И в следующий раз, — тихо, но отчётливо бросил Минхо, не глядя на него, — если захочешь меня увидеть… можешь просто позвонить. Это, кажется, более цивилизованно, чем наш текущий… метод. Он открыл дверь и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф запаха, со своей, чуждой этому месту, нотой. Джисон стоял, сжав кулаки, и смотрел в пустоту. В ушах ещё звенели его слова. «Можешь просто позвонить». Это звучало как насмешка. Как предложение о перемирии, высказанное с высоты морального превосходства того, кто только что ходил тут голым. Его размышления прервал тяжёлый вздох за спиной. Джисон медленно обернулся. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стояли Чан и Чанбин. Оба уже были одеты. Чан смотрел на него с выражением глубокого, почти отцовского разочарования. Чанбин — с неподдельным, живым любопытством, граничащим с восторгом. — Ну что, — начал Чанбин первым, скрестив руки на груди. — Хочешь рассказать, откуда в нашем скромном жилище взялся новый… эм… постоянный гость? И почему он предпочитает обследовать кухню в таком… натуралистичном виде? — Он не постоянный гость, — сквозь зубы процедил Джисон, чувствуя, как по шее разливается жар. — Это… несчастный случай. — Несчастный случай в виде симпатичного блондина, — парировал Чанбин. — Я бы такие «несчастные случаи» каждый день заказывал. Но, Джи, есть нюанс. У нас тут не бордель. И даже не раздевалка после сауны. У нас общее пространство. И я, например, не готов каждое утро начинать с эстетического шока в виде твоего голого парня. — Он не мой парень! — почти выкрикнул Джисон. — О, прости, — с фальшивым раскаянием воскликнул Чанбин. — «Не парень». Просто человек, с которым у тебя есть какие-то… «несчастные случаи» и, судя по вчерашнему твоему виду и сегодняшней его позе, очень физические разборки. Это меняет всё, конечно. Чан наконец заговорил. Его голос был тихим, но весомым. — Джисон. Мы не лезем в твою личную жизнь. Вернее, лезем, — он бросил убийственный взгляд на Чанбина, — но это не главное. Главное — ты втянул в наш дом человека, о котором мы ничего не знаем. И этот человек теперь появляется здесь в… неприемлемом виде. Что, если в следующий раз здесь будем не только мы? Что, если это увидит менеджер? — Он это не контролирует, и такого больше не повторится! — попытался оправдаться Джисон, но тут же понял, насколько глупо для них это звучит. — Он не контролирует? — Чан приподнял бровь, и в его взгляде читалось смесь упрёка и усталого недоумения. — А кто тогда, по-твоему, должен это контролировать? Мы? Должны теперь ходить по собственной квартире, и следить чтобы сюда не забегали голые незнакомцы? — Это… сложно объяснить, — Джисон провёл рукой по лицу, чувствуя, как его загнали в тупик. Голос звучал приглушённо, почти устало. — Попробуй, — мягко, но настойчиво повторил Чан. — Потому что то, что мы увидели сегодня утром, уже не вписывается в рамки обычного «привёл друга на ночь». Чанбин кивнул, и его обычно насмешливое выражение стало чуть более серьёзным, хотя искорка азарта в глазах не погасла. — Слушай, мы тебя всегда готовы прикрыть — ты же и нас не бросаешь. Чан вот даже сковородой пожертвовал, это, считай, высшая степень братской любви. Но, Джи, купи ты ему хотя бы халат. С большой-большой нашивкой: «Собственность Хан Джисона. В случае обнаружения вне зоны видимости владельца — немедленно вернуть». Чан фыркнул, не сдержав лёгкой усмешки. Чанбин же, довольный своей шуткой, зашёлся в таком истерическом смехе, что не заметил, как Джисон с решительным видом сдёрнул с себя футболку и с силой запустил её прямо в него свёрнутым комком. — Ой, что это— А-а-а! — Чанбин отпрыгнул от летящей ткани, как от чумного мешка, с преувеличенным ужасом на лице. — Фу, фу, фу! Я заражён! — Всё, Бин, теперь только мыться, — Чан, уже не скрывая смеха, покачал головой. — И долго. Очень долго. — Да ну вас, идиоты, — буркнул Джисон, но его губы уже предательски дрогнули, растягиваясь в сдержанную улыбку. Они, конечно, идиоты. Но кризис, кажется, миновал. И это самое главное.

