Искусство чудить

Краски всех возможных оттенков разливаются по белому снежному полотну, звуки радостной толпы и музыки играют идеальную праздничную симфонию, а воздух переполнен запахами праздничных уличных вкусностей, приятной суетой и атмосферой чуда. Это сияет во всей своей красе рождественская ярмарка на центральной площади Лаунвена, города тихого, дремлющего волшебства и старых сказок. И только какой-то миниатюрный человек в расшитой бисером блестящей шляпе, греющий руки дыханием около своего передвижного фургона, кажется на фоне этой кутерьмы слишком чужим и одиноким. — Добрый вечер, — тихо раздаётся рядом с ним, отвлекая от задумчивого разглядывания разномастных следов на снегу. — Добрый, — наконец отвечает он торопливо, с усталой улыбкой, и поднимает прятавшиеся под полями шляпы необычные глаза, на секунду заставившие чужие удивлённо округлиться. — Вот, угощайтесь, пожалуйста, — с улыбкой говорит незнакомец, протягивая маленький бумажный свёрток и дружелюбно глядя из-под светлой чёлки. — Это моя фирменная сливочная помадка. Надеюсь, она поднимет вам настроение. Я, кстати, Чонсу, пекарь, тут неподалёку мой ярмарочный прилавок, — снова улыбается он и приветственно протягивает руку. — Вы тоже чем-то торгуете? Или вы из артистов? — Скорее второе, — звучит в ответ. — Бомгю, бродячий фокусник, — наконец улыбается он искренне, пожимая протянутую руку и чувствуя, как приятно щекочет рецепторы сладкий аромат помадки даже сквозь бумагу. — И спасибо за угощение. — Вы ведь недавно приехали, да? Не видел вас сегодня на открытии, — интересуется Чонсу, разглядывая старенький, но броский деревянный фургончик с холщовой крышей, разрисованный яркими красками и украшенный по периметру гирляндой. — Да, только сегодня прибыл, — признаётся Бомгю. — У вас здесь, оказывается, очень уютно. — А то! — гордо кивает Чонсу. — Что ж, удачи нам. Я тоже в этом году на ярмарке впервые. — Удачи, — отвечает Бомгю, помахав на прощание новому знакомому, уже спешащему дальше дарить сладости и улыбки. — Приятно было познакомиться. — Взаимно! Обязательно забегу к вам на представление, как смогу, — машет Чонсу в ответ и убегает. Бомгю, вновь оставшись в одиночестве, наконец разворачивает подаренную им помадку. На ладони оказываются настоящие звёзды — маленькие, сияющие, в золотистой посыпке. На языке они растекаются сладостью, на сердце — мягкостью и теплом. Насладиться которыми Бомгю не дают: прямо под ногами раздаётся скромное жалобное тявканье. — Так-так, а что за мордашка тут у меня вкусности пришла выпрашивать? Чёрно-белый пёс перед ним, очевидно, породы папильон, недолго думая, снова тявкает, тряхнув ушами с необычайно длинной шерстью, словно двумя очаровательными хвостиками. — Сладкое собакам вредно, знаешь? — с лёгким смешком говорит ему Бомгю. Пёс не унимается и, тявкая в третий раз, встаёт на задние лапы и принимается просяще двигать передними. — Ладно, уговорил, — сдаётся Бомгю и протягивает ему кусочек помадки, которая тут же исчезает меж мелких зубок, оставив на носу щепотку блёсток. — Забавный ты. Общительный папильон, конечно, опять тявкает ему в ответ, а затем, вытянувшись во весь рост, кружится на задних лапах, смешно подпрыгивает, пытаясь носом достать до свёртка с помадкой, и делает пару кувырков на снегу. — Боже, ну что за артист! — уже вовсю хохочет Бомгю, садясь перед ним на корточки и без сожалений скармливая ему ещё одну помадку, а затем принимается гладить за ушами. — И откуда ты только такой взялся, а? Словно в ответ где-то неподалёку слышится чей-то повторяющийся зовущий крик. — Физзи! Физзи, ты куда опять сбежал? Физзи! Пёс взволнованно переминает передними лапами и виновато гавкает в сторону, откуда раздаётся голос обеспокоенного хозяина. Бомгю снова прыскает со смеху. — Физзи! — раздаётся в следующее мгновение уже совсем рядом, за левым плечом Бомгю, а из-за угла фургончика показывается высокий парень в одном лишь свитере и с разрумянившимся от бега лицом. — Вот ты где, проказник! Бомгю блестящим, как его шляпа, чёрным глазом косится на него, опёршегося себе на колени в попытке отдышаться, и не удерживается от тихого хихиканья. — Ваш беглец? — спрашивает он, получая в ответ усталый смешок и короткий кивок. — Не переживайте, больше не удерёт, — говорит Бомгю, потряхивая свёртком с остатками помадки, до которого снова пытается дотянуться пушистый озорник. — Физзи, нельзя! — строго говорит ему хозяин, и тот наконец слушается и перестаёт дурачиться и клянчить сладость. — Поди уже выпросил у вас что-то, да? — спрашивает он уже у Бомгю, взяв пса на руки и глядя на его довольную морду в блёстках, которые тот активно слизывает. — Простите бога ради, я... Слова застревают на языке. Бомгю, повернувшийся наконец к незнакомцу в анфас, а не в профиль, ожидаемо шокирует того ясным, искрящимся взглядом ярко-зелёного глаза, такого контрастного и живого рядом с загадочным глубоким чёрным, глядящим, кажется, с поразительной зоркостью в самые потаённые уголки души. Конечно, только кажется. Взгляд у человека один, какими бы разными ни были его глаза. — Не извиняйтесь, — тихо говорит Бомгю. — Всё в порядке. Ваш Физзи — само очарование. — Как и ваши глаза, — выпаливает Субин с глупой, но очевидно доброй улыбкой. — То есть, ну... Они так прекрасны в своей необычности и выразительности. Хотя поначалу изумляют, не буду врать. — Да вы сама откровенность, — усмехается в ответ Бомгю, пока на чужих руках забавно фыркает Физзи. — Абсолютно. Не хотите пропустить стаканчик чего-нибудь согревающего в «Сиянии»? — как бы между делом предлагает Субин. — Это наш местный паб, — поясняет он на вопросительный взгляд. — И в нём самый вкусный пряный эль. Особенно, если его смешиваю я. — Звучит многообещающе. Непременно загляну, — кивает Бомгю в ответ, — но не сегодня. У меня завтра первое выступление на ярмарке. Не хочется, чтобы моим чудесам мешало совсем не чудесное похмелье. Однако за приглашение спасибо, — улыбается он. — Вы артист? — Фокусник, если быть точным. Маленький бродячий волшебник, — скромно улыбается Бомгю. — О... — растерянно округляет глаза Субин. — Что ж, удачи вам. — Приходите, если найдётся минутка. — Благодарю, но... — мнётся Субин, устало опуская плечи. — Я не верю ни в магию, ни в чудеса, поэтому вряд ли на меня что-то сможет произвести впечатление. Но публика, уверен, будет в восторге, — поспешно, но ничуть не кривя душой добавляет он. — В Лаунвене давненько не бывало подобных представлений. И хотя Бомгю искренне благодарит его и прощается, тепло пожав и руку ему, и лапку Физзи, внутри у Субина плещется мутный осадок чувства вины, словно он ненароком обидел этого очаровательного человека своими словами. С другой стороны, он просто был честен. — И неучтив. И бестактен, — бормочет он в лохматое ухо Физзи, стоически выслушивающего его продиктованные совестью и неловкостью причитания по дороге домой через ярмарку. — Может, поэтому я и одинок до сих пор, а, старина? Жалобное тявканье в ответ совсем не утешает. Однако неожиданный оживлённый лай в сторону одной из лавок, мимо которой легла их дорога, определённо приводит Субина в чувство. — Что такое? — спрашивает он у пса, рвущегося к витрине со снежными шарами сильнее, чем к любимой ливерной колбасе. — Шаров не видел? Физзи, у нас дома есть точно такие же. Настойчивый лай, который Субину переспорить не под силу, по итогу всё-таки заводит его в лавку, тут же согревающую мёрзлую парочку своим теплом, светом гирлянд и ароматом висящей всюду хвои. Дальше для него всё происходит как в тумане. Приветливая улыбка дружелюбного хозяина по имени Гониль и его рассказ о волшебных шарах, показывающих сокровенное желание и кусочки будущего, предложение выбрать понравившийся и скептическое сопротивление Субина, шар со спящим медвежонком, который сам оказался в руках, и предсказание в виде нескольких сменяющихся образов, совершенно мистическим образом появившееся внутри в гуще закружившегося от лёгкой встряски снега. Две кружки на его столе вместо одной и пленительный, завораживающий и воистину влюблённый взгляд пары сияющих глаз — ярко-зелёного и угольно-чёрного — первое, что увиделось Субину в волшебном шаре, тут же заставив замереть в немом изумлении от точного попадания в тот самый уголок сердца, где давно и перманентно обосновалось не знавшее всего этого одиночество. Затем привиделась ладонь с алым перстнем, которая тянется к нему со сцены и за которую он крепко берётся в ответ. Следующим, вновь откровенно изумляющим образом был спущенный рукав светлой шёлковой рубашки на согнутой руке с бокалом меж пальцев, оголяющий татуировку карты с шутом на плече. А напоследок был бенгальский огонь, зажигаемый кем-то в его руке буквально голыми пальцами. Очнулся Субин от такого поистине невероятного и необъяснимого потрясения уже дома, после очередной попытки сердобольного Физзи докричаться до будто впавшего в транс хозяина. — Прости, друг, — виновато улыбается Субин, прекратив наконец пялиться на шар и беря пса на руки. — Хочешь поспать со мной? Так и быть, сегодня разрешаю! Физзи многого не надо — доброе собачье сердечко тут же прощает напугавшую его выходку и бьётся чаще и радостнее, пока родные руки почёсывают за ушами, а хвост сам крутится со скоростью пропеллера.

