Бесхвостые крысы

Шаг, щелчок, скрежет.  Кодовый номер "Десять" взмахивает острой железной кочергой, заменяющей ему утерянную ногу; маленький мальчик падает навзничь, не имея возможности вздохнуть. Сплевывает густую вязкую кровь с языка и пытается приподняться на маленьких дрожащих ладошках — ничего не выходит.  Он падает.  Снова и снова.  Снова и снова.  Испуганным, практически ничего не видящим взглядом он смотрит на кодовый номер "Десять". Поджимает искусанные и пересохшие губы с мелкими потрескавшимися язвами: ранки болят так сильно, что нормально поесть мальчишка не мог вот уже вторые сутки.  Даже невесомое прикосновение воздуха доставляло дискомфорт, чего уж про еду говорить. Силком заливаемая в глотку вода тем более казалась пыткой.  Хорош, однако, допрос, когда мучитель добивается признания от того, кто не знает, в чем признаётся.  За несколько месяцев мальчик понял, что лучше и проще сознаться во всём: даже в том, о чем ни разу не слышал. Говорить, что ты слов то таких никогда не знал — увы, не помогает.  Никому ведь не хочется в подвал, верно?  Обезвоженный, голодный, уставший и продрогший до нитки своей выданной на вырост формы, он упрямо встаёт, набирая в лёгкие побольше воздуха.  Ночь в сыром холодном подвале выглядит ужасной перспективой.  Поэтому… Ещё раз.  Давайте. Шаг, щелчок, удар.  Мальчик отлетает в стену, сотрясая всю пропахшую гнилью и страхом лабораторию. Краем уха слышится частый звонкий хохот из каждого угла: из тёмных щелей, из глубоких трещин, из отколупанной краски со стен и почерневшей шпаклевки, откуда за ним следят десятки крошечных глаз-бусинок. Следят и смеются.  Даже крысы в этом чертовом Королевстве желают ему смерти, и их нельзя в этом винить. Сказать по правде, они с ним похожи. Как, в целом, и с каждым жителем этой смердящей тюрьмы, окружённой неприступными стенами в лице правящей династии диктаторов и лицемеров, а также их правой руки, по вине которой он сейчас здесь.  Жаловался ли он на весь ужас, выпавший на долю одиннадцатилетнего, никому не сдавшегося и ненужного мелкого прохвоста и бандита без семьи и друзей? О да, ещё как, представить только — вот это неожиданность!  Но сетовал на судьбу он совсем не людям, а тем, с кем у него была одна лишь единственная цель: остаться в живых.  Не сломаться под ударами чьих-то крепких кулаков и зубодробительных пощечин.  Не опухнуть окончательно от выворачивающегося наизнанку желудка, не принимающего в себя ничего твердого, почти сырого и абсолютно безвкусного.  Не сдохнуть в звёздами забытом и убогом месте, на военной базе, когда та, кто дал ему крышу над головой, ещё не вернулась с командировки.  Он выстоит. Доживет. Дождется.  А для этого ему предстоит быть сильнее каких-то там грязных тварей с длинными облезлыми хвостами, прячущихся от людских взглядов.  Ну, погнали.  Ещё раз.  Ещё раз, он точно сможет, он готов.  Он тренировался, сколько было терпения и времени, сколько было сил. Он справится, он сможет.  Он ведь… Шаг, щелчок, выстрел.  ••• — На кой он нам сдался, — хрипит старик, садясь за разделочный стол, усыпанный ржавыми инструментами.  В морщинистой руке сразу оказывается самый крупный из всех приборов, и Сайрус предусмотрительно отклоняется в сторону в тот момент, когда с резким свистом огромный молот, способный пробить человеческий череп, проносится аккурат над его головой и ударяет по металлу. Противный громкий лязг больно бьет по ушам, и мальчик на полу тихо стонет, прижимая худые ноги к едва вздымающейся груди.  Выглядит он отвратительно плохо.  Но не настолько, чтобы им пришлось за это нести ответственность.  Сайрус скептически поднимает бровь, оценивая и быстро прикидывая, сможет ли мальчишка проснуться завтра.  Слова "к тренировке" солдату приходится проглотить.  Также, как и неясно откуда взявшийся ком в горле, мешающий думать дальше.  С каждым новым скрежетом металла о металл ребёнок ежится все сильнее, сворачивается калачиком на усыпанном пулями и осколками стекла полу. Выдыхает с трудом через свои кривые стиснутые зубы.  Сайрус знает это чувство. Совершенно точно понимает, для чего тот так старается и напрягает и без того измученное тело.  Всё это необходимо.  Иначе боль не отступит.  Глаза заволакивает мутная пелена, и Сайрус не хочет думать, откуда бы ей взяться. Не собирается допускать ни единого предположения. Только от раздражения, не иначе… Бледные хрупкие плечи мальчика содрогаются от холода и злости. Оба чувства были слишком сильными, чтобы ребёнок справлялся со всем самостоятельно, но другого выбора не было.  Если с холодом помогала бороться жгучая ненависть, то с самой ненавистью не помогало уже ничего.  Мысли шли в тандеме с болью, как главные компаньоны и надежные друзья. Вместе они пожирали сознание изнутри и также вместе забирали остатки тепла и почти единственной детской вещи, что осталась у него от прошлой жизни: даже смешно было признавать, что этой вещью была надежда о светлом и лучшем будущем.  Уморительно, правда?  О каком будущем вообще идёт речь, если он не знает, как пошевелить пальцем руки так, чтобы нервный импульс не расползся по телу очередным болевым приступом?    Сайрус мельком кинул взгляд на лежащего и с удивлением обнаружил, что на него смотрят в ответ. Да только удивление длилось недолго, сменившись немым ужасом.  Ни один из солдатов Донеллы ни за что и никогда в жизни ни с чем не спутал бы этот взгляд: выискивающий что-то, до чего было не достать и не достучаться, но что-то, на чем можно было сорваться и не задумываться о последствиях.  Очевидно, гнев, захлестывающий мальчика и разрушающий любую рациональность, больше не был направлен на самого себя.  Он был направлен на них.  — Ты оглох что ли, остолоп? Сайрус опешил всего на мгновение, проглатывая явную грубость, и, тотчас взяв себя в руки, спокойно переступил через тело, изводящееся в судорогах, будто через лежащий на земле мусор.  — Не наше дело, — резко ответил он, последний раз пригибая голову, когда болты от чужой механической конечности полетели через стол. — И перестань, наконец, швыряться, побрали бы тебя псы!  — А ну цыц! — рявкает "Десять", грубо откидывая инструмент обратно на стол. — Нашелся мне тут командир!  — Я и есть, десятый, — мрачно бросил в ответ Сайрус. — И твоё гавкание мне надоело.  Грузно опустившись на стул перед стариком, натренированная широкоплечая фигура выглядела внушительно и устрашающе. Номер "Десять" был в два, а то и в три раза старше, но все равно оставался не более, чем простым рядовым — пушечным мясом, лишившимся ноги на очередном задании. Сайрус же дослужился до главы отряда в немыслимые двадцать семь лет.  Противный звук удара обрывает их обоих на полуслове.  Не рассчитавший силу, "Десять" кинул свой молот так, что тот скатился со стола и грохнулся на пол, чудом не задевая голову со спутанными светлыми волосами.  Мальчик вздрогнул всем искалеченным телом и на грани слышимости всхлипнул. Но не сделал самого главного.  Тяжелая мысль проносится в головах солдатов одновременно.  Не уклонился.  Десятый номер сплевывает на пол сгустившуюся на языке слюну.  — Сопляк даже в качестве шпиона не сгодится.  Сайрус молча скрещивает руки на груди.  Он знает, что несмотря на все разногласия с этим хмурым, наглухо отбитым и покалеченным жизнью стариком, пытающимся подсидеть его место руководителя и вечно вставляющим палки в колёса… — Ты прав.  Слова эхом отражаются от толстых стен, пугая каждую подвальную и лабораторную крысу, с недавних пор находящуюся под руководством Донеллы.  У троих из этих крыс нет хвостов.  Как, собственно, и будущего.  Но, к несчастью, их всех сковывает невидимой прочной цепью единая цель, заставляющая вставать через силу, глотать кровь и слёзы через боль и верить только себе и никому больше.  Они никчемные крысы.  И они доживут до завтра.