***

Прошло почти полгода. Джисон больше ни разу не «призывал» Минхо — научился держать свои мысли, а главное, свои руки, под контролем. В отличие от самого Минхо. Тот, казалось, растерял последние остатки приличия и стеснения. Но, к большому — хоть и тщательно скрываемому — сожалению Джисона, «призывал» он его отнюдь не для страстных целей. Чаще — для чистой издевки. То он поджидал в углу своей комнаты в безумном хэллоуинском костюме с фальшивой кровью и торчащими кишками, пока Джисон в полутьме пытался разглядеть хоть что-то. То «распускал» свои руки в самый напряжённый момент просмотра хоррора, а после холодной рукой хватая его за лодыжку из-под кровати. Однажды выдернул прямиком в переполненную общественную сауну, где Джисон несколько секунд стоял в куртке со стаканом кофе посреди удивлённых незнакомцев, прежде чем сбежать. Это безумно мешало жизни. Но понемногу, через этот абсурд, они смогли даже… подружиться. Времена менялись. Всё чаще Минхо «призывал» его просто так: чтобы вместе посмотреть очередное дурацкое аниме, растянувшись на горе мягких игрушек. Или потому что приготовил какой-нибудь слишком сложный и вкусный ужин, которым хотелось похвастаться. Или купил редкое крафтовое пиво, зная, что у Джисона нет срочных дел. Лишь однажды Минхо воспользовался старомодным, «легальным» способом — написал. Чтобы пригласить на открытие своей первой персональной выставки цифрового искусства. Джисон пришёл. И это был странный, тихий, совершенно обычный и невероятно приятный вечер. Они бродили среди мерцающих экранов с искаженными пейзажами, изредка перебрасываясь замечаниями, и оба, хоть и не проронили об этом ни слова, молча засчитали этот вечер как своё первое настоящее свидание.

***

Но времени у Джисона на «не свидания» оставалось все меньше. На очередной планерке в агентстве 3Racha услышали новость, от которой у всех похолодело внутри. Выход нового альбома, и без того висящий дамокловым мечом, внезапно передвинули — и не на неделю, а на целых два месяца раньше. Теперь дедлайн упёрся в середину декабря. В кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая только скрипом стула. Даже всегда лояльный, сглаживающий углы Чан молча уставился в стол, его скула нервно дёргалась. Возражения были бессмысленны — приказ спущен сверху, график промоушена уже утверждён. С этого дня их жизнь свелась к четырём стенам студии. Неделя напролёт, день и ночь — один и тот же цикл: биты, текст, аранжировка, бесконечные споры и снова биты. Воздух становился спёртым от усталости и выгоревшего кофе. Агентство, словно давя на газ, когда машина уже на пределе, лишь подкидывало дров в огонь: им то и дело прилетали демо-треки от сторонних композиторов. «На случай творческого кризиса», — гласили сопроводительные письма. Это «предложение помощи» жгло сильнее любой критики, било по самолюбию. Унизительно. Значит, считают, что сами они не справятся. От такого давления их работоспособность, вместо того чтобы взлететь, рухнула почти до нуля. Мысли путались, строчки не клеились, а стресс нарастал, как снежный ком, с каждым днём становясь всё тяжелее. Иногда Джисон ловил себя на мысли, что такого всепоглощающего, удушающего напряжения не было даже в самые тёмные дни подготовки к дебюту. Тогда была юношеская запальчивость и азарт. Сейчас — только гнетущее чувство, что их загнали в угол. В конце той бесконечной, выматывающей недели Минхо снова «призвал» Джисона. Не спрашивая. Как всегда. Свежий воздух чужой комнаты встретил Джисона вместо спёртой атмосферы студии. Он стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как внутри всё закипает. Усталость, стресс и беспомощность — всё слилось в один ядовитый клубок. — Хватит, Минхо! Ну правда! — его голос сорвался на крик прежде, чем он успел что-то осознать. — Ты же в курсе, что у нас камбэк на носу! На носу, блять! Какого чёрта?! Снова решил поглумиться? Чего ты от меня хочешь?! Минхо стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел необычно скованным. Не было привычной дерзкой ухмылки. — Успокойся. Знаю я про камбэк, — тихо сказал он, не встречая взгляда. — Хотел помочь. Ванну набрал. Приготовил ту пасту, которую ты в прошлый раз хвалил. Кино подобрал… лёгкое, смешное. Думал, тебе нужно… отвлечься. — Помочь?! — Джисон фыркнул, и это звучало грубо и неблагодарно даже для него самого. — Чем это мне сейчас поможет, а? Может, песню за меня напишешь? Альбом доделаешь? Вот это была бы помощь! Ссора вспыхнула мгновенно, яростно и беспощадно. Они бросали друг в друга слова, как камни, не стараясь попасть точно, стремясь лишь причинить боль. Говорили о непонимании, об эгоизме, о потраченном впустую времени. В конце концов, Джисон, захлёбываясь от злости, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. — И