***

На шум с площади в сердце ярмарки ноги несут Субина сами. Не то чтобы он горел желанием увидеть очередную порцию трюков и уловок очередного шарлатана под фразу «ловкость рук и никакого мошенничества» или, уж тем более, серьёзно верил в волшебство. Нет, совсем нет. Но любопытство, оживившееся вдруг внутри, как Физзи около лавки со снежными шарами, определённо не оставляло ему выбора. Да и не похож был совсем Бомгю на тех обычно высокомерных и раздражающих типов, которые кичились своей способностью к надувательству и не стеснялись сдирать за неё баснословные деньги с доверчивых людей. Ну и, возможно, совсем капельку Субина просто мучила совесть за то, что он поскупился на любезность перед ним, и съедало подсознательное желание узнать, эти ли глаза привиделись ему накануне в предсказании. Но в этом он уж точно никогда не признается даже самому себе — во-первых, он в подобное просто не верит, а во-вторых, ему, вопреки самому себе, в это поверить в глубине души на самом деле очень бы хотелось. Толпа людей оказывается ожидаемо огромной: на площади перед небольшой ярко украшенной сценой просто яблоку негде упасть. Народ гудит в предвкушении, и стоит только на сцене появиться Бомгю в элегантном полосатом костюме с броской вышивкой ярко-красным бисером на рукавах и в своей блестящей чёрной шляпе, как по толпе проносится волна радостных криков и присвистываний. — Чудесного дня, Лаунвен! — бодро приветствует он публику, удивительным образом перекрикивая её без малейшего напряжения. — Замечательное ведь времечко для чудес, верно? Ответом становится ещё одна волна радостных возгласов, вмиг стихших по одному только изящному жесту рукой. Субин под него останавливается, перестав пробираться сквозь толпу поближе, замирает на месте и устремляет взгляд на сцену. Там Бомгю ещё одним незамысловатым жестом зажигает мерцающие огоньки, затем плавно поплывшие по воздуху, как светлячки, под всеобщий вздох удивления. — Вы, верно, любите старые добрые фокусы? — улыбается Бомгю, сев прямо в воздухе на нечто вроде невидимого стула, закидывает ногу на ногу и картинно задумывается. — Что бы вам такого показать? Но не проходит и нескольких секунд, как вдруг шляпа на его голове кружится, подпрыгивает и сигает вниз, принявшись наворачивать круги по сцене. — Ох ты, проклятая кочерыжка, стоять! — вскрикивает Бомгю, уморительно срываясь с места за ней следом. Всюду слышатся смешки, превращающиеся постепенно под развернувшиеся на сцене эпичные догонялки Бомгю и шляпы в один массовый взрыв хохота. Не сдерживается и Субин, в конце концов заливисто рассмеявшийся вместе с высоким бородатым дядькой, ткнувшим его локтем в бок со словами: «Ну до чего потешный малый, а?». — Прошу прощения, — наконец поймав свою шляпу, произносит Бомгю и склоняется в размашистом мудрёном реверансе. Разрумянившееся лицо озаряет смущённо-виноватая, но довольная улыбка. — Своенравная она у меня, — усмехается он, тряся шляпой, — воспитывал, как мог, а всё равно упрямится. Ну, надеюсь, всеми ожидаемого кролика в ней не сильно укачало. С этими словами он, продемонстрировав для начала совершенно пустую шляпу, запускает в неё руку и вытаскивает... Морскую свинку. Маленькую, белую и пушистую морскую свинку. Под очередную порцию дружного смеха. — Санчо, чёрт тебя дери! Ты чего меня позоришь? Где твои уши? — наигранно изумляется Бомгю, продолжая тешить публику вместе со свинкой, забавно пожимающей плечами и что-то фыркающей ему в ответ. — Мы так не договаривались! Санчо, кажется, почувствоваший вину, ныряет обратно в шляпу под ворчания Бомгю, а затем выпрыгивает оттуда уже с криво надетыми наспех кроличьими ушами и принимается танцевать чечётку на плече фокусника, срывая и смех, и аплодисменты, и пронзительный восторженный свист довольных зрителей. — Ну вот, другое дело! — одобрительно кивает Бомгю, не забыв погладить старательного грызуна, прежде чем тот забирается обратно в шляпу. — А теперь... Смолкнув и выдержав пару секунд драматичной тишины, он медленно поднимает вверх руку с крупным алым перстнем, но тот внезапно расправляет взявшиеся из ниоткуда крылья и слетает с пальца фокусника, упорхнув в охнувшую от неожиданности толпу. — И ты туда же, негодник! — с улыбкой ворчит Бомгю, пока люди один за другим изумлённо разглядывают летающее над их головами кольцо с крыльями. — Ну-ка, а что тут у меня для тебя есть? Из кармана брюк он невозмутимо достаёт горсть пшена, протягивая её вперёд на раскрытой ладони, и капризный перстень-беглец тут же устремляется к угощению с гулким курлыканием, которому вторят одобрительные возгласы и непрекращающиеся смешки публики. — Вот теперь порядок, — удовлетворённо фыркает Бомгю, вернув украшение на место, и снова поднимает руку вверх. — Так, на чём я остановился? Ах да! Такой чудесный день, а не хватает самого сказочного... — Санты? — выкрикивает из толпы маленький взъерошенный мальчуган с веснушками и беззубой улыбкой. — Для Санты рановато, друг мой, — качает головой Бомгю, а затем рисует в воздухе снежинку. И тут же, словно по волшебству, с неба начинает сыпать крупный, мягкий белый снег, опускаясь хлопьями на улицы, сцену, плечи и головы зрителей. — Здорово! — кричит всё тот же мальчишка. — Невероятно! — изумляется кто-то в другой стороне. — Чудеса! — восторгается бородач рядом с Субином, снова мягко ткнув его локтем и шепнув: — Ну каков кудесник, скажи, а? — Ага, — только и произносит Субин, с блестящими глазами глядя на чарующий снег и искренне недоумевая: как один маленький фокусник без какого-либо оборудования и помощников мог сотворить нечто подобное? — Ох, как же быстро темнеет! — нарочито испуганно спохватившись, восклицает Бомгю, подметив, что на город действительно уже успевают опуститься сумерки, и без лишних слов освещает вечер из рукава пиджака, откуда вырываются яркие, вьющиеся в воздухе ленты света, озаряющие всю площадь, словно сотни фонарей. Людские сердца, припорошённые пургой зимы, суетных будней и обыкновенных человеческих тягостей, оживают и в унисон начинают биться чаще и радостнее, заведённые на новый ритм самым надёжным и безотказным ключом — чудом. Вслед за светом Бомгю зажигает самое настоящее пламя, простирающееся горящим следом от шляпы, запущенной им над публикой подобно бумерангу. И хотя все на мгновение испуганно вздрагивают, огонь оказывается совершенно дружелюбным и ничуть не жжётся, танцуя под зазвучавшую вдруг старую новогоднюю песенку — с кем-то польку, с кем-то танго, с кем-то нежный вальс... И всё так же, в танце, уходит прочь, когда Бомгю разливает по площади самое настоящее море из невесть откуда взявшейся трости с раскрасом рождественского леденца. Такое же дружелюбное и совсем не мокрое, зато со множеством резвых разноцветных рыбок, снующих меж полами пальто, тулупов и шубок по-детски радующихся людей. Своей невероятной, непостижимой, необъяснимой магией Бомгю завораживает всех от мала до велика, включая — вот же неожиданность, пришёл-таки! — недавнего знакомца и скептика Субина, и во взгляде его наконец проскакивает искорка неподдельного, искреннего счастья. Хотя Субин, если совсем откровенно, во всей этой толпе единственный, кто зачарован больше не волшебным действом, а глазами и энергией Бомгю, в которых ему видится что-то намного глубже забавных ужимок и фокусов. — Чудесного вечера, Лаунвен! — с мягкой, солнечной улыбкой прощается тот, сильно, но бесшумно ударив тростью по полу сцены, вслед за чем море вокруг мгновенно замерзает и взрывается мириадами искрящихся льдинок, улетающих вверх узорчатыми вихрями. Когда же те растворяются в небе и народ наконец опускает глаза на сцену, та уже пустует, всё ещё освещаемая упорными работягами-прожекторами. И только Субин, краем глаза заметивший, как исчез Бомгю, торопливо пробирается сквозь недоумевающую толпу. Однако ни за сценой, ни на улице за ней, куда, как он видел, ушёл фокусник, никого не оказывается. — Жаль, что Физзи остался дома, — с досадой вздыхает Субин: он бы точно привёл его к Бомгю, куда бы тот ни направился. Сам же Субин, суетливо измерив шагами улицу, устало бредёт домой и наконец ясно осознаёт две вещи. Во-первых, в шаре ему всё-таки привиделись именно глаза Бомгю. Во-вторых, он и правда совершенно не похож на привычных ему фокусников. Маленький бродячий волшебник, как себя назвал он сам — вот что ему действительно подходит.

