Преследуя кошмар

      Макс разбежалась, согнула колени и... Не прыгнула. Не оттолкнулась, попятилась и застыла у края, согнувшись пополам, как старушка. Нет. Нет. Слишком страшно.                Казалось бы, столько времени проведя в тюрьме воспоминаний, она могла бы уже к этому привыкнуть. И привыкла: с тех пор, как Векна перестал охотиться за ней, не было больше страха, осталась только пустота и осколки разбитой надежды. Это было хуже всего — ни на что не надеяться.          Ветер насмешливо трепал её волосы, заставляя их сливаться с рыжими каньонами там, внизу, тянущимися до самого горизонта. Сколько бы Макс ни пыталась отыскать дорогу к ним, каждый раз скалы упирались в чёртов лес. А в чёртовом лесу — чёртов дом Векны. Она много раз проверяла. А если прыгнуть отсюда — слишком высоко. Даже кошка не смогла бы приземлиться мягко на лапы и ничего не сломать, а Макс — не кошка и знает, что это такое, когда все конечности сломаны сразу. «Это просто воспоминание. Нельзя умереть в воспоминании». «А вдруг?..»       Кого она обманывала? Вовсе не высоты боялась Макс, и даже не безумной своей задумки. — Ты... Ты уверена, что справишься одна? — спросила её тогда Холли, прежде чем рыбкой нырнуть в зелень леса. В этом пышном, таком неудобном платье она казалась Макс ещё меньше, чем в доме Уилеров. — Я могла бы... пойти с тобой. Вместе мы бы справились с... с... Что бы это ни было. — Уверена, — Макс не узнала свой голос. Будто это сказал кто-то другой, гораздо старше и мудрее. — Другого пути у нас нет. Генри не должен ничего заподозрить. Оставайся с ним и жди. Если не вернусь...       Это «если не вернусь» она добавила позже, шёпотом, когда голубая юбочка Холли уже скрылась за деревьями. Нечего ей знать. Ей и так страшно, как, наверное, страшно сейчас было и самой Макс, пока она смотрела вниз, на рыжевато-зелёное полотно воспоминания.          Тем более трусить нельзя. Если не ради себя, то ради Холли.          Макс решительно стянула волосы на затылке, как могла, в неопрятный узел. Отряхнула колени, развернулась, снова присела у стены. «Всё равно что прыжок с трамплина. Внизу — вода. Надо только зайти без брызг».       На выдохе она резко, как пружина, разогнулась из низкого старта и сорвалась вперёд. Каньоны стремительно приближались, но на этот раз Макс не отступила: оттолкнулась, зависла на миг в воздухе и стремительно полетела вниз.       Мир перевернулся. В ушах засвистело. Макс зажмурилась до белых вспышек в глазах, чувствуя себя отбитым шариком для гольфа. Чёрт, она просто надеялась не увидеть и не осознать, как столкнётся с землёй. Или с чем-то гораздо, гораздо хуже земли.           С тем, что заставило Генри — Векну, — забрызганного кровью, замереть в ужасе и отступить.           Макс видела: он смотрел тогда не на неё, а куда-то сквозь неё, сквозь углубление в скале, так далеко, что глазами не найти — только нащупать. В реальном Хоукинсе так могла делать только Оди. Оттого Макс и не была уверена, что у неё получится, и боялась этого. Но Оди больше не было рядом. И никого не было. «Как же высоко отсюда падать? — почти не удивилась она. Полёт не прекращался. — Может, это воспоминание... Вдруг оно без дна? Ай, да что там. На счёт три смотрю. Раз... Два...»           Не успела она досчитать до трëх, как падение завершилось ударом обо что-то твёрдое и холодное. Макс выругалась, уверенная, что отшибла себе спину: земля оказалась совсем не с той стороны, на которую она планировала мягко спружинить. Насколько вообще можно мягко приземлиться, когда летишь с такой высоты.           Подняться она решилась не сразу. С минуту просто лежала, свернувшись калачиком, пытаясь понять, жива ли она или уже нет, и цел ли её позвоночник хотя бы в этой реальности. Ветер исчез, исчезло и тепло прогревшегося за день песка. Остался холод, запах антисептика и ритмичные, не умолкающие стоны сигнализации.           