чтобы я тебя больше никогда не видел! — донёсся из-за двери сдавленный, надтреснутый крик Минхо. — Для этого я хоть член себе отрежу! Мне всё равно! Джисон шёл по холодным улицам, и адреналин ссоры медленно превращался в тяжёлую, тошнотворную тяжесть на душе. Злость не уходила, но теперь её острия были направлены внутрь. Он вспоминал растерянное лицо Минхо, пасту на столе, готовую ванну — неуклюжую, искреннюю попытку позаботиться. И свою собственную, слепую, разрушительную реакцию. Стыд и одиночество настигли его уже на пороге общежития. Он остановился, прислонившись лбом к холодному металлу домофона. Всё было не так. Всё было неправильно. Он развернулся и почти побежал обратно. Дверь в квартиру Минхо открылась не сразу. Когда она всё же приоткрылась, в щели показалось заплаканное, красное от слёз лицо. — Чего тебе надо, мистер грозный, мегазанятой рэпер, плюющий на чужие чувства? — голос Минхо дрожал, пытаясь сохранить колкость, но выходила лишь горькая обида. — Минхо… — Джисон запнулся. Все его словесные защиты, всё остроумие, весь сарказм куда-то испарились. Он пришёл с пустыми руками но полным сердцем. — Что? Ну? — Минхо вытирал щёку тыльной стороной ладони. — Чего я ещё не слышал? Что я наивный фанат, который влюбился и какой-то проклятой магией приворожил? Что ещё ты скажешь? — Да помолчи немного, я же… — Нет уж, нет! — Минхо повысил голос, и слёзы снова навернулись на глаза. — Да, я совершил ошибку! Влюбился в такого конченого засранца! И мало того, что думал: «ну, любовь фаната, пройдёт». Так нет! Кара небесная! Узнал тебя поближе и влюбился ещё сильнее! Просто замечательно! Чего ты ещё от меня хочешь?! — Минхо, я… — Проваливай, Джисон! Я же сказал — не хочу тебя больше видеть! Никогда! Джисон не стал больше ничего говорить. Слова кончились. Остался только порыв, чистый и неконтролируемый. Он мягко, но настойчиво нажал на дверь, шагнул вперёд, в квартиру, и притянул Минхо к себе, заглушив поток его слов своим ртом. Это был нежный поцелуй. Это была тишина. Это было «заткнись» и «прости» и «я остаюсь» одновременно. В нём была вся накопившаяся усталость, злость на себя, осознание своей неправоты и та острая, болезненная нежность, которую он так яростно пытался отрицать. Он целовал его, вкладывая в это всё, что не умел сказать, пока Минхо сначала замер от шока, а потом его сжатые кулаки разжались и вцепились в куртку Джисона, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы не упасть. Когда Джисон наконец оторвался, чтобы перевести дух, их лбы остались прижатыми друг к другу, дыхание смешалось в облачко пара на холодном воздухе из приоткрытой двери. Минхо молча смотрел на Джисона широко раскрытыми глазами, в которых ещё стояли слёзы, но уже появилось что-то другое — немой вопрос, удивление и та самая, давно скрываемая, голодная надежда. Джисон не стал ничего объяснять. Он шагнул вперёд, заставив Минхо отступить вглубь прихожей, и захлопнул дверь ногой. Звук щелчка замка отрезал их от всего мира. Его руки поднялись к лицу Минхо, большие пальцы грубо, но без причинения боли, стёрли следы слёз с его щёк. — Заткнись, — повторил Джисон уже шёпотом. И снова поцелуй. На этот раз Минхо ответил. Сначала неуверенно, потом — с нарастающей яростью, как будто и он хотел выкричать этим прикосновением всё, что накопилось. Его руки впились в спину Джисона, пальцы скрючились в ткани куртки. Джисон помог ему снять её, сбросив на пол, затем потянул за подол собственного свитера. Им мешала одежда, всё это было слишком медленно, слишком многослойно. Они, сплетённые в поцелуе, двинулись в сторону спальни, спотыкаясь, сбивая по пути одинокий стул в прихожей. Каждая преграда встречалась нетерпеливым рывком. В спальне Джисон, не разрывая контакта, усадил Минхо на край кровати и опустился перед ним на колени. Его руки легли на его бёдра, сжимая их через ткань джинс. — Ты… — начал Минхо, но Джисон поднял на него взгляд, и слова застряли у того в горле. — Я сказал — молчи, — повторил Джисон, и его пальцы потянулись к пряжке ремня Минхо. Медленно, намеренно, давая ему время остановить. Минхо не остановил. Он лишь откинулся назад, опершись на локти. Джисон расстегнул пряжку, затем пуговицу, медленно стянул молнию. Он замер на секунду, глядя на Минхо под густыми ресницами, а затем потянул джинсы вместе с нижним бельём вниз по его бёдрам. Минхо зажмурился, резко вдохнув, когда холодный воздух комнаты коснулся его горячей, уже возбуждённой кожи. Джисон не стал заставлять себя ждать. Он наклонился и взял его в рот — сразу, глубоко, без предварительных ласк. Минхо вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а пальцы впились в простыни. Джисон работал ртом и языком с сосредоточенной точностью, выучив за их короткую, бурную историю каждую