Muse

***

Она была моей музой. Моим идеалом. Моей зависимостью, которая давала мне надежду на прекрасное. Она была моим всем. Она заставляла мое сердце то сгорать, то тлеть, то вспыхивать очередным огнем, оставляя неприятно жгучие ожоги.

***

Моя квартира достаточно уютная, в ней тепло и тихо, но я все равно каждый день шел в мастерскую. Плевать, что шёл беспрерывный снег, из-за которого лицо будто протыкало множество игл, что солнце ещё не взошло, а шёл я из-за этого обходным путем по освещенным улицам. Мне не хватало воздуха в своем доме. Там меня никто не ждал, лишь чувство одиночества. Ранний переезд от родителей в большой город до сих пор не отпускал меня, хоть у меня есть и друзья, и коллеги. Мой дом слишком личное место для них, как и моя мастерская в академии. Именно там я пропадал днями напролёт из-за новогодней выставки. Конечно, именно кураторы посодействовали моему участию, мол, подзаработаю денег с богатых инвесторов, которые спонсируют эту выставку. Честно, на деньги мне было все равно, зная, во что могут превратиться отношения с этими спонсорами. А причина моего согласия была лишь в ней. Чунхи. Моя идеальная модель, моя муза, моя зависимость. Я успел лишь в миг заикнуться об этом перфомансе и нежелании участвовать, как Чунхи предложила стать моей. Моей моделью. — Не упускай такую возможность! Знаешь, сколько можно получить за такое мастерство, как у тебя? — В отличие от моей безэмоциональной мины, ее лицо каждую секунду менялось от услышанной новости. — Мне и без этого хорошо живётся. Не горю желанием тратить своё время и нервы на чье-то безвкусное лицо ради богатых кошельков, — попивая через трубочку какой-то коктейль из местной забегаловки, я черкал углём ее черты лица в своем блокноте. — А если буду я? — ее рука накрыла и размазало черное пятно на листе, заставив меня поднять взгляд. — Что ты? — Если будешь рисовать меня? Я и представить не мог, что теперь смогу не исподтишка зарисовывать ее. Это бы не показалось для нее странным, даже если бы не скрывал эти рисунки, она принимала меня любым, считая, что это был лишь дружеский жест. Только за одним таким жестом скрываются сотни исписанных листов, перечёркнутые или выкинутые, не достигшие ее превосходства, скрытые в папках. Некая одержимость скрывалась этой дружбой. — Я первая добежала! Эй, постой! — громкий голос послышался за углом ворот, когда я уже заворачивал. Чунхи валялась на снегу, пока рядом бегала местная дворняжка, ее часто подкармливают внутри академии. Я видел, как быстро опускалась и подымалась грудная клетка Чунхи после бега, как пар теплого дыхания растворялся в морозном воздухе. — Почему не заходишь? Замёрзнешь сейчас, вставай уже, — наклонившись над ней, я уже потянулся за ее рукой, чтобы поставить на ноги. — Я ещё разгорячённая, не успела замёрзнуть, и это… — ее рука нервно причесывала прямые волосы, в которых уже таяли снежинки. — Я дубликат ключей потеряла, извини. — Почему-то я не удивлен, — щелчок раздался у двери, и я пропустил ее вперед. Она знала, что не умею на нее сердиться, и быстро шмыгнула внутрь под мой вредный бубнеж. Дверь со скрипом захлопнулась, и я сразу подошёл к обогревателю. Помещение находилось отдельно от всей академии, поэтому внутри всегда стоял мороз. Комнату заполнило гудение старой машины, которая работала уже на последнем издыхании, но тепло уже начало чувствоваться в тяжелом воздухе. Краем глаза я следил за Чунхи, как только закончил возиться с обогревателем и занялся делать кофе на нас двоих. Стояла напротив мольберта с холстом, на котором была она сама. Ее глаза жадно вцепились в работу, запоминая каждый мазок и штрих. Больше недели мы пропадали здесь, стены мастерской впитали наши голоса, наш смех, наши разговоры обо всем, моими чувствами. Эта была моя счастливая неделя. Вы не представляете, каково было моим рукам рисовать Чунхи, мое сердце танцевало самое горячее танго от одного лишь взгляда, а кисти казалось, что плавятся. — Ты отлично справился, Хенджин, — её шепот прервал тишину, и я почувствовал, как она встала рядом. Теперь мы вместе стояли плечом к плечу, смотря на портрет, но тени сомнений в своем превосходстве всегда были рядом. Я напоминал мальчишку на первом свидании, который стесняется и не может вымолвить ни слова, я боялся сделать лишний мазок на прекрасном лице, который либо превратился бы в клеймо, либо