***

На следующий день на представление бродячего фокусника Субин ненадолго отпрашивается прямо с работы — вместо него за баром в «Сиянии» остаётся пожилой хозяин. И вновь публика изумляется и восторгается выступлением Бомгю, который то смешит всех без устали, то зачаровывает неведомыми чудесами. И Субин, конечно, снова пытается понять всё происходящее, найти хоть какой-то подвох и раскусить эту задачку со звёздочкой, как особенно крепкий орех, но все попытки его снова ожидаемо тщетны. До тех пор, пока на барную стойку перед ним не опускается блестящая чёрная шляпа. — Бомгю?! — растерянно восклицает Субин, подняв глаза на поистине неожиданного посетителя. — Привет, — устало улыбается тот, расслабленно опуская плечи. — Как вы тут... — Ты, — перебивает его Бомгю со вздохом, прикрыв глаза. — Никаких «вы», если не возражаешь. — Возражений нет, — кивает Субин с улыбкой. — Так как ты тут оказался? Решил-таки принять моё приглашение? — Если ещё в силе, конечно, — говорит Бомгю с поднятыми ладонями, словно оправдание молвит, но глазками противоречиво хлопает и голову игриво склоняет вбок. — Само собой, — гордо поднимает подбородок Субин, широким жестом демонстрируя изобилие выпивки. — Чего твоя душа желает? — Помнится, кто-то обещал мне превосходный пряный эль... — Ни слова больше! — отвечает Субин, просияв, и немедля откупоривает бутылку тёмного эля. Благородный аромат с лёгкими карамельными нотками плавно заполняет лёгкие Бомгю, пока бармен наливает напиток в бокал. Туда же отправляется щепотка тёртого имбиря, цитрусовая цедра и мелькающие одна за другой специи, распознать которые даже искусный фокусник не успевает. Бережно размешав всё это великолепие длинной резной ложечкой, Субин ставит бокал перед Бомгю и, кажется, даже дыхание задерживает в нетерпении. — О боже, — тянет Бомгю с неприкрытым наслаждением, сделав внушительный глоток, и смыкает веки с блаженной улыбкой. — Это потрясающе, Субин. Просто бесподобно. Выше всех похвал, серьёзно. — Я рад, — облегчённо выдыхает Субин, после чего предлагает в качестве закуски блюдечко орешков. Бомгю с энтузиазмом соглашается и принимается проворно их щёлкать. — Видел твои выступления в эти два дня... Надо сказать, ты меня удивил. — Неужто в чудеса поверил? — усмехается Бомгю, который, как Субин только сейчас замечает, орехи в рот отправляет иногда без помощи рук, занятых бокалом с элем. Странно. Пьёт-то сейчас не он. Почему же такие странности чудятся? — Нет, конечно, — вздыхает бармен, решив занять руки натиранием бокалов до блеска. — Просто таких фокусов я ещё никогда не видел. Как и таких фокусников. — Таких — это каких? — живо интересуется Бомгю, расслабленно растёкшись по стойке и подперев голову рукой. — Небанальных, — говорит Субин первое, что приходит на ум. — Необычных, разбивающих привычные рамки и умеющих действительно удивить, заворожить... Очаровать. — Это ты всё-таки про меня или про мои фокусы? — с игриво-насмешливой улыбкой уточняет Бомгю. Субин с секундным замешательством одаривает его осуждающим взглядом и еле сдерживает рвущийся наружу смех от внезапно воцарившихся между ними красноречивых переглядок. — Пей давай, — не выдерживает он первым и опускает глаза к бокалу в руках. — Пью, — кивает Бомгю и послушно делает шумный глоток, закусывая фисташкой. — Хочешь тоже? — Я на работе не пью. — Вот как, — задумчиво тянет Бомгю. — И почему мне кажется, что профессионально заливаешь ты не только алкоголь в бокалы? Спустя пару мгновений тишины оба взрываются несдержанным смехом. — Вот же заноза, — беззлобно, но нарочито едко шипит Субин. — Ну да, подумаешь, пропускаю время от времени бокальчик любимого эля под тарелку чесночных гренок, когда особенно грустно и одиноко... И не важно, что иногда я в этот момент нахожусь не по нужную для этого сторону бара. — И часто ты так? — тихо, почти робко спрашивает Бомгю. — Да не особо. Когда чаще, когда реже, — отмахивается Субин. — Порой даже компания находится. Есть тут похожего сорта несчастный... Кстати, тоже с ярмарки. Свечевар один, он в самой большой лавке торгует. Тоже прозябает в одиночестве и тоже потерял когда-то самое важное, что было в жизни. Вот так сядем иногда и вспоминаем о тех и о том, что уже не вернуть... — вздыхает он, опускает бокал на стойку и с минуту молчит вместе с Бомгю, не осмеливающимся прервать эту маленькую исповедь. — А знаешь, что? Плевал я на эти правила. Душу так и рвёт. Подвинься. И с этими словами, проскочив одним махом обходной крюк через боковой выход из-за стойки в зал, Субин измученно падает на стул рядом с Бомгю и требовательно зовёт хозяина налить ему выпивки. С заявлением, конечно, что с этого часа у него на сегодня рабочий день закончен и он желает пить вместе с этим прекрасным молодым господином. Бомгю против этого ровным счётом ничего не имеет. Даже наоборот: в приятной компании и отравлять уставший организм алкоголем куда приятнее и слаще. — А тебя не выгонят? — только и спрашивает в переживании он в ответ на всю эту странную выходку. — Меня? — Субин только непринуждённо качает головой. — Всё в порядке. Он был лучшим другом моего отца, который всегда просил его за мной приглядывать. — Был? — Угу. Не говоря больше ни слова, Субин тянется к заботливо принесённой хозяином тарелке и принимается хрустеть любимыми гренками. — Как тебе название? — с ухмылкой интересуется он у Бомгю, делая крупный глоток эля. — Паба? Ну... — задумчиво тянет тот, выводя круги пальцем по краю бокала. — Интересное. Не вычурное, не кричащее. Спокойное и приятное. — И самое противоречивое на свете, как по мне, — вздыхает Субин. — Не обязательно смотреть даже со стороны работника, чтобы разглядеть в одном весьма небольшом месте такую концентрацию мрачных, падших, тусклых, грешных и далеко не сияющих. — Я предпочитаю видеть только сияние натёртых тобой бокалов и глаз под градусом. Кстати, звучит как тост, — обворожительно улыбается Бомгю и поднимает свой бокал. Субин без раздумий чокается с ним своим. Вечер обещает быть на редкость замечательным.