реакцию, каждый чувствительный участок. Он слышал прерывистые стоны над собой, чувствовал, как дрожат бёдра Минхо, как его живот напрягается в предвкушении. — Джи… стой… я сейчас… — простонал Минхо, пытаясь отодвинуть его голову, но силы в его руках не было. Джисон отпустил его лишь на секунду, чтобы снять с себя оставшуюся одежду. Его собственное тело горело, каждый нерв требовал контакта. Он встал, и Минхо потянулся к нему, его руки скользнули по напряжённым мышцам живота, ниже, обхватывая, изучая твёрдую, пульсирующую плоть с благоговейным, жадным любопытством. — Ложись, — приказал Джисон хриплым голосом. Минхо послушался, откинувшись на подушки. Джисон последовал за ним, покрывая его своим телом, и этот вес, это полное покрытие, казалось, выбили из Минхо последний вздох. Они снова слились в поцелуе, теперь уже кожей к коже. Грудь к груди, живот к животу, их члены соприкоснулись, и оба застонали от почти болезненного удара удовольствия. Джисон одной рукой отыскал на тумбочке флакон с лубрикантом (он был там, они оба это знали, как и то что Минхо «готовился» каждый раз). Он покрыл пальцы холодной, скользкой жидкостью, никогда не отрывая взгляда от Минхо. Его глаза спрашивали разрешения. В ответ Минхо лишь раздвинул ноги шире, приглашая, доверяя. Первый палец вошёл относительно легко. Минхо закинул голову назад, его горло работало, глотая воздух. Джисон наблюдал за каждым микровыражением на его лице, добавляя второй палец, двигая ими медленно, осторожно, растягивая, готовя, пока не нашёл ту точку внутри, от которой тело под ним дёрнулось, а из груди Минхо вырвался сдавленный, высокий стон. — Всё… окей? — прошептал Джисон, нажимая снова. — Да… чёрт… да… — было всем ответом. Джисон достал пальцы и торопливо, дрожащими руками, натянул презерватив. Он приподнялся на коленях, поместил себя у входа и, наконец, встретился взглядом с Минхо. В его глазах не было страха. Было терпение, ожидание и та самая, безумная, всепоглощающая связь, что свела их вместе. Он надавил и медленно, с бесконечным усилием воли, вошёл внутрь. Мир сузился до невыразимого ощущения тесноты, жара, полного поглощения. Минхо выдохнул со стоном, его ноги обвились вокруг поясницы Джисона, притягивая его глубже. Джисон замер, давая привыкнуть и ему и себе, чувствуя, как каждый мускул внутри него сжимается и расслабляется вокруг него. Он наклонился и поймал его губы в ещё одном поцелуе — на этот раз нежном, почти извиняющимся. — Двигайся, пожалуйста — выдохнул Минхо прямо в его рот. — Ты у меня не первый, да и член у тебя… Джисон прервал его серией резких толчков, выбивая из того шипящие возгласы вместо слов. Замер на секунду трепетно наслаждаясь как Минхо закатил глаза и прикусил и без того пухлые губы. И продолжил в том темпе с которого хотел начать, медленно выверено за те годы практики за плечами. Потом быстрее. Глубже. Сильнее. Кровать скрипела в такт их яростным движениям. Хриплые стоны, прерывистые команды «да», «ещё», «не останавливайся», смешанные со звонкими шлепками тел. Разговор на языке, доступном только им двоим. Каждый толчок был и извинением, и прощением, и утверждением. Каждое прикосновение рук — и удержанием, и освобождением. Джисон чувствовал, как стресс, злость, страх последних недель вымываются из него этим потокам пота и близости. Он смотрел в лицо Минхо, в его полуприкрытые, затуманенные наслаждением глаза, и видел там то же самое — катарсис. — Я… я не… — пытался что-то сказать Минхо, но Джисон снова замкнул его губы своим ртом, заглушая слова. Его рука скользнула между их тел, обхватывая Минхо, стараясь синхронизировать движения своей ладони с толчками бёдер. Темп стал бешеным, неистовым, неконтролируемым. Они летели к краю вместе. — Джисон… — Вместе, — прохрипел Джисон в ответ. Оргазм нахлынул на них обвалом — сокрушительным, всепоглощающим, вырывающим из грудей синхронный, приглушённый крик. Взрыв света за закрытыми веками, за ним короткое падение в небытие и медленное, тяжелое возвращение к реальности, состоящей из липкой кожи, спутанных простыней и сплетённых, тяжело дышащих тел. Джисон рухнул на Минхо, стараясь перенести вес на локти, но не в силах оторваться совсем. Их сердца колотились в унисон, постепенно замедляясь. Минхо первым нарушил молчание, проведя дрожащей рукой по его потной спине. — Я тебя… — Знаю, — так же тихо прервал его Джисон, целуя его в висок. — Я тоже. Они провалялись молча, сплетённые конечностями, пока дыхание не выровнялось, а тело не отяжелело от усталости и странного, непривычного покоя. Никто не говорил о завтраке, о предстоящем дне, о будущем. Джисон, прижавшись лицом к шее Минхо, слушал, как его сердцебиение замедляется до ритма сна. Сам он задремал лишь спустя час, убаюканный этой непривычной безопасностью.