в последний штрих. — Ты меня утешать будешь? Это не пик моих способностей, — я фыркнул на ее слова, скрестив руки на груди и сжимая до лунок кулаки. — В жизни ты прекрасней, и это порой невозможно изобразить, как бы ни пытался. Можно подумать, что я так давлю на жалость и выпытываю комплименты, но нет. Для меня Чунхи идеальная. Да, такого не может быть, человека без изъянов, но в моем сердце была она. Каждый её недостаток я мог превратить в достоинство, и только с ней у меня это получалось. Будь на ее месте кто-то другой, скорее бы сжег свою мастерскую, чем бы мои руки рисовали другую. Это могла быть самая красивая, по мнению мира, девушка, но она не Чунхи. В моем мире была лишь Чунхи. Порой меня злила ее идеальность. До боли в кончиках пальцев. До хруста кистей. Меня злила и моя безысходность. Тот факт, что оригинал не соответствует действительности, до бешенства меня бесил. Картина не может быть посредственной, не может Чунхи быть опозорена моей работой. Она достойна лучшего, самого дорогого полотна, самой превосходной работы. Я должен был соответствовать ее красоте, но каждая ночь заканчивалась пожиранием меня тенями неуверенности. Щелчок. Гудение кофемашины медленно начало угасать, и Чунхи уже аккуратно сыпала сахар в наши чашки: себе побольше, мне поменьше. Может, вместо сахара наркотик, поэтому я так помешан на ней? Но он не может быть настолько губительным и необходимым одновременно. Это от этой девушки мое сердце то сжималось до маленьких размеров, то оглушало весь мир своим свободным и громким биением. Чунхи была моим снотворным и одновременно стимулятором. — Возьми, хоть приободришься, — ее нежная рука протянула мне чашку с кофе, от которого шли клубы пара. Я взял и сел на стул рядом, словно больше не мог на ногах. Горло обожгло с горьким привкусом, стоило мне сделать большой глоток. Кофе будто отрезвляло, заставляло бушующие волны внутри меня наконец успокоиться и дать мне насладиться спокойным бризом. Да, мои переживания только утихают, не уходят, но это лучше, чем если бы меня съедало чувство несовершенства. Нужно было работать. Я почувствовал рядом ее, присела рядом и молчала. Она видела меня насквозь, знала, о чем я думаю, о чем переживаю. Знала мою привычку молчать и ненависть к болтовне во время работы, поэтому сейчас просто была рядом, молча листала соцсети, не желая меня тревожить больше. Выставка через несколько часов, работа уже пришла к своему концу, но жизнь в ней почти мертвая, на последнем вздохе, а может, так думаю только я. Всё на своем месте, всё идеально, но почему недоволен я? От этих мыслей хотелось забыться, не думать о работе, просто упасть в бездну и отдохнуть от этой недели беспрерывной работы. — Чунхи, — моя голова, которая гудела как улей, упала на ее плечо, на мою единственную опору в этой жизни, — рассказывай что-нибудь. Я не хотел признаваться, что мне нужен был ее голос, что был зависим от него, как от сна. Мне нужен был лишь ее голос, лишь он давал мне обрести покой внутри, такой мелодичный и спокойный, за него я готов отдать всё, что есть. — Но тебе же не нравится говорить во время работы, — под щекой почувствовал, как Чунхи опустилась ниже для моего удобства, как ее дыхание касается моих волос на макушке. — Ты исключение, — слова вырвались из меня вперёд моих мыслей, которые уже хотели сказать, чтобы промолчал. Я зарылся носом в ее плечо, пытаясь спрятать лицо в непослушных прядях, которые падали на лицо. — Тебе можно. Моя откровенная честность играет со мной плохую шутку. Поняв, что сказал лишнее, я почувствовал, как стало жарче, как щеки загорелись румянцем. На языке остался металлический привкус крови, стоило слишком сильно закусить внутреннюю сторону щеки. Я прижался к ее плечу ближе, словно кот, испугался, что мои слова покажутся странными, инстинктивно вобрав ее запах, морозный воздух, смешанный с какими-то духами. Так пах мой дом. — Перед тем, как прийти к тебе, прошёл показ в местном бутике, — ее голос стал ниже и тише, отчего казался более интимным, сокровенным. — Меня чуть не заставили платить за костюм, который начал расходиться за пару минут до выхода. Администратор меня защитил, рядом, слава богу, был мастер, поэтому шов всё-таки не разошёлся. После показа на меня подписались так много людей, даже пару брендов, а под постом в инстаграме со мной писали, что я будто с Виктории