Растворимый свет.

      За стеклом завывала декабрьская метель, пытаясь пробраться колючими руками сквозь оконную раму, покрытую слоями газет, ваты и продольными лоскутками ткани.

***

      Бабушка каждую осень плотно и старательно заклеивала каждую трещинку, чередуя мыльный раствор и небрежно нарезанные полоски из наволочек и простыней.       Даня всегда сидел рядом на низком деревянном стульчике с удивлённым видом, не понимая, что это и зачем.       — Смотри, Данюш. Это мы сейчас с тобой наш дом защитим, чтобы зимой к нам сердитый мороз не забрался, — по-доброму улыбаясь, размеренно говорила бабушка, разводя в воде хозяйственное мыло.       — А почему он сердится? Может, его кто-то обидел? А если он хочет подружиться, а от него все только прячутся? Может, поэтому так разозлился? — тараторил мальчишка.       — Может, он на самом деле хороший? Просто хочет с кем-нибудь поиграть, —продолжал он заваливать вопросами. Бабушка негромко рассмеялась:       — Не переживай, милый. Он ведь не всегда такой злой, правда? Мы когда гулять выходим, он же совсем не страшный. Только ручки кусает, если варежек нету. Его как раз все и любят за то, что он именно такой. Ведь если бы было по-другому, то и в снежки не поиграешь, и бабу снежную не слепишь. —       Четырёхлетний Даня с интересом внимал каждому слову, иногда поглядывая в слегка мутное окно. За ним тихо шелестели разноцветные листья, время от времени совсем замолкая, словно тоже слушали рассказ и были заворожены мягким, тёплым голосом.       — Так что не волнуйся за него, воробьишка ты мой. Ему уж точно есть с кем поиграть, — успокоила бабушка, поправляя растрёпанные волосы внука.