***

Проснулся он рано, от внутреннего толчка — не тревоги, а чего-то острого, назойливого, щекочущего под ложечкой. Свет из-за штор был ещё серым. Он осторожно высвободил свою руку, которую Минхо бессознательно прижимал к груди, и поднялся. Минхо хмуро пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок, уткнувшись в подушку. Джисон быстро и бесшумно оделся в разбросанную по полу одежду. На прощание он на секунду задержался в дверях, глядя на спящий силуэт под одеялом, и странное, тёплое чувство сжало ему грудь. Это было не похоже на панику или одержимость. Это было… спокойное обладание. Знание, что он может уйти, и это место всё равно останется для него открытым. Он выскользнул из квартиры и почти бегом направился к общежитию. Утро было холодным и свежим, и каждый вдох будто очищал голову. В его ушах, вместо привычного гула тревоги или усталости, стучал чёткий, настойчивый ритм. Простой, но идеальный. Фундаментальный. Как сердцебиение. Ворвавшись в свою комнату, он первым делом схватил телефон. Пальцы едва поспевали за мыслями. Он открыл заметки и начал записывать. Слова вырывались потоком — обрывистые, грубые, честные. Не про любовь, а про ярость, которая становится топливом. Про стены, которые рушатся не наружу, а внутрь, освобождая пустоту, а не комнату. Про силу притяжения, которая больше не выдёргивает с корнем, а даёт точку опоры. Строка за строкой, куплет за куплетом. Не отрываясь от экрана, он набрал Чана. — Хён, ты в студии? — его голос звучал сдавленно от возбуждения. — Джи? Ты где? Мы уже тут час, пытаемся хоть что-то выжать из вчерашнего… — начал Чан, но Джисон перебил. — Забей. Выбрось всё. Забудь про те демо. Слушай сюда. — И он начал напевать тот самый ритм, что стучал у него в голове, набрасывая поверх него мелодическую линию — резкую, взрывную, построенную на диссонансе, который внезапно разрешался в невероятно цепляющий хук. На той стороне повисла тишина, потом послышался шёпот Чанбина: «Что он там несёт?». Но скепсис в голосе Чана уже сменился интересом. — Это… странно. Слишком дерзко. Бита нет? — Бит будет. Через час. Только дай мне доступ к семплам. И найди тот старый синт из нашего самого первого трека, помнишь, который с помехами? — Ты с ума сошёл, там же… — Чан! Просто попробуй. Пожалуйста. Через два часа у Джисона в заметках были готовы километры строк на разные мотивы, вариации припевов, схема аранжировки. А на ноутбуке уже пульсировал бит рождённый ночью. Он ворвался в студию, как ураган, с подносом переполненных бумажных стаканов кофе. Чан и Чанбин сидели перед монитором, на котором был открыт проект со самым старым, искажённым синтом, наложенным на новый ритм. — Ну? — выдохнул Джисон, ставя кофе на стол. Чанбин обернулся. В его глазах не было насмешки, только азарт. — Это… чудовищно, — сказал он. — Абсолютно чудовищно. И я не могу перестать это слушать. Чан без слов протянул ему наушники. Джисон надел их. И услышал. Хаос, преобразованный в порядок. Ярость, ставшую мелодией. Их голос, записанный на скорую руку поверх бита, звучал не вымученно, а так, как он читал рэп в самом начале, — потому что не мог не делать этого. Без страха, без оглядки на чарты. Они выпили кофе залпом и снова погрузились в работу. Но теперь это не было каторгой. Это было безумием. Как в старые дни, до дебюта, когда они ночами сидели в подвальной студии и делали музыку просто потому, что она должна была родиться. Они кричали, спорили до хрипоты, смеялись над неудачными экспериментами, и в воздухе не висела тягостная ответственность. Джисон ловил себя на том, что улыбается — широко, по-дурацки, — пока записывал сложный пассаж. Он смотрел на Чана, который яростно бил по клавишам, и на Чанбина, выстукивающего новый рисунок на драм-машине, и понимал: они вернулись. Не туда, где были. А в то состояние. Состояние свободы. И ключом к этой двери, как ни парадоксально, стала не потеря контроля, а его окончательное, пугающее и прекрасное обретение в самых неожиданных обстоятельствах — в тишине после ссоры, в тепле чужой кровати, в ритме сердца, услышанном в полной темноте.