Сикрет пришла. Смешно, правда. От этой обыденной атмосферы внутри снова развязывался тугой узел чувств, которые, кажется, уже успели миллион раз спутаться. Напряженные плечи наконец опустились, от чего мышцы приятно заныли, а кулаки скрещенных рук на груди разжались, оставляя в покое следы от ногтей на ладонях. Я просто слушал ее, словно слушал музыку без слов, мелодичный инструментал, скрипка, тонкие струны, которые натянуты до предела. Знаете, есть такой язык любви — мало говорить, но всё запоминать. Я знал о ней всё. Чунхи рассказывала, как в детстве боялась кроликов из-за их страшных острых зубов и жутких ушей, что после показа, даже если устала до изнеможения, сходит купить клюквенное пирожное в центре, что шепчет себе в отражении зеркала «удачи», перед тем как прийти на очередной показ. Каждое воспоминание о ней оставляло частичку в моей памяти, я мог забыть собственные, но её никогда. Я был готов позволить ей делать всё, что она пожелает с моей измученной душой, потому что она уже стала её частью. Чунхи потянулась к блокноту, лежащему у мольберта. Чёрт, почему я его не убрал? Ее худые от диет пальцы листали пожелтевшие листы, пока глаза цеплялись за каждый штрих карандаша, каждое размытое пятно, стертый очерк. Моя голова лишь чуть приподнялась, чтобы посмотреть на ее реакцию. Я не мешал, просто немного переживал. Может, не немного. Но я точно чувствовал холодный ком в груди рядом с сердцем, не давая нормально биться. А что, если она, увидев мои наброски, посчитает их убогими? Может, ее молчание — это мой смертный приговор? И через пару часов я ее не увижу на пороге выставки, на которую согласился ради нее? Посчитает позором? Ее пальцы замерли над одним эскизом. Портрет с ее фотографии в инстаграме, вроде с ее первой фотосессии для обложки журнала. Кончики, покрасневшие от утреннего мороза, дотронулись до контура угля, чуть размазывая по листу, оставляя на себе след. Я не выдержал и перехватил в своей руке ее ладонь. Аккуратно стирал с подушечек угольное пятно, словно это могло стереть и мои сомнения. Я не хотел пачкать ее святой образ своим черным. Никогда. — Почему ты считаешь меня идеальной? — спросила она, и я заметил, как дрогнул её голос на последнем слове. — Разве я говорил так? Просто ты слишком красивая, а моим рукам сложно запечатлеть всю твою прелесть, — да, я пытался оправдаться, хотя сам не знаю зачем. — Ты смотрел на меня так, — смотря в мои глаза, Чунхи позволяла мне ее касаться. Сначала по каждому пальцу, по ладони, линии запястья, потом всё выше и выше, но вернулся обратно, сцепив наши пальцы, поглаживая большим пальцем. — Ты как что-то сокровенное, не знаю, как объяснить, — «Я люблю тебя, вот и вижу только тебя». Мог бы это сказать, но нет. Моя хватка на ее руке ослабла, расставаясь с приятным теплом от нее, и я резко встал рядом, словно обжёгся. Словно чувствовал, что делаю что-то не так. Нам нужно либо быть на расстоянии, либо быть ближе, и это не про физический контакт. Смотря в ее глаза, я хотел плакать от своей же безысходности, ком подкатывал так, что горло болело. — Ты же придешь на выставку, как моя муза? — внутри что-то дрогнуло от такого обращения, словно это было нечто интимное. Через толщину свитера чувствовалось холодное покалывание от ее пальцев, что упали на мои плечи, чуть сжимая, словно я был ватным и не мог стоять на ногах перед ней. — Джини, — прошу, не зови меня, не делай мне больно, — я никогда тебя не брошу в такой важный момент твоей жизни. Никогда. Не успели мои губы дрогнуть, чтобы вымолвить банальное «спасибо», как Чунхи меня обняла. Мои руки хотели притянуть ее ближе, чтобы по полной почувствовать ее присутствие рядом. — Я не могу не прийти, не поддержать своего друга, — прошептала она где-то около уха. Друга. Мне не послышалось? Слово эхом ударялось о стенки моего мозга и оставляло болючие синяки. Это было как клеймо, что прожигало кожу до покраснения. Друг. Чудесно! Мои руки застыли в воздухе, желающие уже ответить на объятия, так и не рискнули обхватить ее талию. Я не мог ни притянуть ее к себе, ни оттолкнуть. Чунхи заметила мой ступор и сразу отстранилась, продолжая придерживать за плечи и хмуря брови. — Хенджин? Что-то не так? — она смотрела на меня обеспокоенными глазами, подведённые черным карандашом, отчего казались более яркими. — Всё в порядке, — всё-таки вымолвил я, оставив