Макс узнала это воспоминание. Белый кафель, издевательски цветная радуга на стене. Лужи крови на полу. В каждой луже — детская головка. Увидев однажды, невозможно было его забыть. Первые несколько раз Мэйфилд боялась здесь, в этой бело-радужной могиле, даже дышать. А сейчас только стиснула зубы и двинулась к двери, стараясь не встречаться взглядом с выдавленными глазами детей. «Хватит смотреть на меня, — мысленно бросила она светленькой девочке — или мальчику? — ничком лежавшей у самой двери. — Я ни в чём не виновата. Я вас не убивала. Дайте уйти».           Дети, как и прежде, остались неподвижными.                 Она знала, куда должна идти: прочь из комнаты с радугой, по коридору направо, вдоль выломанных дверей и кровавых полос на кафеле. Надпись «Выход» в конце пути то загоралась, то потухала. Макс помнила, что за ней: ещё одно воспоминание, а за ним ещё одно, и ещё, и так до бесконечности. Целый лабиринт воспоминаний, который она уже однажды пробежала насквозь.           Направо Макс не пошла. Застыла посреди прохода, вслушиваясь в завывания сирены. Страх накатывал волнами, кусал за щиколотки, сгущался кольцом вокруг шеи, и не было у него ни источника, ни конца. Пахнущий металлом и спиртом, он был везде: справа, слева, сверху и под ногами, стелющийся вдоль пола бесцветным газом. Смертельным газом.           Макс решительно свернула — влево. Предчувствие катастрофы застучало в висках, превращая ноги в два куска ваты. Это должно было напугать, но Макс лишь приободрилась: значит, на этот раз она угадала с направлением.           По эту сторону коридора комнат почти не было, только в конце зияла беззубым ртом прохода ещё одна палата, которой раньше Макс не замечала. Над её порогом страх из невидимого газа сгущался в невидимые удушающие облака. Мэйфилд не видела, что там, за этими облаками, но её затрясло — так, словно в любой момент оттуда должен был выпрыгнуть, урча и треща, Демогоргон и растерзать её на месте.           Стоило ей подумать об этом, как в проходе действительно выросла, пошатываясь, высокая фигура. Буквально выросла — поднялась с колен, опираясь на дверной косяк, издала низкий булькающий хрип. А потом застывшая на месте Макс поняла, что это вовсе не Демогоргон.           Потому что у человека было лицо. Перевëрнутое в ужасе, бледное, рассечëнное от лба до линии рта кровавой полосой, но совершенно человеческое лицо. — Генри?..           Человек не ответил. Человек не отреагировал, когда Макс нерешительно подошла ближе, только смотрел сквозь неё безумными глазами. Это был не Генри, хотя что-то в нём словно было украдено у фальшиво милого мистера Кто-Это. Может быть, аккуратный костюм-тройка, неаккуратно заляпанный кровью. Или наоборот, это мистер Кто-Это подражал ему?           Сердце в груди болезненно сжалось. Макс вдруг почудилось, будто она уже видела этого человека раньше. Даже не так — будто знала его всю жизнь. Но откуда? Она не могла вспомнить даже его имени, но была уверена — она знает его уже много-много лет. — Мистер Крил?..           И снова — нет ответа. Ну конечно, стоило этого ожидать, не в первый раз она бегает по воспоминаниям невидимкой. Призраком без тела и голоса. Человек просто прохромал мимо: едва не споткнулся, сполз вниз по стене, но упорно поковылял дальше. Его шатало, точь-в-точь как шатало иногда её мать, Сьюзан, после особенно тяжёлого запоя. Макс не стала предлагать ему локоть — знала, что его здесь на самом деле нет, и её здесь тоже нет, и всë это воспоминание, которое не изменить и не исправить. Просто последовала за ним.           