***

— Чудесного утра! — здоровается Бомгю с Субином и Физзи, которого тот выгуливает, и обоих заставляет подпрыгнуть от испуга. — Так, вот только не надо на нас фокусы свои репетировать, чёрт из табакерки! — на эмоциях вопит Субин, но, выругавшись, быстро успокаивается. — Утречка, фея. Как спалось после эля? — Великолепно, — с энтузиазмом отвечает Бомгю, идя рядом прыгающей походкой, от которой, кажется, слегка комплексует даже дурашливый Физзи. — Давно не засыпал с такой лёгкостью и безмятежностью, с такой тишиной в голове... Просто сказка. Субин довольно улыбается в ответ. Физзи радостно тявкает. На душе становится теплее, несмотря на шестнадцатиградусный мороз. Настолько, что прямо с псом на руках Субин уверенно топает на центральную площадь, куда его приглашает на ещё одно своё выступление Бомгю. Уже третье, но при этом до сих пор без единого повторения какого-либо из фокусов. Гладя довольного, виляющего хвостом Физзи, Субин с беззвучным смехом наблюдает за тем, как до безобразия яркий, лучащийся Бомгю танцует вальс с собственным пиджаком, идеально держащим форму, будто он надет кем-то невидимым, и искренне поражается его фантазии и зажигательности. В прямом смысле — в глазах всех до единого зрителей он зажигает сотни радостных огней. — А теперь, если позволите, я попрошу вашей помощи, — говорит Бомгю, очаровательно сложив ладони в жесте мольбы, и внезапно обращается прямо к Субину, стоящему на сей раз в первом ряду. — Вот! Вы-то мне и нужны! Молодой человек с очаровательными оленьими глазками и прелестным пушистым папильоном, не откажете мне в помощи? На мгновение Субина словно ледяной водой обливают. Но не от сказанных слов, не от неожиданности и не от самой просьбы, а от того, что он перед собой видит. Бомгю, склонившись с края сцены, с озорным взглядом протягивает ему руку приглашающим жестом. Ту самую ладонь с той самой сцены, ладонь с алым перстнем, которую Субин видел в предсказании — один в один, деталь в деталь и во всех красках. Сомнений в этом совершенно никаких. — Конечно, — чудом не впадая в ступор, отвечает он и крепко хватается за руку. И параллельно, пока Бомгю помогает ему подняться на сцену, пытается привести себя в чувство. — Вы так любезны! Благодарю, — отвечает ему фокусник сияющей улыбкой, от которой, если не быть готовым, наверняка можно ослепнуть. — Пожалуйста, встаньте вот здесь, — просит он, взяв в руки тоненькую доску и держа её на весу одной рукой на высоте небольшой ступеньки. — Да-да, сюда. Не бойтесь. Смелее! Подбадриваемый Бомгю и сгорающей в нетерпении публикой, Субин отбрасывает сомнения и встаёт на дощечку, не чувствуя, вопреки ожиданиям, ни малейшего колебания — рука фокусника даже не дрогнула, несмотря на его далеко не маленький вес. Волна аплодисментов зрителей приятно омывает с ног до головы. — Ваш любимец знает команды, верно? — спрашивает Бомгю, протягивая руку уже к Физзи, которого всё ещё держит Субин. — Есть такое, — кивает тот. — Отлично! — счастливо восклицает Бомгю, и Субин поклясться готов, что почти физически ощутил ударную волну его безумно заразительной весёлости. — Отпустите, пожалуйста, нашего пушистого друга и велите «взять»! Уже ничуть не колеблясь, Субин смело выпускает из рук рвущегося к фокуснику Физзи и уверенно произносит: «взять!». Бомгю одновременно с этим указывает на дощечку, и сообразительный Физзи сначала одним радостным прыжком оказывается возле неё, а затем крепко вгрызается в её край, удерживая всей своей мелкозубой хваткой. — Ай да пёс! — восхищается Бомгю, рывком выпрямившийся и звонко захлопавший в ладоши, пока у Субина по спине пробегает холодок от стремительного осознания того, что всю его почти двухметровую тушку теперь буквально его собственная карманного размера собака держит одними зубами. — Чудо-пёс! — Чудо-пёс! — вторит ему публика, оглушая аплодисментами. — Прокатишь друга? — предлагает Бомгю, подмигнув завилявшему хвостом Физзи. Тот мгновенно оживляется и припускает шустрыми шажочками по сцене, будто несёт не человека, а найденный на прогулке прутик. Субин ошарашенно округляет глаза и коротко вскрикивает от неожиданности. Народ взрывается смехом и воплями восхищения. — Браво! Брависсимо! — кричит Бомгю, снимая шляпу. — Поблагодарим наших очаровательных помощников за такое чудесное представление! С этими словами он одной рукой подзадоривает толпу, а другой галантно помогает слегка трясущемуся Субину спуститься на пол. Физзи принимается прыгать прямо с доской в зубах, пока их троих окружает многоголосный гул благодарных счастливых зрителей. И если на сцену Субин шёл с Физзи на руках, то теперь уже он, вертя пушистым хвостом и подпрыгивая на всех четырёх лапах, уводит с неё растерянного хозяина. В голове и сердце которого после всего этого действа воцаряется ещё больший диссонанс.