***

В комнате ожидания музыкального шоу царила гробовая тишина, нарушаемая только шипением кондиционера и нервным постукиванием каблука Чанбина по линолеуму. Воздух был спёртым, пропитанным запахом грима, пота и страха. Альбом, в который они вложили всё — всю ярость, всю боль, всю странную, преображённую энергию последних месяцев, — вышел всего несколько часов назад. Обратной связи ещё не было, но давление висело в воздухе плотной, невидимой плитой. Агентство не сказало прямо, что альбом провальный. Но их лица на итоговой встрече говорили красноречивее любых слов: «Если и это не выстрелит…» Фраза повисла в воздухе неоконченной, но все поняли варианты: либо расторжение контракта, либо пожизненная творческая кастрация — писать можно будет только бэк-вокал для других, ни одной собственной строчки в альбомах. Это был ультиматум. Джисон сидел, сгорбившись на диване, и смотрел в одну точку. Его пальцы бессознательно сжимали и разжимали края футболки. Внутри всё было пусто и холодно. Даже воспоминание о последней ночи с Минхо, обычно такое яркое и тёплое, казалось сейчас призрачным, нереальным на фоне грядущего провала. Чан, как всегда, был каменной статуей. Он методично проверял настройки своего оборудования, но взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя. Чанбин же был похож на заряженную пружину, готовую в любой момент сорваться и либо взорваться, либо сломаться. Тишину, как ножом, разрезал спокойный, ровный голос Чана. — Статистика обновилась. Две пары глаз устремились на него. Джисон почувствовал, как желудок сжимается в ледяной ком. Чан смотрел в экран своего телефона, и его лицо ничего не выражало. Ни надежды, ни разочарования. Обычное дело. — Всего одна наша песня попала в топ-двести общих чартов, — продолжил он тем же безэмоциональным тоном. — Пятьдесят седьмое место. В целом, ребята… неплохо. Учитывая всё. Неплохо. Это была похвала на грани капитуляции. «Неплохо» в их языке всегда означало «ужасно, но мы сделали, что могли». Воздух из комнаты будто выкачали полностью. Чанбин закрыл глаза, его плечи обмякли. Джисон опустил голову, глядя на собственные колени. Ну вот и всё. Пятьдесят седьмое. На пороге топ-200. Это был не просто провал. Это был приговор. В ушах зазвенело. И тут Чанбин взорвался. Рык загнанного зверя, в котором смешались годы ярости, унижения, страха и внезапно прорвавшаяся, невероятная, ослепляющая правда. — НЕПЛОХО?! — он вскочил так, что диван отъехал назад с противным скрипом. Его лицо исказилось гримасой чистейшего, безумного неведения. — ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ПЕСНИ В ТОП-ДЕСЯТЬ, ДЖИ! БЛЯДЬ, ЧАН, МЫ В ТОП-ДЕСЯТЬ! ПЯТЬ ПЕСЕН! ПЯТЬ ПЕСЕН В ОБЩЕМ ЧАРТЕ, ВЫ СЛЫШИТЕ?! ZONE НА ПЕРВОМ МЕСТЕ! НА ПЕРВОМ МЕСТЕ! Он выпалил это на одном дыхании, тыча пальцем в свой телефон, который он, видимо, держал в другой руке всё это время, пока Чан вёл свой леденящий душу репортаж. В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Звон в ушах Джисона сменился гулом, будто он оказался под водой. Он медленно поднял голову и посмотрел на Чана. Тот смотрел в одну точку не понимая ровным счетом ничего. — На первом месте? — глухо переспросил Чан. Следующие две секунды были хаосом. Чанбин, не помня себя, с диким воплем «Иди я тебя зацелую!», прыгнул на Чана, едва не опрокинув столик с водой. Они свалились на диван в клубке из конечностей, смеха и матерных восклицаний. Чан, хохоча и отбиваясь, пытался его оттолкнуть. Джисон не прыгнул. Он просто сидел, и волна горячего, неконтролируемого облегчения накрыла его с головой. Оно подкатило к горлу комом, к глазам — предательской влагой. Первое место. Первое. Не в нишевом жанровом чарте. В общем. Их песня. Честная, выстраданная. Та, что родилась из телепортаций, ссор, технических комнат и тихих утренних пробуждений. Он поднялся, подошёл к сцепившимся друзьям и просто обнял их обоих — крепко, по-братски, зарывая лицо в плечо Чана. Чанбин вырвался из объятий и влепил Джисону громкий, шлёпающий поцелуй в щёку. — Мы сделали это, ебать его в рот! Мы сделали! Я же говорил, что мы сможем, что мы еще всех порвём! Из-за двери послышался стук, и заглянул взволнованный менеджер. — Ребята, через пять минут на сцену, что у вас тут… — он замолчал, увидев сцену: заплаканные и смеющиеся лица, смятые костюмы, Чанбина, сидящего на груди у Чана. На его лице мелькнуло понимание. Он, кажется, уже видел сводку. — А. Ну… поздравляю. Не подведите теперь на сцене. И… Чанбин-щи, слезь, пожалуйста, с Чана. Они поднялись, отряхиваясь, поправляя одежду. Нервозность никуда не делась. Но теперь она была другой — острой, сладкой, адреналиновой. Не страх падения, а азарт взлёта. Джисон поймал свой отражение в зеркале — глаза горели, на губах играла та самая, забытая, дерзкая ухмылка. Ухмылка Хан Джисона, который знает, что его музыка только что врезалась в мир как кулак, и мир прогнулся. Чан поправил наушники. — Ну что, — сказал он, и его голос снова был твёрдым, лидерским. — Пошли покажем им, что это только начало. И они вышли за кулисы, навстречу рёву зала, который на этот раз звучал для них как музыка самого громкого, самого долгожданного признания.

***

После насыщенного промоушена, когда от бесконечных улыбок и ответов на одни и те же вопросы сводило скулы, Джисон сбежал с корпоративного ужина. Он снял номер в престижном отеле — не для интервью, а для себя. Вернее, для них. Помывшись под мощными струями душа, смывая с себя лак для волос и фальшивую легкость, он заказал ужин на двоих и, лёжа на огромной кровати, сознательно, впервые без страха, «призвал» Минхо. Тот материализовался у мини-бара, пошатнувшись от неожиданности, и мгновенно оценил обстановку: затемнённые окна с видом на ночной город, шикарный номер, лёгкий запах дорогого мыла и Джисона, в одном только халате, развалявшегося на шёлковом покрывале. — Слышал? — спросил Джисон без предисловий, кивая на невидимый эфир, где крутили их новый хит. — Весь интернет слышал, — кивнул Минхо, делая шаг вглубь номера. Его глаза блестели. — «I got it»… Это ты, случаем, не про секс со мной? Поэтично. И ничуть не скромно. — А это? — Джисон смущённо потер затылок, ведь Минхо, как всегда, попал в самую точку. — Просто пришло в голову. И всё. — Ты знаешь, — тихо сказал Минхо, останавливаясь посреди комнаты, — с того вечера… я практиковался. Медитировал. Не чтобы не думать. Чтобы думать… чётче. Контролируемо. Джисон поднялся с кровати и шагнул к нему. — И на что твои мысли настроены сейчас? Ответом стало действие. Минхо закрыл расстояние последним стремительным шагом, схватил Джисона за лицо и притянул к себе в поцелуе. Глубокий, влажный, неумолимый. В нём был вкус победы и месяцев подавленного, накапливающегося желания. — На это, — выдохнул Минхо, отрываясь, его губы блестели. — На то, чтобы ты был здесь. По-настоящему. Не потому что моё подсознание тебя выдернуло. А потому что ты сам захотел меня. Джисон ответил действием. Его руки скользнули под футболку Минхо, ладони прижались к горячей коже на спине, чувствуя, как под ними пробегает дрожь. Он снял с него футболку одним движением, его губы опустились на ключицу, оставляя влажный след, потом на сосок, ощущая, как тот тут же твердеет под языком. Минхо вскрикнул, его пальцы впились в волосы Джисона. — Терпел же всё это время, — пробормотал Джисон против его кожи, перемещаясь к другому соску, покусывая его. — Мой хороший мальчик. Хороший, дерзкий, невыносимый мальчик. — Заткнись… — простонал Минхо, но его бёдра уже подавались вперёд, тёрлись о тонкий шёлк халата Джисона. — Ты… ты опять провоцировал всей своей песней… каждый намёк… Внезапно Минхо мягко, но решительно отстранил его и опустился на колени. Его пальцы развязали пояс халата, и ткань распахнулась. Взгляд Минхо, тёмный и полный намерения, скользнул по обнажённому телу Джисона, остановившись на его полном, тяжелом возбуждении. Он не стал медлить. Он взял его в рот сразу, глубоко, с уверенностью, которой не было в тот первый, поспешный и нервный раз. Тогда это был жест отчаяния и ярости. Сейчас — это было искусство. Медленные, затяжные движения, идеально рассчитанное давление языка, лёгкие посасывания в самом чувствительном месте. Он смотрел снизу вверх, ловя каждый вздох, каждый стон, каждое сокращение мышц на животе Джисона, будто считывая с него ноты для своей личной симфонии. Джисон, оглушённый неожиданностью и невероятным мастерством, забыл обо всём. Его пальцы запутались в волосах, но не руководили, а лишь цеплялись за якорь в море нарастающего, стремительного удовольствия. Контроль, за который он всегда так цеплялся, ускользал с каждым движением языка Минхо. — Мин… стой… — успел он прохрипеть, но было уже поздно. Оргазм накатил с разрушительной, мгновенной силой, вырвав из его груди глухой, сдавленный стон. Он кончил ему в рот, тело вздрогнуло в серии судорожных толчков, и он рухнул назад на кровать, беспомощный и ошеломлённый. Наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Потом он услышал тихий, довольный смешок. Минхо поднялся, сглатывая, и пристроился рядом, подпирая голову рукой. На его губах играла та самая, дерзкая, победоносная ухмылка. — Что, J.One? — прошептал он, его голос был хрипловатым и невероятно самодовольным. — Не ожидал, что твой «наивный фанат» научился не только медитировать? Всё ещё думаешь, что я несносный дилетант? Стыд и раздражение вспыхнули в Джисоне, но тут же растворились, сменившись новой, острой волной возбуждения. Он повернул голову и встретился с насмешливым взглядом. В ответ его собственные губы растянулись в медленную, хищную улыбку. — Дилетант? — тихо переспросил Джисон. — Нет. Ты… отличный ученик. Но мастер-класс ещё не окончен. Одним стремительным движением он перевернул Минхо на спину, прижав его к матрасу. Прежде чем тот успел что-то сказать, Джисон уже скользнул вниз по его телу. Он отшлёпал его по внутренней стороне бедра, заставив вздрогнуть, а затем, без единого лишнего движения, припал губами. И если Минхо был искусством, то Джисон был ураганом. Грубо, без церемоний, с животной жадностью. Он действовал так, будто хотел стереть с его губ ту самодовольную ухмылку, превратить её в немое рыдание. Он глубоко заглатывал, давился, но не останавливался, его руки крепко держали Минхо за бёдра, не давая вырваться. Он мстил за свой быстрый