Человек в костюме привёл её обратно, к дверям комнаты с радугой на стене и морем крови на полу. Сюда не хотелось возвращаться до дрожи — Макс была здесь много раз, но никогда не заходила внутрь повторно. Может быть, поэтому она всегда находила только неподвижные тела и никогда раньше не слышала крика — пронзительного, отчаянного крика ребёнка, который из последних сил цеплялся за жизнь. — Не надо... Туда, — выдавила Макс в сгорбленную спину человека. Тот лишь толкнул дверь так решительно, что если бы даже у Мэйфилд был сейчас голос — он бы её проигнорировал. Без всяких сомнений. — ... Что ты натворила?           Макс вытянулась в струнку, с трудом заглядывая ему через плечо. И застыла.           Посреди комнаты, тяжело дыша, стояла Оди. Не та Оди, которую знала Макс — немного замкнутая, но смелая, весёлая и с тёмными вьющимися волосами. Эта Оди была маленькой, стриженой и очень худой, с тонкими птичьими ручками. Макс узнала её больше по глазам, чем по лицу: такому бледному и злому, какой настоящая Оди не была никогда. — Что ты натворила? — отрывисто повторил человек в костюме. Голос у него дрожал.           Голос Макс сорвался точно так же, когда она, не помня себя от пережитого ужаса, позвала одними губами: — Оди?..           Оди шумно выдохнула, глядя на них обоих этими незнакомыми, злыми глазами. Она смотрела всего несколько секунд, и секунды эти показались Макс вечностью. А потом неловко покачнулась и свалилась замертво. — Оди!           Макс рванулась к ней, пройдя через бесплотного человека одним прыжком. Оди на полу не дышала. — Оди, очнись, прошу! — Макс затрясла её за плечи, не успевая глотать слёзы. — Прошу тебя, Оди! Да сделайте же Вы что-нибудь!           Человек не шевелился. Он смотрел поверх них — в разбитую стеклянную стену — и, казалось, не видел больше ничего.           А потом и Макс перестала видеть его — когда неровно мерцающие лампы, не выдержав скачка напряжения, вдруг полопались одна за другой. Макс едва успела закрыться локтем от осколков, заслонив Оди собой, как щитом. «Но что здесь делает Оди?..»       Истеричная радость потухла в груди так же резко, как и вспыхнула. Макс осторожно приоткрыла один глаз, почувствовав, как свет включился снова. Опасения не обманули её: Оди исчезла. Исчезли и окровавленные трупы на полу комнаты с радугой, человек в костюме и даже сама комната. Макс тряслась на коленях посреди ординаторской — на удивление обыкновенной. Пара столов, стулья, пузатый телевизор в углу, диванчик напротив, чей-то надкусанный пончик на одном из столов... Её можно было бы назвать даже уютной, если бы не холодный, бьющий в глаза белый свет.       И если бы напротив не стоял, глядя пустыми глазами перед собой, Генри Крил. — Уже сегодня, — прошептал он. — Сегодня... Всё будет кончено.       Макс вскочила на ноги, попятилась, но врезалась спиной в острый край стола. Папки, сложенные на нём стопкой, с грохотом посыпались на пол. Генри не обратил на это никакого внимания, даже не моргнул. — Уже сегодня. Не могу поверить, — он издал какой-то странный, влажный звук — не то всхлип, не то просто шумный вздох. — Столько лет, и всё — ради этого...       Макс метнулась к двери, дёрнула металлическую ручку изо всех сил — дверь не поддалась. Векна не отреагировал. Не заскрежетал зловеще её имя. Не сделал навстречу ни шага. Словно её здесь не было.       Дверь без стука распахнулась сама. Макс не успела даже отскочить, но Генри выученно вытянулся по струнке за долю секунды — так естественно, будто всегда он так и стоял, и только ждал, когда кто-нибудь зайдёт вот так, без предупреждения.       Вошедшим оказался тот самый человек. В том самом костюме, только теперь чисто-сером, без кровавых брызг. При виде Генри он удивлённо приподнял седые брови, но тут же кивнул вполне доброжелательно: — Доброе утро, Один.           Генри не двинулся. Руки его остались сложенными за спиной, когда он вернул человеку в костюме улыбку — совсем другую, слишком сладкую и очевидно дежурную: — Доброе утро, Папа. «Ну и обращение...»           