в покое внутреннюю часть щеки, которую успел искусать до крови. Прошло пару секунд в тишине, пока мой голос не вымолвил безжизненно: —Давай закончим на этом? — Почему? Ты вроде говорил, что чего-то не хватает в работе, — в голосе чувствовалось как недоумение от моих слов, так и разочарование. — Боюсь сделать хуже. Живого места не останется на холсте, если что-то сделаю, — мы одновременно посмотрели на картину, одиноко стоящую по центру мастерской. Живого места не останется от меня, если ты будешь смотреть на своего "друга". — Я тебе доверюсь, — обернувшись, я смотрел на ее освещённый холодным светом профиль. Ее лицо резко сменилось, в глазах блеснул детский восторг. Я видел, как отражались в расширенных зрачках снежинки, которые, оказывается, падали за окном. — Хенджин, за мной! — ее рука сразу нашла мою и потянула к выходу, а я даже не пытался сопротивляться ей. В лицо ударил свежий мороз, под свитером проснулись мурашки, заставляя вздрогнуть. Выйдя на улицу, даже скорее выбежав, Чунхи принялась ловить снежинки пушистого и чистого снега, которые падали с неба на ее волосы, ладони, лицо. Она наблюдала, как они тают на ее теплых руках, а потом ловила ещё несколько. От такой картины на губах дрогнула улыбка, такая же детская. — Хенджин, смотри, как красиво, — повернувшись ко мне, она улыбалась так ярко, что даже глаза резало больше, чем от снега, ее щёки пылали розовым румянцем от мороза, а на ресницах блестели крошечные кристаллики слёз. — И правда, красиво, — не отрывая от нее глаз, шептал я в воздух, выдыхая облачко пара. Я сделал один шаг, сократив сразу между нами расстояние до нуля, не говоря ни слова, взял ее худую ладонь в свою, вторую ей на талию, чуть сжимая ткань ее пальто. Мы двигались медленно, словно всё вокруг замерло, внутри меня так точно. Уши заложило, был слышен лишь хруст снега под нашими ногами и биение моего сердца, который отбивал бешеный ритм в моей грудной клетке. Чунхи сначала запиналась, не привыкнув к моему шагу, но после просто шла за мной, просто доверилась мне, оставляя на моем плече горячий след ее ладони. — Мы как на выпускном. Точно так же неловко танцевали, пока родители смотрели и снимали. Помнишь? — Чунхи усмехнулась, и ее смешок превратился в маленькое облачко. — Лучше забудь этот позор. Ты тогда мне все ноги истоптала своими каблуками, — моя улыбка снова дрогнула, стоило мне вспомнить очертания воспоминаний. — У тебя было такое забавное лицо, когда я наступала. Но я научилась танцевать в итоге, — она снова посмеялась своим бархатным голосом, щекочущим мой слух и сердце. В этот момент она закрыла глаза, полностью отдалась чувству ритма и чувствам. Чунхи сто процентов бы упала уже раз сто, если бы я не держал, а теперь это получалось сложнее. Но на душе приятно ныло от ее доверчивого лица, такого безмятежного и не знающего моих терзаний. Снег медленно опадал на ее волосах, ресницах, плечах, словно зима хотела ее укрыть от меня, чтобы я не смел что-то делать с ее красотой. Но я лишь хотел продолжение нашей новогодней сказки. Хотел, чтобы эти секунды растянулись в часы, а холод так и дошёл до нас, и мы могли продолжать кружиться в этом круговороте снежинок. Хотелось продолжать любоваться ее порозовевшим личиком, на котором горели аккуратные родинки, на каждой хотелось оставить невесомый поцелуй. Идиллию нарушил рингтон с любимой песней Чунхи в исполнении Isabel LaRosa и вибрация в кармане ее пальто. — Извини, — Чунхи, словно очнулась ото сна, остановилась, убрав свои руки из моих, тепло резко ушло, так же как и появилось. Я встал как вкопанный, так и проснувшись от будильника, чувствовал, как руки сжались до побеления костяшек и лунок на ладонях, словно пытался удержать тот огонек тепла, но остались лишь искорки, что тлели в последнее мгновение. Слушая вполуха ее разговор, пытался отвлечься на что-то другое: на дерево, на снег, на луну, на серые облака, да на что угодно, только это не получалось! Мой вид должен оставаться равнодушным, я должен отвернуться и закрыть уши, дать ей поговорить. Но почему я это не делаю и смотрю, как она улыбается с телефоном у уха? Какая-то ревнивая тварь во мне начинала царапать по груди, просить выпустить. — Кто это? — голос прозвучал хрипло и глухо. Чунхи смотрела на меня с удивлением в глазах, молчала секунду, несколько секунд, отключила телефон и спрятала в