***

— Нет, подожди, я правда не понимаю, — уже вечером, выбравшись с Бомгю побродить по ярмарке, недоумевает Субин в упорных попытках разложить по полочкам произошедшее днём. — Ты сам всё-таки держал эту доску или нет? — А кто ж её держал по-твоему? — еле сдерживает смех Бомгю. — Физзи? — Ну да, конеч... Ой, да иди ты! — бросает Субин с ворчливым фырканием и пинает комочек снега, попавшийся под ноги. — Я серьёзно! — И я серьёзно, — отвечает Бомгю, не теряя спокойствия, и останавливается у лавки Чонсу, чьи пончики с кремом уже успели до невозможности полюбиться. — Но если ты не веришь в волшебство, то я правда не знаю, что тебе ещё ответить. — Пончики? Как обычно? — с улыбкой спрашивает добродушный пекарь, уже заворачивая пару штук в обёртку. Бомгю часто кивает. — А для твоего друга? — Доверишься моему вкусу, мистер Серьёзность? — спрашивает Бомгю у Субина, словно растерявшего вдруг всю радость, как мелочь из дырявого кармана. — Улыбку гарантирую. Неуверенного кивка в ответ оказывается достаточно, чтобы Бомгю, довольно засияв, купил у Чонсу все оставшиеся пончики и парочку леденцов в виде снежинки в придачу. — Скажи «а», — шутливо говорит Бомгю, поднося ко рту Субина пончик, который тот послушно кусает из его рук. Сладкое делает своё дело: хмурое лицо мистера Серьёзности проясняется, исчезает морщинка меж бровей и уголки губ ползут вверх. — Ладно, оправдан, — бормочет Субин, шустро доедая пончик и принимаясь за следующий. — Эй, да я же и не сделал ничего! — возмущается Бомгю совершенно очаровательно, срывая с себя шляпу и активно жестикулируя с ней в руках. — Какая же ты, чёрт возьми, иногда заноза в... — Ладно-ладно, фея, не кипятись, — улыбается Субин, замахав рукой прямо с пончиком и едва его не выронив, чем невольно смешит Бомгю. — Извини, переборщил. — Смешной ты, конечно. — Не смешнее тебя уж точно, — подкалывает Субин. — О, в этом я действительно непревзойдённый, да, тут ты прав, — улыбается Бомгю, забавно подбоченившись. — Но тебе могу любезно отдать почётное второе место. — Не знаю, что и сказать. — Как насчёт «спасибо»? — Спасибо, — уже смеясь в голос, говорит Субин, и смех его тонет в громкой и праздничной ярмарочной кутерьме. — Пожалуйста, — отвечает Бомгю в поклоне и на ходу превращает устроившийся в стороне у дороги сугроб в подобие пьедестала, после чего стучит по нижней ступеньке своей большой красно-белой тростью, которой — Субин поклясться готов! — ещё секунду назад в его руках не было. — Вот тебе и местечко. — Придётся или просто привыкнуть к этому, или поверить всё-таки когда-нибудь в твои чудачества, — вздыхает Субин и качает головой, пока Бомгю снова своим прыгучим шагом припускает вперёд.

***

Когда Субин вновь появляется на выступлении Бомгю, то приходит туда с Физзи. Уже целенаправленно: фокуснику после его рассказов о дурачествах пса, который, по словам Субина, в прошлой жизни наверняка был шутом, прилетела шальная мысль почудачить на сцене вместе с хвостатым артистом. Ни он, ни хозяин, конечно, ничего не имели против. Взамен за неоценимую услугу Бомгю предложил упрямому скептику, никак не оставляющему попыток вникнуть в суть его трюков и фокусов, заглянуть за кулисы и даже в его скромный фургончик, где он не только живёт, но и, конечно, наверняка держит уйму всяких волшебностей. По крайней мере, именно так думается Субину, и под волшебностями он подразумевает нечто, чем Бомгю проворачивает-таки свои фокусы. Пусть и не представляет даже, что такого конкретно он вообще должен там увидеть. Но уж точно не ничего. — Ничего? Серьёзно? — изумляется Субин, когда видит совершенно пустое закулисье с, разве что, кучей хлама других городских артистов в мешках по углам, который они оставляют здесь не совсем по чистой совести. Бомгю со снисходительной улыбкой разводит руками в ответ. — Тебя не переиграть, да? — вздыхает Субин, пока под ногами крутится бегающий туда-сюда непоседа Физзи. — Пожалуй, что так, — кивает Бомгю и садится на корточки, чтобы потрепать пса по мордашке. — Останешься посмотреть на его выступление? — И ты ещё спрашиваешь? — усмехается Субин. — На вас обоих можно часами смотреть, не отрываясь. Глупая улыбка расползается по лицу Бомгю, почувствовавшего внезапно, как что-то от этих слов приятно дрогнуло внутри. С Физзи номера заходят на ура. Многие узнают чудаковатого пса, кто-то частенько присвистывет. Субин, вновь стоя в первом ряду, где-то на половине представления перестаёт ломать голову и просто наслаждается им, и это сразу становится видно по его лицу. Ибо первое, что спрашивает у него Бомгю после того, как всё заканчивается - это его впечатление на выключенную соображалку, а не как обычно. Субин взахлёб комментирует в восхищении всё подряд, не забывая добавить, что и сам не представлял, на что, оказывается, способен его пёс. Не умолкает он всю дорогу до фургончика Бомгю, где его энтузиазм мигом переключается на совершенно другие вещи. — Сразу извиняюсь за беспорядок, — застенчиво говорит хозяин, заводя гостей внутрь по небольшой лесенке, и включает свет. Крошечное на первый взгляд пространство тут же преображается — в углах загораются маленькие настенные фонарики, а по периметру под низеньким потолком начинает мерцать тёплая гирлянда, согревая своим светом многочисленные фотографии, рисунки и картинки на стенах, низкую кровать-матрас без ножек, пуфы-кресла, ворох одеял, пледов и декоративных подушек, маленький угловой столик с выдвижными ящиками и самый компактный шкаф для одежды, который только можно придумать. И хотя всё это действительно походило на маленький взрыв хаотичности, уют здесь чувствовался стократ сильнее, чем в доме самого Субина — всегда идеально чистом, прибранном и организованном до каждой мелочи и каждого уголка. Все его чувства озвучивает громким радостным тявканием Физзи, который сначала носится по полу, изучая всё вокруг, а затем прыгает на один из пуфов, сворачивается там калачиком и наконец успокаивается, довольно фыркая от комфорта и удовольствия. — Пускай валяется, — улыбается Бомгю на молчаливый виноватый взгляд Субина и по-доброму щурит свои разноцветные глаза, почти гипнотизирующие его. — Может даже грызть, что захочет, пустяки какие. Лучше проходи, устраивайся, у меня есть просто фантастический ягодный чай и пончики Чонсу. — Звучит замечательно, — кивает Субин, пряча румянец смущения за воротником пальто, и усаживается на ещё один точно такой же пуфик, что оккупировал Физзи. Ему впервые со дня их встречи снова ужасно стыдно перед Бомгю. На сей раз — от того, что без конца его в чём-то пытался уличить, на чём-то поймать, лишь бы не признавать свою чёрствость и не открывать недоверчивое сердце. Вот он, маленький бродячий волшебник, фея, как его неожиданно для самого себя начал называть Субин, хлопочет в хозяйственной нише в дальнем углу с чайником и посудой, улыбается ему без конца и в его любимой собаке, которую ругают все, кому не лень, души не чает... А Субин что? А Субин упрямо играет в глупого детектива и непослушного капризного ребёнка. Хотя любой настоящий ребёнок давно бы уже сто раз поверил в чудеса Бомгю и отбросил все попытки понять его разумом, а не сердцем. — Ну что, уже раскрыл загадку бродячего фокусника? — спрашивает тот, словно прочитав его мысли, и протягивает ароматный дымящийся чай в резной глиняной кружке. Субин, прекратив разглядывать всё вокруг, робко берёт кружку из его рук, розовеет щеками и с титаническим усилием поднимает на него глаза. — Прости, — бормочет виновато, — мне так стыдно, если честно. — За что? — За то, что не верил тебе. Что всё время пытался найти подвох там, где его нет, — шёпотом признаётся Субин, но Бомгю прерывает его исповедь мягким, поглаживающим прикосновением к плечу. — Да брось ты, — очаровательно усмехается он, вновь своей аурой искренней, безмятежной радости и света заражая Субина. — Пей лучше чай, пока не остыл. Он слушается и шумно прихлёбывает из кружки вместе с Бомгю. Не забывает и про пончики, бессовестно забравшие и его душу тоже. И про Физзи, жалобно глядящего на него своими влажными глазками в немом выпрашивании угощения. Зато очень даже здорово забывает в этот момент и про время, и про своё вечное досадное одиночество.