Человек в костюме, казалось, разделял мнение Макс: нахмурился он так, словно Генри не поздоровался, а бросил ему в лицо оскорбление. — Ты всё же вышел сегодня на смену, — заметил он как-то очевидно неловко.           Генри без явной эмоции повёл плечами. Макс на носочках обошла его сбоку и застыла.       В вырезе его белой рубашки горели круглые свежие ожоги. Жгли несильно, вроде бы и не открытым огнём, — Макс достаточно обжигалась в своей жизни, чтобы это понять, — зато совсем недавно. Может, даже за несколько часов до этого.       Человек в костюме — Папа — тоже их увидел и словно бы поник ещё больше: — Надеюсь, ты не злишься на меня. — Вовсе нет, Папа, — Векна снова улыбнулся, в этот раз так болезненно кротко, что у Макс заныл желудок. — Мы же вчера это... Обсудили. Но если хочешь, я повторю: нет, я совсем не злюсь.           Макс отчётливо видела: злится. Так злится, что непонятно, почему до сих пор не вскинул руку и не вдавил этому Папе глаза в череп. Ей, побегавшей от него по всему Камазоцу, это было очевидно. И Папе, кажется, тоже, потому что он вздохнул и укоризненно покачал головой: — Один, я рад, что ты научился быть дружелюбным с персоналом. Но со мной ты можешь быть...           Он осёкся, будто подавился этой фразой и не мог выдавить из себя её конец. Генри выждал, не моргая, несколько секунд. И, так и не дождавшись, мягко помог: — Честным? Это ты хочешь сказать?           Папа не ответил — ни словом, ни кивком. Он просто смотрел на Генри, и глаза у него были полны сожаления. Макс не могла его не узнать — слишком часто видела ту же острую тоску на лице матери. Глаза же Генри, два пустых разбитых зеркальца, не выражали ничего, словно существовали на лице исключительно для зрения. — Сейчас я честен с тобой, Папа. Или... — он моргнул, и пустой его взгляд наполнился тихим, убийственным синим ядом. — Мне стоит называть Вас «доктор Бреннер»?           Макс затаила дыхание. Что-то в памяти всколыхнулось, когда Генри назвал человека в костюме по имени. Оди. Доктор Бреннер. Та самая лаборатория, о которой Оди так не любила говорить, а Макс никогда не настаивала. Вот куда она попала.           В мёртвой тишине ординаторской она слышала только тиканье часов и собственное неровное дыхание. Бреннер, ставший одного цвета с накрахмаленным воротничком Генри, молча отступил. — Можешь... — прокаркал он с видимым усилием, — возвращаться... К своим обязанностям. — Да, доктор Бреннер, — нараспев откликнулся Векна. Его розовый рот вновь растянулся в самую безмятежную и самую жуткую на свете улыбку. — В час иди отдыхать. Я попрошу Айзека подменить тебя. — Хорошо, доктор Бреннер. — Генри. Хватит. — Как Вам будет угодно, доктор Бреннер.           Бреннер поморщился, всё ещё смертельно бледный, но ничего больше не сказал и покинул ординаторскую. Почему-то под его рукой дверь открылась без сопротивления.           Генри не вздохнул, не опустил упрямый подбородок. И всё же Макс была уверена, что впервые с той погони видит в его лице не угрозу, не издёвку и не злобное торжество. И даже не ужас. Боль. Чистую, нефильтрованную боль. Даже когда шаги Бреннера смолкли вдали, и чёрная, страшная ненависть Векны хлынула потоком из его светлых глаз. — Ничего не изменилось, — горько констатировал Генри. — Ничего. Но теперь... Всё будет иначе.           Он отвернулся от двери и нащупал пропуск на поясе — лакированную карточку сотрудника. Макс не успела разглядеть, что там было написано: он отцепил её быстрее и решительно сунул в карман. — Теперь... я могу всё исправить.           Он выдохнул, расправил плечи. Заглянул в зеркало, натягивая улыбку обратно — через силу, как медицинскую маску. Такой Генри пугал даже больше, чем в обличье монстра из склизкой плоти и лоз. Но когда он вышел за дверь, Макс без колебаний устремилась следом.           Часы на стене показывали девять.