карман. Не хочет рассказать? Разве не видно, что каждое мгновение тишины режет меня по ране? — Помнишь администратора, про которого говорила? Вот с ним болтала, — пожимая плечами, она развернулась ко мне полностью. С парнем. — Почему так поздно? По какому поводу звонил? — попытки держать себя стойко обернулись нервной улыбкой и сухим тоном. — Да мы как-то после показа подружились, позвонил, чтобы встретиться, — качаясь из стороны в сторону, она даже не смотрела на меня, куда угодно, но не в мои глаза. — Неужели свидание? Вряд ли поздним вечером он будет звать на деловую встречу, — мой голос, как лезвие, резало морозный воздух. — А есть разница? — Блять, Чунхи, это же очевидно. Ее наивность, смешанная с непониманием, заводило меня больше, что черт в голове радостно хихикал. — Если мужчина хочет тебя, то он почувствует, что его женщина с другим, и заберёт к себе, присвоит, — я чувствовал, как под языком колит желчь, ее я и плевал в Чунхи. — Да с чего ты взял? Не все такие, он искренний, честно, — она сразу вспыхнула, как огонь от маленькой спички, пытаясь разжечь пожар. Чунхи смотрела на меня с непониманием, словно видела впервые. Хотя такой я, холодный, язвительный, с яростной ревностью, что душила меня, позволяя чертенку хихикать, только сейчас. Она разочарована. Зачем кидаю эти упрёки? Зачем что-то пытаюсь доказать? Зачем наношу эти раны ей? Этим я ее только отталкиваю, заставляю сделать шаг назад. — Ты правда пойдёшь к нему? — голос стал хриплым, будто от слёз, которые я так и не смог выдавить. Молчание. Секунда, вторая, пятая, десятая. Мне хватило ее десятисекундного замешательства. — Глупый вопрос, действительно. Иди, — горькая улыбка неестественно растянулась на моем лице. — А ты? Тебе не будет обидно? — Чунхи говорила неуверенно и шёпотом, что я даже не сразу услышал за тихим шорохом снега. — Обидно? За что? За то, что уходишь к другому, или за то, что оставляешь одного? — вопросы получились более колкими, мне показалось, что Чунхи прикусила губы, не зная, как ответить. — За то и за другое, — я видел, как ее макушку припорошило снегом, как в локонах искрились снежинки, и моя рука автоматически потянулась их смахнуть. Просто стоит. Доверяет мне. Меня сводила с ума ее наивность. Со всеми она такая или только передо мной она девочка, что боится кроликов? Была бы она такой же с тем парнем, что пригласил ее на чашечку кофе? Мне до боли в сердце не хотелось бы этого, хочу, чтобы была лишь со мной такой, чтобы только я мог видеть такой и касаться ее волос. — Позволила бы ты это ему? — Что? Я прижал ее к себе, крепко схватив за горящие щёки. Мои губы грубо прижались к её, требовательно прося ответа. Это был не нежный поцелуй, а попытка оставить ее себе, присвоить. Я чувствовал кончиками пальцев на ее висках быстро скачущий пульс, словно от резкого адреналина. Губы были холодные, хотелось оставить хотя бы смазанный след тепла на них, пока я забирал себе вкус ее кофе Чунхи резко распахнула глаза, я видел в них собственное отражение, настолько мы были близки. В ее глазах был искаженным, жёстким. А потом она резко толкнула меня в грудь с такой силы, что я сразу попятился назад. Мы оба стояли статуями в снегу, тяжело и часто дыша, так что клубы пара нескончаемо слетали с наших разгорячённых губ. — Зачем? — она первая подала голос, такой тихий, что он практически расплавился в воздухе. — Не хочу, чтобы кто-то целовал тебя до меня, — стоял в метре от нее, чувствуя, что ревность током проходит по моим кончикам пальцев. — Ты… — ее голос дрогнул, на лице смешались горечь, разочарование и обида, — ты эгоист, Хван Хенджин. Ты не мог решать, кому меня целовать. Я теперь… теперь не знаю, кто ты. — Чунхи… — Я не вещь, Хенджин, ты не можешь распоряжаться моими чувствами, — хотел было сделать шаг, но не посмел, а она смогла развернуться и уйти. Мой взгляд следил за ее удаляющейся фигурой, пока она вовсе не растворилась в пелене снега. Ушла. На лице снова вырвалась горькая усмешка. Глупо. Она хоть и моя муза, моя зависимость, но своей сделать не смог, да и права не имел присвоить ее. Она не моя собственность, но и не просто муза. Я завалился обратно в мастерскую, сбрасывая мокрое от снега пальто куда-то в угол со всем творческим беспорядком, даже не заметил, с какой силой хлопнул дверью. В центре стоял мольберт, на нем холст, на нем она. Ноги медленно несли