***

Периодические выступления Бомгю с Физзи уже становятся для всех привычной и весьма приятной рутиной. Субин, когда есть возможность, приходит посмотреть на эту парочку спевшихся артистов, поистине подходящих друг другу, как два кусочка пазла. Когда же он работает, то к нему после представлений забегает уже Бомгю — скоротать вечер за стаканчиком чего-нибудь согревающего. Когда с алкоголем, когда без, но неизменно под самые душевные разговоры, которые каждый раз сворачивают в самое разное русло географии их всё сильнее открывающихся друг другу сердец. — Неужели я до сих пор не смог убедить тебя в том, что я не шарлатан, а действительно умею чудить? — надув губы, обиженно бурчит под лёгким хмелём Бомгю, позволяя себе почти разлечься на барной стойке — все посетители давно расползлись по домам, а паб уже закрыт. В нём остались только Субин, которому нужно доделать уборку, и привилегированный благодаря ему бродячий фокусник. — В твоём искусстве чудить я как раз-таки нисколько не сомневаюсь, — хихикает бармен, подметая пол за баром. — Нет, ну серьёзно, — настаивает Бомгю. — Что мне сделать? Что тебя заставит поверить в моё волшебство? Что бы ты хотел, чтобы сейчас произошло? — Ну, скажем... — задумчиво переставляя выпивку со стойки под стол, тянет Субин с такой уже очевидно влюблённой улыбкой, что ничем не оправдаешься. — Если бы прямо сейчас этот виски в бутылке, что у меня в руке, потёк вверх, а не вниз. Или не захотел бы выливаться из неё против всех законов мироздания. — И всего-то? — оживляется Бомгю, сверкнув изумрудным глазом и, кажется, заставив ещё больше потемнеть чёрный. — Ладно, будь по-твоему. Чему меньше удивляться — тому, что виски действительно рвануло к горлышку бутылки и не вылилось на пол при переворачивании или тому, что Бомгю уже совершенно привычным образом, не делая ничего, провернул очередной фокус — Субин не знал. Зато уже точно знал, во что верит, а во что нет. — Я же сказал, что не сомневаюсь, фея, — улыбается он, наклоняясь ближе и кончиками пальцев поднимая на себя лицо Бомгю за подбородок. — Маленькая чудесная и чудаковатая фея, в чьи чудеса я, кажется, верю вопреки самому себе и своему неверию в существование магии в принципе. — Буууу, — картинно закатив глаза, вздыхает Бомгю, — ну можно как-то поменьше задачек со звёздочкой, а? Я же всё-таки не совсем стёклышко после твоего эля! — возмущённо бормочет он, заставляя Субина издать тихий смешок умиления. — Ты погляди, ему ещё и смешно! И с этими словами Бомгю, нарочито сердито насупив брови, хватается за щёки Субина ладонями, рывком обнуляет расстояние между ними и настойчиво целует застывшие в ухмылке губы, заставляя смолкнуть и покорно замереть под этим внезапным порывом несдержанных чувств. — Что, смешно теперь? — шепчет Бомгю, отстранившись, и пристально глядит прямо в глаза оторопевшему Субину. — Если я скажу «да», ты повторишь?... Несколько тягучих секунд неловкой тишины заканчиваются ещё одним несдержанным поцелуем.