финиш, доказывал своё превосходство, но в этом было и восхищение, и благодарность, и та самая, невыносимая связь. Минхо не смеялся теперь. Он стонал, высоко и бесконтрольно, его пальцы рвали шёлковое покрывало, пятки упирались в матрас. Его тело выгибалось, приближаясь к краю. — Джи… Джи… Джи… — лишь мог как мантру повторять Минхо, хватая воздух. Но Джисон вовремя отпустил его. Он поднялся, его собственное возбуждение, к его удивлению и удовлетворению, было снова полным и требовательным. Он видел, как Минхо, дрожащий и полностью открытый, смотрит на него затуманенными глазами, без тени насмешки, только с немой мольбой. Джисон достал презерватив и лубрикант из кармана халата. Его движения были быстрыми и уверенными. Он подготовил его пальцами — уже не с прежней осторожностью, а со знанием дела, зная точно, как и куда нажимать, чтобы Минхо закусил губу, чтобы его ноги обвились вокруг него ещё до начала. Когда он вошёл, они оба застонали от узнавания, от совершенства этого соединения. На этот раз не было неловкости, не было ссоры между ними. Был только жар, ритм и полное понимание. Джисон задал темп — неистовый, неумолимый, вышибающий дух. Каждый толчок был глубже, каждый выдох громче. Он смотрел в глаза Минхо, видел, как в них тает любая бравада, остаётся только чистое, сырое наслаждение и что-то ещё… полное доверие. — Кто… кто теперь… невыносим? — выдохнул Джисон, чувствуя, как спазм начинает снова сжимать его низ. — Ты… — простонал Минхо в ответ, его тело начало сжиматься вокруг Джисона. — Всегда… ты… На этот раз они кончили вместе, в почти идеальной синхронности, их крики слились в один протяжный стон. Это была мощная, глубокая волна, накрывшая их с головой и медленно отступающая, оставляя после себя только тяжёлое, совпадающее дыхание и липкую, довольную усталость. Джисон рухнул рядом, на спину, и через мгновение Минхо перекатился, прижавшись к его боку, положив голову на плечо. Никто не говорил. Смех, дерзость, соревнование — всё осталось там, на другом берегу, унесённое той самой волной. Тишина была тёплой и комфортной, пока её не нарушил низкий, слегка хриплый голос Джисона: — Я заказал ужин. Голоден? Минхо фыркнул, не открывая глаз, его губы коснулись кожи на плече Джисона. — Ужин? Я надеялся, это была только закуска перед ещё одним раундом. Ты хоть представляешь, сколько я, образцово-показательный фанат, воздерживался? Все эти недели твоего промоушена? Это жестоко. Уголок рта Джисона дрогнул в улыбке. — Воздерживался? — переспросил он с притворным недоверием. — А кто тогда засыпал мне сообщения мемами про себя голодного и покинутого в три часа ночи? — Это была социальная кампания по привлечению внимания к проблеме, — парировал Минхо, наконец приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на него. Его глаза блестели в полумраке. — И она сработала. Я тут. — Сработала, — согласился Джисон, проводя рукой по его взъерошенным волосам, а затем щипнув за ухо. — Но сначала поешь. А то у меня планы, которые требуют от тебя сил. И, между прочим, мой хит только что взлетел в топ. Негоже, чтобы его муза падала в голодный обморок. — О, теперь я муза? — Минхо притворно-возмущённо приподнял бровь, но не смог скрыть довольной улыбки. — А минуту назад я был «несносным мальчиком». Как быстро меняется картина мира. — Мир всегда был таким, — Джисон потянул его вниз, чтобы легонька укусить за нижнюю губу. — Просто я наконец разглядел его получше. И наконец-то накормлю. Так что перестань бубнить и иди выбери, что ты там будешь есть, пока я наберу ванну. Здесь и сейчас была уже не просто тишина. Она была наполнена этим лёгким, колким, но по-новому родным перебрасыванием словами, тёплой кожей под ладонями и абсолютной, ничем не омрачённой уверенностью: где бы они ни были физически, они находятся именно там, где должны быть. Вместе. И даже их препирательства звучали теперь как тихая, довольная песня — совсем не та, что для чартов, а та, что только для них двоих.

***

Три месяца спустя Премьера клипа на «Zone» собрала рекордные просмотры за первые сутки. 3Racha праздновали не в пафосном клубе, а в своей новой, светлой квартире. Чан и Чанбин мирно спорили о чём-то за игрой в приставку, доедая пиццу. Джисон стоял на балконе, глядя на огни города. За его спиной послышались шаги. Тёплые руки обняли его за талию, подбородок упёрся в плечо. — Соскучился? — спросил Минхо. — Нет, — честно ответил Джисон, поворачиваясь в его объятиях. — Просто знал, что ты скоро выйдешь. Всегда где-то рядом. Никак не избавится. Больше не было страха, не было неконтролируемых прыжков через пространство. Была эта тихая уверенность, это знание, где находится другой, на уровне, глубже мысли. Магия никуда не делась. Она просто… эволюционировала. Стала частью них. — Ты счастлив? — вдруг спросил Минхо, глядя ему в глаза. Джисон посмотрел на него — на своего бывшего «кошмара», ставшего якорем, музой и тихим причалом. На вспыльчивого, талантливого, невероятно стойкого человека, который научил его не бояться собственного безумия. — Безумно, — ответил он и поцеловал. И в этом не было никакой магии, кроме самой простой и самой сильной на свете.