меня к ней, пока не встали вплотную. Вздох. Озабоченный и измученный. Подушечки пальцев аккуратно касались шершавой и местами гладкой поверхности картины. Смазано водил по краске, по силуэту губ, щеки, по изгибу шеи и плеч. На кончиках будто вспыхивал огонь, словно касался не картины, а самой Чунхи. Будь я зрителем, то подумал, что художник попытался внедрить в этот портрет что-то свое. Не может обычный человек так видеть. Только влюбленный. Влюблённый? Руку словно проткнуло шило, боль вспыхнула на руке и вклинилась в мозг. В голове возникли картинки, похожие на забытые воспоминания, но таких не было. Я был зрителем чужих несуществующих воспоминаний. Она и он. Незнакомый парень. Его пальцы грязно касаются ее бархатной кожи. Он, как я, ложится на ее плечо, слушая ее голос и вдыхая аромат духов, смешанный с ее любимым латте. Мастерская заполнялась смехом, ночи наедине растворялись в их разговорах о смысле жизни. Всё точно так же, как было у нас. — Нет! Голос против моей воли эхом прошелся по пустому помещению. Деревянный мольберт хрустнул, ударившись о пол, когда я с силой ударил в ножку. За ним полетел и холст с красками, скользя подальше от меня. Отвратительно. Меня тошнило от всего: от самого себя, от этой одержимости, которую называл любовью, от этих поганых чувств, что жгли не только мое, но и чужое сердце. Грудь словно была исцарапана до крови, и раны с острой болью ныли. Я был бы рад забыть всё это, но не ее. Не Чунхи. Только не она. Я наклонился и взял в руки холст, мои пальцы вцепились в деревянные края, ногти оставляли на грунтовой бумаге следы с такой силой, что, кажется, деревянная рама затрещала. Чувства внутри меня, что завязались в тугую петлю, резко хлынули наружу, не в силах сдержать. Я с силой бросил картину в стену. Удар был оглушительным, и теперь в мастерской звенела оглушительная тишина. Холст отскочил от бетона, подняв облако пыли, и упал на пол с несколькими другими картинами, что висели тут и теперь лежали в осколках стекла. И только сейчас я понял. Мои руки, которые думал, что болтались у бедер, на самом деле жутко тряслись, мои плечи подрагивали, словно тупая боль протыкала их. Мои губы жадно хватали воздух, пытались хоть немного заполнить свои легкие кислородом, но они не принимали этого. Я скорее не тяжело, а судорожно всхлипывал. Сердце где-то в горле бешено билось, словно колокол бил по ушам. Внутри всё скручивало от нарастающей тошноты. Тошноты к самому себе. Словно почувствовал удар в живот, я упал на колени, сложившись напополам, среди всего этого ужаса и хаоса, которые создал собственными руками, и теперь утопал в них. И тогда почувствовал, как сильно жгут мое лицо горячие и соленые слёзы, оставляя дорожки, похожие на кровоточащие раны. Руки дрожали, когда попытался опереться на них о пол, пальцы сдирали кожу на подушечках, пока они не смазались в крови и острой боли. На ватных ногах я всё-таки поднялся и подошёл к картине. Всё, что сейчас я чувствовал, резко пропало, как потушить фитиль бомбы в последний момент, стоило моему сознанию взяться за меня. Взял снова в руки холст, но теперь подавил желание выбросить ее, и поставил его на мольберт, который смог стоять после удара. — Ты не мог решать за неё… — да, не мог, не имел на это права. Все вокруг меня переживают и поддерживают, а я эгоист. Плевал на это и окрасил всё белое в чёрный. Не могу подвести куратора, который возглавляет на меня надежды, спонсоров, которые ожидают больших результатов, её. Особенно её. Даже если Чунхи и возненавидела меня, презирает, я не в силах подвести её. Я снова упал на стул, уставившись в портрет. Мой лоб коснулся шершавой поверхности где-то в плечо нарисованной Чунхи. Я мог бы продолжать плакать от бесчувствия, но внутри стихло, остались лишь крупинки тяжести. Медленно подняв взгляд, оторвался от холста и высматривал каждый сделанный мной мазок. — Чунхи, — подушечки пальцев аккуратно касались масленных губ, — даже если ненавидишь меня, я знаю, что ты была счастлива. Была счастлива, когда я рисовал тебя, делал наброски и писал картину, моя муза. Моя милая муза, ненавидь или люби, губи или жалей, убей или воскреси. Ты будешь жить музой, пока я твой, пока я жив, даже в старости мое сердце будет биться, а рука писать. Спустя пару часов я уже стоял в белоснежном зале, повсюду висели картины. Тихая и приятная музыка смешалась