***

      Мальчишка тихо посапывал, почти с головой укутавшись в большое тёплое одеяло. Во сне он летал над заснеженным городом, иногда приземлялся на светящиеся провода, похожие на гирлянды, и неторопливо раскачивался, как на качелях.       Снизу всё было таким маленьким, почти игрушечным. Старенькие пятиэтажки, всегда казавшиеся Дане огромными, теперь выглядели не больше его деревянного конструктора. Будто он мог взять и соединить несколько домиков в один — побольше. Но мальчику наоборот нравилась их маленькость и привычная тёплая простота. Они уютные, с ярким светом в окнах и искрящимися, словно сахар, снежными шапками.       Редкие фонари, неизменно стоящие меж дворов, складывались в причудливые узоры и созвездия, смысл которых был понятен только самому Даниле.       Снежные хлопья медленно шагали туда-сюда, кружась в странном, но чарующем танце. Они были такими пушистыми и воздушными, что буквально пропускали рыжие искорки города сквозь себя, напоминая золотистые летние облака в солнечных лучах.       Прямо под ногами Данилы был большой-большой сугроб, похожий на сладкую вату. Его блестящая пушистость притягивала, и хотелось прямо сейчас спрыгнуть в него спиной, словно на мягкое объёмное одеяло. Мальчику понадобилось не больше пяти секунд, прежде чем он наклонился назад, не испытывая ни сомнений, ни страха. Здесь они всегда куда-то испарялись, и Даня знал: тут царят полное спокойствие и безопасность.              Он падал, точно как снежные звёзды вокруг него, будто бы тоже ничего не весил. Ветер ненавязчиво раскачивал его, словно убаюкивая, однако Даня специально пытался не уснуть, пусть и очень хотелось. Он почти коснулся лопатками бархатного сугроба, как из сна его вытянул тонкий голос матери:       — Даня, Данечка. Пора вставать, солнышко.       Мама тихонько потрепала сына за плечо, и Даня приоткрыл сонные, немного слипшиеся глаза.       — Доброе утро, — сипло сказал он.       — Доброе утро, воробьёнок. Просыпайся потихоньку и иди зубки чистить, я пока чай заварю, — с усталой улыбкой сказала мама, выходя из комнаты.       В спальне было темно, будто на часах всё ещё глубокая ночь. Единственным источником света был мигающий фонарный столб за окном, освещающий утреннюю пургу, и жёлтый луч из коридора, заглядывающий через приоткрытую дверь.       Вылезать из тёплой кровати совсем не хотелось: голова будто сама тянулась обратно на подушку, которая, как назло, по утрам казалась особенно удобной. Стоило босым ногам выпутаться из пухового кокона, как по ним пробежался неприятный холодок, сразу же вызывая табун мурашек по всему телу.             Даня поднялся на ватные ноги и сразу задрожал от резкой смены температуры. Он стянул одеяло, обмотал вокруг себя как можно плотнее и накинул тёплый щит, отгораживающий от мороза, на голову, словно капюшон или платок.       Вслепую он нащупал вязаные тапочки, что будто бы прятались от него за свисающей с матраса простынёй. Данька неторопливо надел их и шаткой походкой направился к выходу из комнаты.       Распахнув тонкую дверь, он зажмурился — глаза непроизвольно начали слезиться от яркого света. Веки были тяжёлыми, словно на них висели маленькие гирьки, заставляя медленно, но часто моргать.       В голове вертелись совершенно несвязные мысли, которые спросонья, почему-то, казались чем-то обыденным.       С горем пополам Даня добрался до ванной, волоча край одеяла по полу. Дотянувшись до выключателя, он открыл пошарпанную дверцу, подошёл к раковине и, не глядя, потянул металлическую ручку на себя. Часть одеяла осталась на пороге — это было не так важно.       Мальчишка выдвинул невысокую табуретку-ступеньку, стоявшую между чугунной ванной и раковиной, встал на неё шерстяными тапочками и повернул вентиль крана, настраивая слабый напор.       Тёплый, почти горячий поток воды накрыл холодные кончики пальцев, и по спине прошлись приятные мурашки. Руки, совершенно не желая отпускать источник тепла, из раза в раз заставляли отсчитывать ещё секунд десять, в надежде всё-таки согреться.       Дане очень бы хотелось постоять вот так, как можно дольше, наслаждаясь усыпляющим, негромким шуршанием воды. Он уже снова начал задрёмывать, как в ванну зашёл папа, разгоняя сон твёрдым голосом:       — Даниил, долго ещё в облаках летать будем? А ну, давай-ка, щётку в зубы, мыло в руки, а затем завтракать! — Данька вздрогнул от неожиданности, повернув голову назад.       — Хорошо.— ответил мальчишка, вытянув руку к стакану за зубной щёткой.       — Давай, давай, в темпе. И чистым одеялом пыль с пола не собирай, ты же в кровать потом это всё принесёшь. —строго заключил отец, направляясь в коридор обуваться.       Мальчик выдавил чуть-чуть бледно-пурпурной пасты из красочного тюбика, начиная лениво водить щёткой по зубам из стороны в сторону. В нос ударил химозный запах клубники и мяты в перемешку со сладким ванильным ароматом, который разносился с кухни.       Полностью закончив с утренними процедурами, он легко соскочил с табуретки и направился в сторону кухни, всё также крепко держа на плечах одеяло, покидать свою греющую крепость совершенно не хотелось. Но теперь мальчишка внимательно следил за тем, чтобы ни один край мягкой пуховой кольчуги не оказался на полу, и так был увлечён этим, что врезался локтем в косяк на кухне.       Мать, стоявшая лицом к сковородке, на которой дожаривались последние два пышных сырника, слабо дёрнулась и резко обернулась на внезапный громкий звук.       В дверном проёме стоял сонный Даня, потирая ушибленное место ладошкой. Мама обеспокоенно подошла к сыну, с нежностью взяв его за предплечье.       — Ой, Данюш, сильно ударился? — спросила она, погладив ушиб на тонкой руке.       Данька отрицательно замотал головой:       — Нет, почти не больно. — слукавил он, хотя разного цвета глаза уже начинали намокать от слёз.       Женщина с грустной улыбкой посмотрела на сына, невесомо убрала пушистые волосы с его лба, а после беззлобно и с нежностью засмеялась:       — Горе ты моё луковое. Не расстраивайся, до свадьбы заживёт. — На розовые щёки упали пару слезинок, которые Даня как можно скорее утёр тыльной стороной руки и негромко шмыгнул носом.       Мама аккуратно начала гладить небольшой ушиб, успокаивающе приговаривая:       — У собачки поболи, у кошечки поболи, у лошадки поболи, а у Данечки заживи. —       — Не надо, чтобы у собачки, кошечки и лошадки болело. Пусть лучше у меня поболит, я потерплю, — грустно, но твёрдо оспорил мальчик, ещё раз смахнув с лица слёзы.       Мать немного изогнула брови, при этом не переставая нежно улыбаться:       — Это тоже неправильно получается,— выдохнула она.       — Давай лучше тогда так… — продолжила мама, снова начиная гладить ссадину.       — У собачки не боли, у кошечки не боли, у лошадки не боли и у Данюши тоже не боли. — Данька на это тепло рассмеялся, а жгучая боль в локте будто бы и вправду стала растворяться под тёплой и немного шершавой из-за моющего средства рукой.       — Так лучше? — поинтересовалась она, снова приводя в порядок вьющиеся волосы на голове сына. На что Даня неторопливо, но счастливо закивал, всё ещё немного шмыгая носом:       — Да, намного. — Мама снова рассмеялась, как вдруг вспомнила про забытую на плите сковороду:       — Ой-ой-ой, мы с тобой про сырники совсем забыли, сгорели уже, наверное. — в спешке пролепетала она, подбежав к плитке, и сразу же убрала чугунную посуду с огня.       Деревянной лопаткой, с аккуратными резными узорами на ручке, женщина шустро перекинула две небольшие творожные лепёшки, покрывшиеся тёмной, почти чёрной корочкой, на несколько сложенных салфеток.       Мальчишка подошёл к столешнице, приподнялся на носочки и, придерживаясь ладонями о край поверхности, старательно пытался оценить принесённый ущерб.       — Подгорели всё таки, — выдохнула мама, даже без намёка на разочарование.       — Ну ничего, там целая тарелка ещё есть. — обрадовала она, взглянув на прямоугольные часы, висящие над дверным проёмом на кухню.       Мать наигранно вдохнула и широко раскрыла глаза:       — Данька-а-а, опаздываем мы с тобой. Садись кушать скорее! — затараторила мама, мягко подталкивая сына за плечо, на что тот тихо захихикал.

***

      Ребятёнок вяло вышел из сырого подъезда вслед за мамой. Болоньевый костюм был достаточно объёмным, немного сковывающий и затормаживающий движения, а капюшон с меховой опушкой щекотал лицо. Несмотря на такой защитный слой, мороз всё равно неприятно кусал порозовевшие щёки, а пурга, что отчасти стала спокойнее, колола их словно маленькими иголками.       Окружение чем-то напоминало Даньке его захватывающий сон, вот только там всё было более ярким, а наяву, так, как и должно быть, без бегающих искр и насыщенно рыжих фонарей. На то это и сон, но всё равно было немножко грустно и обидно, что на деле такого никогда не будет.       Мальчишка мелкими, шелестящими грубой тканью шажочками, топал по заснеженному тротуару, по верх которого был рассыпан неравномерный слой песка.       Шерстяные варежки, соединенные толстой, лохматой пряжей вдоль плечей под комбезом, старательно оберегали кожу, однако, холод всё же проползал через них и кончики пальцев начинали понемногу морозиться.       Левой рукой Даня обхватывал тёплую перчатку на маминой ладони, которая ощутимо помогала согреться, пока правую сжимал в кулачок, по очереди накрывая каждый палец всеми остальными.       Вокруг становилось всё спокойнее; ветер будто бы начал засыпать и теперь бережно укладывал каждую снежинку на землю, не позволяя им врезаться куда-то слишком резко. Тишину прерывал только снег под ногами, который с каждым шагом начинал хрустеть, словно сахарная пудра.       «Как во сне.» тут поменял своё мнение Данька, искренне и легко улыбаясь своим мыслям.       — Ты чего, Воробьёнок? О чём так задумался? — отражая нежную улыбку сына, поинтересовалась женщина. Мальчишка перевёл взгляд на маму, пожав узкими плечами:       — Не знаю. — выдохнул он, никак не поменяв счастливого лица, и снова начал разглядывать всё, что только увидит.       Путь лежал через дворы. По сторонам Даню с мамой провожали, медленно сменяющиеся друг за дружкой, старенькие дома. Мальчик иногда заглядывался на яркие гирлянды, висящие внутри балконов и оконных рам.       Огоньки игриво мигали разными цветами, перепрыгивали с места на место, будто бы играя в чехарду. Если гирлянда висела где-то на первом этаже, то снег также шустро вторил неугомонным искоркам, переливаясь цветными, словно акварельными разводами.       В некоторых окнах горел жёлтый, размытый стеклом, свет, в котором туда-сюда метались человеческие силуэты, то отдаляясь, то вновь подходя чуть ближе. Столько было в них утренней рутины и суеты, которые, кажется, свойственны каждому.        Осматривая каждый сантиметр зимнего московского утра, Данька и не заметил, как такая длинная и муторная дорога к детскому саду вдруг стала до обидного короткой.       Обычно эти 15 минут по морозу были для мальчишки чем-то невыносимо тяжёлым и долгим, когда из-за снега и собственной сонливости к ногам будто приковали гантели, которые своим весом замедляли каждый шаг и слишком быстро выбивали из сил. На лодыжках и в коленках чувствовалось напряжение, вызывшее желание бухнуться на ближайший большой сугроб спиной и спокойно лежать, часто выдыхая клубы пара.       Но сейчас была лишь лёгкая сонливость из-за тёмного, облачного неба и приглушённого шума электрички, которая насвистывала свою странную, но усыпляющую мелодию в пару кварталах от детского сада.       Как и всегда, маму с Даней встречала немного примёрзшая металическая калитка, которая хоть и выбивалась из общего цвета забора, но слой краски на ней был таким же неравномерным и местами потрескавшимся от дождей и холодов.       Женщина, со скрипом приоткрыв дверцу, которая с большим трудом поддавалась давлению, пропустила сына вперёд и проскочила следом.       На голову Даньки свалилось немного снега с металлической перекладины, однако, из-за объёмного капюшона это даже не ощущалось и мальчишка неуклюже потопал дальше, снова ухватив маму за руку. Калитка за спиной снова что-то жалобно застонала, медленно и не торопясь возвращаясь на исходное место, негромко стукнув металлом о металл.       На территории детского садика от снега была вычещена небольшая тропинка ко входу в здание, по бокам от которой валялись грязные сугробы, в перемешку со льдом и землёй. Ходить в разы легче, но такой серый и хмурый снег не вызывал восхищения. Он напоминал тёплую зиму, где вместо пушистых холодных подушек была лишь слякоть и ледяные капли, срывающиеся с веток деревьев и внезапно жаля иглой лицо.       Дверь в здание детского сада почему-то казалась более громоздкой и неприступной, в отличии от хрупкого забора на улице. Она была тёмно-коричневого цвета, с медными потёртостями и царапинами, с тяжело опускавшейся, изогнутой ручкой и дверным глазком, до которого Даньке уж точно не дотянуться.       Внезапно, дверь с тихим, сдержанным скрипом приоткрылась, и из небольшого проёма тут же вытек тёплый свет и лёгкий, сладковатый запах манной каши.       — Ой, доброе утро, Данюш. Здравствуйте, Светлана Юрьевна! Мы вас заждались. — с улыбкой произнесла воспитательница, открыв дверь шире.       — Здравствуйте, Елена Евгеньевна. Извините, задержались немного, — ответила мама, легонько подтолкнув сына по плечу в сторону порога.       — Давай, Данечка, я побегу, веди себя хорошо! — протараторила мама сыну вслед, помахав рукой.

***

      В игровой стоял умеренный шум. Девчонки обменивались тоненькими яркими фенечками, на которых складывались различные узоры. Кто-то не мог поделить деревянный паровозик с пластиковыми колёсами.       Всё знакомо и привычно. Не сказать, что Данилу не нравилось в детском саду. Его не устраивал только ранний подъём, а гул вокруг никак не отвлекал его от рисунков, бумажных журавликов и лягушек.       Для него не было проблемы в том, чтобы сидеть одному за небольшим столиком у окна. «Если кто-нибудь захочет поиграть, то я буду не против.»       Сам он никогда не предлагал дружить, хоть и всегда рад поговорить или порисовать вместе.       Сегодня к нему подошла Олька. Девчонка со светлым каре и аккуратными тоненькими косичками на висках, соединённые на затылке резинкой. У неё всегда было много разноцветных заколок в волосах, которые хоть и были прикреплены небрежно, но всё равно выглядели очень мило. Оля рассматривала нескольких журавликов:       — Какие они хорошие. А они летать умеют? —       — Не думаю, что летают. — с мягкой улыбкой ответил Даня.       — Ну и ладно, всё равно красивые такие. — картавила Оля, улыбаясь в ответ с ямочками на щеках.       Данила взял самого аккуратного на его взгляд журавлика и протянул его Ольке:       — Возьми, если хочешь. У него крылья со звёздочками. — Оля с удивлением посмотрела на него:       — А тебе не жалко? —       — Неа. Я потом ещё могу сделать. —       Девочка заулыбалась и запрыгала на месте, бережно взяла в ладошки поделку и радостно затараторила:       — Спасибо, спасибо, спасибо! — И для Дани, пожалуй, чужой восторг и счастье, были дороже и сотни таких журавликов.