***

Необычайно холодный и ветреный день застаёт Лаунвен ни с того ни с сего. Людей на улицах мало, как никогда, хотя на ярмарке их ничуть не убавляется. К сумеркам небо застилают толстые, словно гигантская вата, облака, и Бомгю, особенно сильно замёрзший и уставший на сегодняшнем представлении, устраивает себе вечер исцеляющего релакса. С припрятанным как раз для такого случая изысканным шоколадом и бутылкой выдержанного красного вина. Однако всё идёт совершенно не по плану, когда спустя буквально один бокал раздаётся чей-то робкий стук в дверь. — Субин?! — изумлённо восклицает Бомгю, тут же съеживаясь от нырнувшего в открытую дверь холодного ветра и кутаясь глубже в свою любимую кремовую рубашку из далеко не согревающего шёлка. — Заходи быстрее, сквозит. — Извини, — виновато улыбается он, протягивая бумажный пакет с головокружительным запахом выпечки. — Это тебе. Пончики и снежинковая карамель. Всё как ты любишь, фея. — Спасибо, — растроганно тянет Бомгю, улыбаясь совершенно по-глупому, и роняет голову ему на грудь. — Устал сегодня? — тихо спрашивает Субин, поглаживая его по непривычно ссутуленной спине. — Угу, — кивает Бомгю и поднимает на него всё ещё так по-разному блестящие глаза. — Выпьешь со мной? — Ого, мы поменялись ролями? — шутит Субин, вызывая у него тихий смешок, и идёт следом, устраиваясь на одном из пуфов. На соседний устало приземляется Бомгю со вторым бокалом, немедля наполняет его и протягивает Субину. Они чокаются с тихим звоном и синхронно делают крупный глоток, после чего Бомгю нетерпеливо разворачивает пакет с любимыми пончиками и с блаженной улыбкой тут же уплетает один, допивая вино. — Кажется, буря надвигается, — шепчет он, выглянув в окно, за которым шквальный ветер остервенело гонит всё усиливающийся снег и понемногу начинает греметь всем тем, что плохо лежит или стоит на улице. — И неплохая такая, — не без ужаса отвечает Субин, глядя на очень не вовремя начавшееся погодное бесчинство. — Дороги все заметёт, чёрт ногу сломит... — Ты же не думаешь, что выходить на улицу в такой буран — хорошая идея? — с подозрением косится на него Бомгю. — Ну домой-то надо будет как-то возвращаться, — разочарованно вздыхает Субин. — Кто сказал? — В смысле? — В смысле, что тут вроде крыша есть, — смеётся Бомгю, жестом обводя пространство фургона. — Можешь остаться здесь. Со мной. И не ползти по сугробам и метели, не разбирая дороги. — Ох... Бомгю, я... — Если хочешь, конечно, — поспешно добавляет Бомгю, отводя взгляд в сторону. — Хочу, — столь же торопливо отвечает Субин, поджимая губы. Оба обмениваются застенчивыми, но бесконечно тёплыми улыбками. Гирлянда золотыми бликами играет на стенах, лицах и бокалах, наполняемых и осушаемых снова и снова. Съедаются сладости. Стихают разговоры, становясь всё откровеннее и глубиннее, как и подобает любому ночному диалогу. — Я в рождественское чудо верить перестал в восемь лет, — тихо говорит Субин, до боли в пальцах сжимая основание бокала. — Когда вместо подарка получил повесившегося с горя отца, а мать сбежала с каким-то бродягой. Хотя уличная цыганка нагадала нам в ту зиму процветание и семейную идиллию... За окном воет ветер. Что-то с глухим стуком падает на крышу. Надрывно лает собака через улицу. — Господи, Субин... Как же ужасно, — хрипло отвечает Бомгю, в чьих глазах эмоции плещутся океаном: искрящимся сочувствием в зелёном и бездонной, как его цвет, болью в чёрном. — Я уверен, что твои родители меньше всего хотели бы такого исхода для тебя, но... Порой даже самое сильное чудо на свете не способно отменить предначертанного, особенно, когда беда действительно неминуема. Но вот помочь пройти через это — очень даже, — улыбается он грустно, но так обнадёживающе, что у Субина сердце щемит не на шутку. — Прошлое исправить невозможно, но в будущее никогда не поздно впустить свет, надежду и немножко волшебства, даже если всё вокруг кажется беспробудным мраком. Субин, не в силах что-то ответить, украдкой вытирает слёзы с глаз, пока Бомгю, поднявшись со своего места, нежно обвивает его свободной от бокала рукой за шею и прижимает к едва скрытому полурастёгнутой рубашкой плечу. — Иногда я забываю, что ты вот такой и ты на сцене со своей бегающей шляпой — это не два разных человека, — с пляшущей в глазах смешинкой шепчет Субин, до сих пор не до конца понимающий, как умудрился целиком оказаться во власти этого маленького бродячего волшебника. — Признайся, ты тайком околдовал моё глупое сердце, да? — Ты же не веришь в магию. Почему тогда спрашиваешь? — шепчет в ответ ему на ухо Бомгю с явно слышащейся в голосе ухмылкой. — Хочу убедиться окончательно, — тихо смеётся Субин, цепляясь за его талию и опуская к себе на колени. И тут же вздрагивает, увидев на плече, оголившемся из-за съехавшего до локтя рукава рубашки, татуировку — карту с изображением шута. — Ты меня так испугался или завывания ветра? — усмехается Бомгю Субину в губы, выдёргивая его из ступора от вспыхнувшего в памяти образа из того самого предсказания. — Не переживай, я не кусаюсь. — Я знаю, — улыбается Субин, стряхивая с себя наваждение, словно снег с волос после улицы, и целует Бомгю. Целует долго, нетерпеливо и почти обжигающе. Так же, как и сам Бомгю. Который роняет-таки свой бокал из руки, когда рубашка окончательно спадает с плеч, и проливает вино на коврик. И это, откровенно говоря, последнее, что волнует его в ту минуту, когда ладони Субина скользят по пылающей обнажённой коже от поясницы до шеи и нежно оглаживают контуры ноющих от усталости лопаток, заставляя выгнуться и шумно выдохнуть в сладкой истоме. Под гулкий, злобно-волчий вой бурана за окном в унисон сходят с ума два влюблённых сердца, в беспорядке укрывает лоскутами пол сброшенная одежда и громче любых слов звучит пылкая, яркая любовь. Мир для обоих сжимается до размеров этого крохотного фургончика. И всё, что в нём существует — смятая постель, тёплое мерцание гирлянды и дрожащий под Субином Бомгю, которого он любит с самой немыслимой смесью нежности, страсти и бескрайнего отчаяния. Весь же остальной мир попросту перестаёт иметь всякое значение.

***

— Бомгю, — осеняет Субина в потоке утренних нежностей, когда взгляд падает на покрытое подкожными чернилами плечо под обнимающей его рукой, — а почему шут? — Нулевой аркан «Шут», он же — «Дурак», — с улыбкой глянув на свою татуировку, заговаривает Бомгю, — в картах Таро означает открытость миру, приключениям и всему новому, беззаботность, бесшабашность, мечтательность и эмоциональность. И выглядит, конечно, буквально как всем привычный шут, образу которого и без карт часто присущи подобные качества. Ну, и если вспомнить, что я тоже своего рода шут... Никакой другой карты, которая бы столь точно описывала меня, попросту не найти. — Ого, — впечатлённо тянет Субин, — я и не думал, что в таком незамысловатом образе может быть столько смысла. И тебе правда очень подходит и очень идёт, — восхищённо выдыхает он, нежно проводя по тонкому, ювелирной работы контуру татуировки. Бомгю смущённо благодарит его и, несмотря на отчаянное нежелание обоих вылезать из постели и объятий друг друга, всё-таки встаёт и тянет за собой тщетно сопротивляющегося Субина. Похныкав из-за принудительного лишения его тёплого тельца под боком и согревающего одеяла, тот наконец одевается вслед за Бомгю, приводит себя в божеский вид и вызывается помочь с завтраком и уборкой. Которые, надо сказать, только на первый взгляд и на ещё сонную голову кажутся не особо лёгкими задачками — на деле же всё оказывается сущим пустяком. Особенно по сравнению с тем, что ждёт на улице их и весь Лаунвен. — Да, сегодня, похоже, у всех внеплановый выходной, — неврно посмеивается Субин, окидывая взглядом наметённые всюду неровные сугробы с чьими-то потерянными вещами, сломанными ветками и обломками крыш и уличных вывесок. Им с Бомгю приходится вооружиться лопатой уже в дверях: без неё из фургона попросту не выйти. — Что ж... Чемпионат по командному раскидыванию снега объявляю открытым, — хохочет Бомгю, принимаясь расчищать дорогу. Субин с энтузиазмом присоединяется к нему, а спустя какое-то время и вовсе запевает старую новогоднюю песенку, которую подхватывает не только Бомгю, но и убирающие свои лавки по соседству торговцы, отвлекаясь от осознания, что все из-за бурана потеряли целый день праздничной ярмарки. И для кого как, а для Субина с Бомгю он всё равно пролетает незаметно — в расчистке сначала фургона, а потом и дома Субина, где чуть не сошёл с ума от переживаний за хозяина бедняга Физзи. Впрочем, ему снова достаточно лишь того, что спать в очередной раз позволили на большой хозяйской кровати, да ещё и сразу меж двух больших тёплых кожаных. Таких нежных и так очевидно друг в друга влюблённых, что даже собаку заставляет умилиться.

