A MATTER OF TRUST;

Начиналась осень, и это первая осень на его памяти, чтобы Елена не нуждалась в опеке при сборах в средние классы. Настигшая неожиданно наследственность со стороны матери сказалась негативно на медицинской карте, а также — кредитной; хотя за эту он волновался меньше всего. Если бы Большой Джим не случился, случилось бы другое; он бы нашёл деньги. Всем нужны деньги — нет ничего нового в стремлении их заработать. Но Большой Джим случился.

***

На грани слышимости он ловит девчачьи вскрики, несвязанные куски слов и урывками — смех. Потоки ветра растворяют в себе чужой разговор, за которым он бесстыдно наблюдает. Большой Джим подходит ближе с прорезающейся через горький дым улыбкой. Ловит глазами свою дочь и затягивается, не опуская взгляд. Эти встречи стали традицией. — Так, как она? С концами выписали? Елена завораженно впитывает всё, что Эмбер ей говорит, и в часто накрываемых её ярких эмоциях прячет лицо. Живое общение с одногодкой даёт плоды: она выглядит живой в сравнении с прошлым годом. Он выдался особенно тяжёлым. — Надеюсь. Джим кивает. Достаточно подробный ответ в рамках их отношений. Ничего нового: врач советовал ежегодную диспансеризацию, контроль за давлением и стулом. Декстер проносится мимо и бежит в сторону девочек, переводя на себя их внимание. Буквально минута, и пёс подрывается с места. Совсем скоро пикник подойдёт к концу, и они погрузятся в пикап, видавший некоторое дерьмо.

***

Он знал. В целях прощупывания почвы запросил подробную информацию о нанятом им клинере, подвергающем его риску. Работа подразумевала доверие, а его ресурс Большой Джим быстро исчерпал, когда впервые обжогся. В его деле нельзя допускать подобного. Ковальски не торопил его. Не провоцировал, не спорил с указаниями и не мутил воду. Ко всему прочему, подкупал послушанием — безотказным и непоколебимым. Заставь он его отмывать ботинки от грязи и чужой крови, как быстро тот примирился бы и приступил к выполнению? Заставь он его держать дом в чистоте и порядке, подавать на стол и сидеть с дочкой, как долго тот держал бы лицо и слушался? Джим продумывая ходы наперёд, подозревая в Ковальском временный инструмент, грозящий выйти из строя. Некорректно работающий. Неверный. «Это тревожность», — предположил бы тот, знай он, что в чужой голове, и будь он на связи. «Это бдительность», — определённо. Для Большого Джима существует только она. К одному из выездов он неосторожно позволил себе откровения: говорил про своё дело так, словно ведёт разговор со своим; однако ожога не последовало. Ковальски задал ровно столько вопросов, на сколько Джим бы ответил, и негромко посмеялся. Так, будто делом Джима были гелиевые шары. Его слушали и слушались. Подозрения снимались, словно в ускоренной съёмке опадала листва. Оголённые стволы в такой метафоре служили бы искренностью — в её самом желанном виде. Но речи о ней пока не шло. Он знал, что у клинера есть дочь. Быстро узнал, что большую часть времени она проводит на лечении. Из принципа узнал, от чего конкретно. Думал посетить в один из дней, но не стал. На мгновение вспоминая маленькую Эмбер, представляя её больной, пропадало всякое желание использовать это знание. Он знал его ахиллесову пяту, и оставил её в рукаве. Этого было достаточно. Между ними сохранялась дистанция, хоть неосознанно Джим её сокращал. Ковальски задавал до абсурда безобидные вопросы, часто — риторические. Как правило, ответы не заставляли долго ждать. Джим знал про Елену — отчасти, это знание сыграло свой вес на чаше весов, и решение, принятое Джимом без тяжести на сердце, было абсолютно взвешенное: он даёт его контакт Эмбер. Это казалось честным: Джим знал про Елену, пусть грязным путём, и теперь клинер имел дело с его дочерью.

***

Ковальски работал, пока была работа. Деньги, вовремя полученные в необходимом количестве, помогли поднять Елену на ноги в срок, прогнозируемый врачом. Примерно в конце лета, как если бы у ребёнка были его школьные каникулы. Тогда Эмбер пожаловалась, что её друзья тупые и скучные. Джим долго не думал. Отчасти, он неосознанно рассматривал эту идею: насколько плох вариант скрепить их с клинером почти товарищеские отношения детьми, окончательно сковав себя одной цепью? Ко всем, кого Джим знал, уверенность таяла. Смешивалась с пылью и оставляла грязный мокрый след. Из всех, кого Джим знал, оставался Ковальски, вызывающий противоречивые ощущения. Но он знал мало, а в рамках всего дела — ничто. Они уже виделись к тому дню: как-то Большой Джим спустился лично для осмотра найденных доказательств на точке, а Ковальски терпеливо ждал. Разговор был коротким. Ковальски старше, чем он предполагал, и носит светлые поло. Они идут к его глазам. Отсутствие в его словах третьих лиц подкупало и настораживало одновременно — казалось, что подвох будет там, куда не подумаешь. Завтра он назовёт чужое имя, станет ссылаться на сторонние дела, и Джиму придётся нажать на курок. Но несостыковок не выявлялось, даже необъяснимых реакций во время его монотонной работы. Ковальски вряд ли знал, что за ним следили, и выгуливал своего пса каждый вечер, часто по чистой случайности — перед звонком Джима, а перед ним недолго настраиваясь. Елена взяла самое лучшее от родителя. Ещё совсем ребёнок — Джим в её годы только начал смотреть боевики по телевизору, а она уже ветеран войны на территории своего тела. Эмбер не знает. Джим не посчитал нужным рассказывать всё сразу. Да и если бы Эмбер знала каждого отцовского знакомого, которому он пристально смотрит в спину, то быстро бы в них запуталась.

***

Их голоса звучат на расстоянии, чтобы оставаться еле различимыми. Достаточно, чтобы гарантировать безопасность и не беспокоить. Джим, прежде чем закурить, предлагает одну. Ковальски отказывается одним жестом. Разговор никто не начинает первым; только пространство вокруг ненадолго заполняет дым. Вскоре слышится девчачий крик: не будь их дочерей в поле зрения, реакция была бы незамедлительной. Но всё спокойно. — Кажется, они нашли общий язык, — клинер прячет ладони в карманах и мелко улыбается. Напряжённый. Ожидаемо волнуется за дочь. Ковальски вряд ли думает только о себе, зная его мотивы. — Стоило бы взять с них пример. