Языком грома

Если бы у госпожи Сангономии спросили, как и где она хотела бы умереть, она ответила бы — на лице сёгуна Райдэн. На бесстрастном, кукольном лице. Кокоми осознаёт себя непотребно околдованной — мокрым языком; осознаёт себя потерянной — в их мирке, где сгущены грозы. Можно потрогать, даже смять этот микрокосм, и он не порвётся в пальцах, но навеет удовым деревом – ароматом благовоний, что зажгла Эи. Кокоми готова распасться на мириады атомов — просто исчезнуть, когда кукла сжимает её ягодицы. Чтобы ощутить реальность, Кокоми руками тянется к шаровым шарнирам запястий, в повседневности спрятанные под тесными рукавами. Держаться сложно: тёплый язык чертит бесконечные грозовые тропы через складочки и притирается к набухшему клитору. Не хочется верить, что всё это происходит с ней — и так всякий раз под предлогом переговоров с правительницей Наруками. Огонь войны давно потух, реет стяг перемирия, несмотря на это встречи с бакуфу Иназумы обрели регулярность в её резиденции. Завидную. Сама Кокоми себе же завидует, когда находится пробуждённой скромными ласками Эи. Неумелой, смущенной, чрезвычайно аккуратной и в своей же аккуратности чопорной: холод её ладони на щеке ощущается пощёчиной, даже если негнущиеся от нежелания причинить боль пальцы лишь нависают, едва касаясь. Кокоми ещё многому предстоит её научить, ведь Эи так долго была одинока; и так долго не знала теплоты. Одиночество Эи было настолько плотным и оформившимся, что Сангономия могла бы спрятать его в ладонях. Однако вместо него она сжимает рог шлема кабуто, поблёскивающий в опасной близости от кожи. Эи оставляет на её теле следы – впивается грубыми пальцами в бёдра, и Кокоми поутру снова будет считать роспуски синячков. Смазка и слюна – роса, которой поливаются ростки. Эи непрерывно меняет ритм, вынуждая Кокоми то рефлекторно подмахивать бёдрами ей навстречу, прокатываясь чуть ли не по всему лицу, то неудовлетворённо замедляться. –...Мучаешь меня, – хнычет, и вся её гордость раскалывается в это мгновение. Эи бесцеремонна, и Кокоми влюблена в эту её черту. Эи ничего не стоит надломить своё величие ради неё и только для неё — Кокоми принимает этот дар с почестями, достойными сёгуна. Она готова писать в честь неё хокку вздохами и невыразительными стонами, переписывая свои путаные образы из головы жестами,через которые нащупывает опору. Она знает: Эи любит не ушами, не глазами, но действенной отдачей. Именно поэтому сёгун сама молчалива. Эи откровенно вылизывает её. Лакает, словно бы не может напиться, и бессовестно причмокивает. Она знает каждый уголок тела Кокоми, каждую трещинку, каждую зазубринку – и непременно залижет их языком, чтобы разровнять хотя бы на пару часов. – Привстань. От утяжеления в голосе по позвоночнику бегут мурашки: в этих нотах Кокоми узнаёт саму куклу. Не механическое, но неживое в привычном понимании слова нечто. Обожествлённое существо, чем-то похожее на неё саму – той силой, которую ей вверили. Кокоми стыдно признаться даже самой себе, что и в этой искусственной человечности она находит свою страсть. Сила и отстранённость влекут сильнее всех тайн миров. Сила и отстранённость раскрылись перед ней ещё горячей нуждой в тесности душ, и Кокоми отдала своё сердце Эи. Вручила, практически вырвав, кровавое и ещё бьющееся вокруг вечного, и оно стало таким же незыблемым обещанием. Должно быть, то было и предательством: та, кто является жрицей для своего бога, кощунственно отдалась богине, что её бога погубила. Эи погубит и её тоже – тем, как она смотрит. Стесняет, убеждает – читаемо в полуприкрытых глазах, в громовой радужке. Кокоми касается низа своего живота, едва выше лобка, тремя пальцами и давит, сохраняя возбуждение пульсирующим внутри неё. Оно похоже на щекотку, однако беспорядочно сладкую, такую, в которую хочется нырнуть с головой. И с головы до самых кончиков пальцев на ногах Кокоми дрожит мелко. – Я буду держать тебя, – кажется, в пурпуре блеснула искра. Секундная хитрость знающего стратега. Триумф. – Ты хочешь меня убить. С таким придыханием, какое Кокоми вложила в слова, произносят молитвы; с предвкушением жаждущей. Вдоль позвоночного столба дрожь прошла словно бы зарядом Электро, и Кокоми вздрогнула от вспышки возбуждения. Она была слишком яркой, чтобы не всхлипнуть без слёз и пожалеть, что язык Эи сейчас не занят делом. Устойчивость неослабно рушилась. Перед тем, как её подхватят сильные биомеханические руки – созданные, чтобы держать катаны и нагинаты, а также хрупких женщин, – с сочащимся из раскрытых сердцевин элементом Электро, Кокоми тянется за поцелуем. В моменте щемит осознание: именно этого ей не хватало, чтобы получить удовлетворение психологическое. Несмотря на то, что губы у куклы ровно так же лишены тепла, как и всё тело, и далёкие от мягких по-человечески, Кокоми сминает их своими. Эи отзывается на нежность – сцеловывает остатки робости, какой в Кокоми, в самом деле, полно; шарнирная ладонь гладит распущенные волосы. Чувствуются движения каждой отдельной фаланги. У Кокоми в груди млеет – именно эту ласку Эи выучивала по шагам. Так, руки становятся ей опорой. Кокоми смущена – та поза, в которой она оказывается, слишком раскрывает её нутро. То, насколько она оголена перед Эи – телом и душой, краем своего естества в каждом из возможных смыслов. Внутри неё течёт нега, а ещё борются контрастные желания – сжаться в песчинку, развеяться по муссонному ветру, но супротив же – раскрыть рамки. Так раскрывают створки раковин, так расслаивают душу – и вот так, в итоге шире расходятся колени Кокоми, под которыми Эи поддевает её, чтобы подвинуть поближе. Ладони божества колют точечно. В лопатки, в позвонки, в поясницу и шею – иголками и электрическими импульсами, от которых боль несущественна, но сладка. Кокоми ловит себя на мысли: сожми меня, раздави меня, дай мне слиться с тобой.