с гомоном народа, обсуждением работ и прочего. В моих планах не было встречать Новый год здесь с этими незнакомыми людьми. Хотелось купить в местной кондитерской тортик, бенгальские огни и украсить мастерскую мишурой и гирляндой… А может, ещё всё это с Чунхи. Но стрелки на часах уже бежали вперед, оставалось меньше часа до боя курантов. Говорят, как встретишь год, так его и проведёшь, и моя жалкая душа в это верила, не давала далеко уйти от моей картины. Стоял перед Чунхи, словно могло быть иначе, словно она не ушла, словно я ее не потерял. Я не ходил смотреть на другие картины и моделей, мне было предостаточно своей. Разглядывать чужое казалось изменой, а восхищаться — вовсе самым жестоким предательством. Я оставался на своем месте, прибитый к этому глянцевому полу. Заклееными пластырями пальцами держал стеклянный бокал, иногда крутя по кругу и смотря, как плескается жидкость. Пузырьки давным-давно пропали, но и алкоголя я так и не отпил, ком вставал в горле, стоило мне попытаться сделать глоток. Уже был пьян, пьян Чунхи, и мне ничего больше не нужно было. Картина висела у панорамного окна, давая разглядеть заснеженные улицы, которые освещали миллионы теплых огоньков. Снежинки падали с неба так же, как тогда во время танца. Я снова обжигался, представляя, как Чунхи празднует Новый год с тем парнем, как они чокаются бокалами, загадывают желания. — Хенджин-сси, да это настоящая жемчужина нашей выставки, — оглянувшись через плечо, увидел приближающегося мужчину средних лет, спонсора. Я вежливо поклонился и чокнулся с ним бокалом, пытаясь не показать, что мне совершенно плевать на него. Про меня ему сто процентов рассказал куратор, который обеспокоился моим одиночеством. Стоило ему встать плечом к плечу ко мне, как в ноздри ударил аромат мужского одеколона и дорогих сигарет. — Ваша девушка? — отпив шампанского, спросил он. — Нет, но ценный для меня человек, — смешок вылетел с моих губ, но звук вышел горьким. — Ваша муза, да? — я посмотрел на него краем глаза, пытаясь понять его довольную улыбку. В горле ком сжался больше, в попытках что-то сказать только тихо прошептал: — Да. — Вы легко признаете, что любите девушку, но стоило сказать, что она Ваша муза, как вы сразу же задумались, стоило ли со мной делиться чем-то сокровенным, — спонсор смотрел на меня веселыми глазами, либо его так развеселил алкоголь, либо моя реакция. — Назвать кого-то своей музой гораздо интимнее, чем назвать кого-то своей любовницей, — раскручивая в бокале шампанское, смотрел на свету на этот вихрь, похожий на вихрь моих чувств. Мужчина на мои слова громко рассмеялся: — Почему Вы так думаете? Возлюбленная — это же само воплощение страсти, похоти, попросту пожара любви, — его слова меня не удивили, его мысли такие же плоские, как у всех. — В любви есть похоть, — мои глаза смотрели лишь на Чунхи, говорил без прежней игривости, обнажил свою голую душу, — но в похоти нет любви. — Как я посмотрю, вы молодой идеалист. А что, если скажу, что любовь не искусство? — отпивая алкоголь, он снова усмехнулся. — Если она не искусство, то я в этой жизни пылинка, — не отводя взгляда от Чунхи, сухо, но честно, отвечал на его вопросы. — С вами интересно говорить. Сколько стоит эта картина? — повернувшись ко мне корпусом, он указал бокалом на картину. — Нисколько. Я не продаю её, здесь не аукцион. — Вот как. Почему решили участвовать тогда? — Чувства, — коротко ответил я. Было видно, что он хотел задать ещё несколько вопросов, но мой взгляд зацепился за силуэт на улице. Одинокая фигура в пальто стояла под фонарем, в руках сжимая букет таких же белых цветов, как снег. Ее взгляд блуждал по зданию, по окнам галереи и… вдруг наткнулся на мой. Всё внутри надломилось, тормоза отказали сразу же. Без задних мыслей я сунул в руки ошеломленному спонсору бокал и рванул к выходу, полностью отдавшись страху не успеть. Расталкивая удивленную и оборачивающуюся на меня толпу людей, бежал, не слышал голоса недовольного куратора и отклика спонсора из академии. Летая на пролетах лестницы вместо лифта, желал не терять ни одной секунды. Тяжелая дверь открылась, и мороз снова меня укутал. Дыхание и сердцебиение сбилось, как после спринта, глаза искали до боли знакомую фигуру в приглушённой темноте. Легкие кололо от сжимающего холода, но сейчас это было неважно. И мои глаза не подвели, я нашел ее. Толпа