***

— Бомгю... — тихо, чтобы не разбудить тревожно сопящего за дверью Физзи, зовёт Субин, надеясь, что тот привыкнет к их частому полуночному шуму так же, как привык видеть Бомгю в их доме. — Да? — отзывается он, поднимая взлохмаченную голову с такой, оказывается, невероятно удобной обнажённой груди Субина. Особенно удобной после нежного, сладкого и абсолютно головокружительного ужина при свечах со сказочным яблочным пирогом из лавки Чонсу и фирменным согревающим глинтвейном Субина, после чьей фразы «Я так и не позвал тебя ни разу на настоящее свидание» его вздрогнувшее от укола любви сердце готово было разлететься на сотни и тысячи осколков. — А ты сам не знаешь, откуда у тебя... Ну, вся твоя чудесатость? — неловко бормочет Субин, в попытке отвлечься перебирая Бомгю волосы пальцами. — Знаю, — едва слышно отвечает тот. — Расскажешь? Бомгю выпрямляется, опираясь ему на грудь, и внимательно заглядывает в его растерянные тёмные глаза своими разноцветными. — А ты готов услышать эту историю? Субин молчит, но уверенно и с совершенно серьёзным лицом кивает. — Хорошо, — вздыхает Бомгю, явно не в восторге от собственных воспоминаний, и Субин уже успевает пожалеть, что спросил его об этом. — Началось это, вообще-то, даже не с меня, а с моей матери. Я ещё не родился, но уже, судя по всему, успел ненароком перейти кому-то дорогу. Потому что в день, когда мой отец довёл до истерики вредную старуху, снёсшую с ног на скользкой зимней дороге мою мать и даже не извинившуюся, её муж, вступившийся за неё, бессовестно и жестоко проклял маму за её беременность. Не папу, не маму за то, что она упала, а жизнь, которую она вскоре должна была подарить... — Бомгю смолкает ненадолго и поджимает губы, а на фоне чёрного глаза ярко виднеется бусина слезинки. — Им всё стало понятно при одном только взгляде на мои глаза, когда я родился — никогда и ни у кого в семье не было угольно-чёрных, а тут вместо привычных зелёных или голубых... Такое. А сколько они страдали, пока я рос и невольно творил бесконтрольным волшебством тонны бед и неприятностей, сколько бессоных ночей провели, прежде чем я научился управлять этой магией... Все считали это настоящим проклятием. Ну, по правде говоря, так оно и есть, — грустно усмехается Бомгю. — Но куда важнее то, что я смог взять над ним верх и подчинить себе эту необъяснимую, непостижимую силу, которая должна была разрушать и пугать, но которую я научил создавать, радовать и созидать. Мало где такой, как я, смог бы прижиться и не вызвать подозрений, и я отправился странствовать по городам в подаренном родителями на прощание фургоне. Мы тогда все вместе его расписывали. В ночь перед моим отъездом, — тепло улыбается он. Субин от растроганности почти задыхается. — С тех пор так и езжу от города к городу. Показываю фокусы, творю чудеса. Но только вот из Лаунвена, если честно, уезжать совсем не хочется. Здесь в моё волшебство действительно верят, и верят по-светлому. Здесь оно вообще буквально всюду дремлет, а чудеса играют в прятки в переулках и на старых чердаках, пускай порой и слишком сильно стараются... В конце концов, здесь люди, — особенно любовно выделяет последнее слово Бомгю, положив ладонь Субину на грудь, и пронзительно глядит своим сияющим, очаровательно прищуренным зелёным глазом. — Люди, с которыми хочется остаться. — И которым тоже этого хочется, — добавляет Субин едва слышно, нежно обнимая пальцами обеих рук запястье перед собой. — И ты не боишься? — робко спрашивает Бомгю, впервые открывший кому-то такую страшную тайну и обнаживший всю свою слабость. — Нисколько. — И веришь мне? — Верю, — твёрдо отвечает Субин, находя вторую ладонь Бомгю и сплетая пальцы.

***

Сочельник встречает сладким пробуждением в обед под радостные возгласы уже предвкушающих праздник горожан на улице. Бомгю встаёт первым и чудит для обоих сытный завтрак, который Субин потом уплетает с нечеловеческим аппетитом. Обед делает уже он — не без помощи вездесущего Физзи, конечно. Ужин, роскошный и поистине праздничный, они организуют вместе, обмениваясь на нём заодно и подарками: Бомгю дарит Субину и Физзи чудесные резные кулоны-обереги с алым камнем, а Субин дарит ему редкий экземпляр томика старых лаунвенских сказок, раз он теперь часть этого города и, ко всему прочему, сам словно вышел из сказки. И на ночные городские гуляния со встречей Рождества они отправляются уже буквально окрылённые радостью и счастьем, неспешно прогуливаясь среди суетливых прохожих вокруг большой ёлки в центре площади. Вот соседи Бомгю, с которыми они утром после бурана вместе пели песни, разгребая снег. Вот и их булочный друг Чонсу, ждущий кого-то под яркой красно-жёлтой звездой на пушистой лапе ели. Вот к кому-то спешит улыбчивый продавец снежных шаров, которому приветливо машет Субин. А вот и его давний друг-свечевар, наконец-то счастливый и позабывший о своей вечной тоске. И, наконец, сами Субин и Бомгю, замершие в ожидании полночи напротив башенных часов на площади с остальным народом. Субин впервые так счастлив в эту ночь, которую так ждёт каждый год весь город. Потому что хочется. Хочется встретить Рождество с тем, с кем по примете он проведёт и весь будущий год, а потом повторить это. И в следующем — ещё раз. И ещё... И что-то эдакое в Субине ломается, переворачивается и необратимо меняется. Хочется верить, хочется отдать этой вере и этому чуду всё сердце, как ребёнок, и вручить себя его трепету. Да и вообще, приметы — это ведь не магия, верно? Значит, можно и поверить немножко. Тем более, в кое-чьи чудеса он верить уже научился — значит, дальше дело за малым. А Бомгю... Бомгю хочется остаться. Остаться и полноценно поселиться здесь, в этом чудесном городе, пустить корни и прожить жизнь рядом с Субином. И с родственной, пусть и собачьей, душой в лице, а точнее морде, Физзи. И без устали будить спящее в мостовых, дорогах и стенах домов волшебство, и дарить его людям, и творить чудеса, большие и маленькие, для тех, кому они нужны... Мысли обоих прерывает требовательный лай Физзи, кружащего в их ногах в нетерпении. Бомгю, смеясь с него, достаёт из кармана пальто тонкие бенгальские свечи и протягивает одну Субину, когда часы начинают бой. — Чудесного Рождества! Не забудь загадать желание, — шепчет он ему на ухо, заодно коротко чмокнув в щёку. — Чудесного Рождества, фея. Только зачем мне его загадывать? Оно уже сбылось, — улыбается в ответ Субин, пока Бомгю, смущённо пряча нос в воротнике, зажигает его бенгальский огонь голыми руками, просто дотронувшись до фитиля пальцами. — И пророчество о тебе сбылось. Всё в точности от и до... — Что за пророчество? — удивлённо вскидывает брови Бомгю, зажигая следом и свой огонь. — Эй, погоди-ка! А в пророчества ты разве веришь? И почему обо мне? А ну выкладывай давай, я же сейчас от любопытства сгорю, как этот несчастный бенгалик! Субин тихо смеётся и загадочно прищуривает глаза, глядя на парочку у ёлки под красно-жёлтой звездой. — Хорошо, — добродушно улыбается он своей чудесной фее. — Готов выслушать всю историю?