Покажи мне бессмертное величие.

Эи вновь возвращается к половым губам и на пробу лижет размашисто языком от выемки влагалища к клитору. Кокоми дёргается. Её собственные руки свободны – и поэтому она слишком резко щипает себя за соски. Беспомощно мнёт грудь, пока Эи обхватывает губами её чувствительный узелок и посасывает слишком аккуратно, не желая причинить дискомфорта. Кокоми по-прежнему стыдливо, когда этот умелый язык выводит промеж её ног бессвязные символы, становящиеся аллегорией к её наслаждению. Зигзагами по чувствительной линии, попеременно сменяясь на поцелуи во внутреннюю сторону бёдер или щекотливую ласку кончиком языка, после которой у Кокоми выжигает остатки самообладания. Пальцы бьёт тремор, и лёгкая, слишком забвенная боль от выкрученных сосков не в порядок приводит, а только пуще раззадоривает. Кокоми понимает, что близка к оргазму, когда Эи обнимает её за бёдра и начинает прихлюпывать языком и слюной. Как будто распивает божественный нектар – а ещё добавляет палец. Вовнутрь, с благоговейной плавностью, но практически сразу набрав темп. Всего одного Кокоми хватает с лихвой для дополнительной стимуляции изнутри, и она поджимает пальцы ног. От точки отсчёта до полосы апогея – сущее ничего. Утерять не хочется. Только ловить.. – Не останавливайся, – молит, полностью упираясь корпусом в огромные руки, – пожалуйста… пожалуйста, не останавливайся. В своём положении ей уже впору скулить. И бёдрами подмахивать неумело, неловко, стараясь насаживаться до костяшек. Изламываться спиной. Вместо крови в венах – лава, вместо мыслей – кипучая суспензия всевозможных фраз. Вместо тела так вовсе чувствительный сгусток. Приличия не существует как концепции, пока великий сёгун, её превосходительство Наруками Огосё, изводит языком божественную жрицу и верховную главу острова Ватацуми. Считай: раз, два, три. Оргазм накрывает её ожидаемо, однако неожиданно бурно, и ноги начинают дрожать так крупно, что Кокоми сначала пугается. Она всё-таки рвёт мембрану, отделяющую их от реального мира, и комната вновь пахнет благовониями, а на грудной клетке – чертятся полосы от её же ногтей. Кокоми опадает, из последних сил сползает ниже. Чтобы грудью к груди – разделить надвое жар, – лбом ко лбу, скрыв проявление близости за ниспадающими прядями. От Эи веет громом и молнией; и веет прохладным пресыщением.