прохожих рассеялась, обходя выкопанного меня и бурча под нос, и смог наконец рассмотреть ее. Чунхи. Стояла в паре метров от меня, прижимая к груди букет белых роз. Волосы намокли от снега и переливались на свету. Стояла в своем всё ещё осеннем пальто с покрасневшими от мороза щеками и носом, который тихо шмыгал. Чунхи смотрела на меня даже с более жалким и потерянным видом. Боясь снова спугнуть, я медленно делал шаги в ее сторону, пока нас не разделял метр. — Ты бы знала, как я счастлив тебя видеть, — мой голос предательски дрогнул, пытаясь бороться с истерикой. — Я боялся, что не увижу тебя, что не придешь, что… — голос охрип, и я прошептал тише: — Ненавидишь меня. Хотелось начать оправдаться, хоть что-то сказать, чтобы вновь ее не потерять, хотя бы "извини", но ком в горле застрял так, что глаза начало щипать от слёз и холода. Я моргнул, пытаясь скрыть свою слабость, но поздно. Тяжёлые и горячие слезы каплями текали по щекам, скатывались к подбородку и падали на снег, оставляя на них темные пятна. Мир был размытым, и я не сразу заметил, как Чунхи прижалась ко мне. Её тепло окутало меня, ее лицо уткнулось в мою грудь, отдавая ее сбивчивым и лихорадочным дыханием. Где-то внизу, у наших ног, упал тот самый букет роз, а ее руки сцепились на моей спине, впиваясь ногтями в мой пиджак с таким жалким страхом, будто я был последним ее глотком кислорода. — Я не пошла к нему, — выдохнула она, не подымая на меня глаз. — Не могла так поступить, но прийти к тебе побоялась, подумала, что буду выглядеть как последняя дура, но прийти сюда должна была… Я обещала Мои руки захватали ее в самые крепкие объятия, выбивая из легких комок слёз. Пальцы касались ее спины, считали выступающие позвонки в попытках оставить следы тепла, отпечаток в памяти, чтобы никогда не забыть это ощущение. — Я люблю тебя, муза, — мой шепот у ее уха вызвал табун мурашек, заставляя прижаться ближе. Чунхи вздрогнула в моих объятиях, и я осторожно поднял ее лицо, взяв за холодные щеки. Мое тело оцепенело от удивления. Под ладонями почувствовал, как текли ее слёзы, оставляя блестящие мокрые дорожки на розовых щеках. Ее губы растянулись в глупой, но самой яркой улыбке, какую я только видел. Она тихо смеялась звонким голосом сквозь слёзы, пока пытался понять весь этот казус. — Я хочу быть твоей музой всегда, — взяв мои горячие руки в свои промозглые, она точно смотрела в мою душу. — Можно? — выдохнул я, побоявшись, что она мираж, а всё это просто зимняя сказка. Чунхи ничего не сказала, просто кивнула, и мир схлопнулся до её губ. Этого кивка хватало, чтобы откинуть все сомнения назад и нажать газ. Я потянул ее ближе, одной рукой пытаясь в ее мокрых от снега локонах на затылке, другой прижимая за талию. Чунхи полностью поддавалась моим касаниям, от чего она коротко вскрикнула, ей пришлось встать на носки моих туфель. Но этот звук быстро потерялся между нашими губами. Я ее целовал. Нежно, трепетно, аккуратно касался линии губ, которые часами мог рисовать углем на бумаге. Холодные губы с солёным вкусом от слез через пару секунд стали мокрыми и податливыми, мягкими от моих губ. Я чувствовал огонь, что приятно обжигал нас, но приносил ту самую страсть в любовь. Её сбитое дыхание смешалось с моим. Чунхи поддалась сама навстречу, уверенно отвечала на мои касания после неловких и робких попыток взять инициативу. У нас была одна яростная нежность на двоих. Её пальцы ногтями цеплялись на плечи под пиджаком, точно оставляя следы. Я первый разорвал контакт, чувствуя, что теряю сознание и трезвость, хоть не пил. Сердце пропускало удар от вида смущенной улыбки, смазанных, раскрасневшихся и опухших от поцелуя губ. Всё внутри сжималось, мне было достаточно увидеть счастливые огоньки в глазах Чунхи для собственного счастья. С наших разгоряченных губ срывались клубы пара, как вдруг небо вспыхнуло яркими огнями фейерверка, ночь погрузилась в счастливые крики, смех и звон бокалов. Я заметил, как в академии поднялся гул, все были радостные и счастливые вокруг. Пробили куранты, пробило полночь. Мои пальцы нежно смахивали остатки слёз на ее щеках, пока я улыбался самой глупой, но счастливой улыбкой. — С Новым годом, Чунхи! — крикнул в морозный воздух, чтобы меня было слышно через хлопки салюта. Чунхи посмеялась, и я видел, как в глазах ее отражались теплые огоньки и звёзды радости. — С Новым годом, Хенджин!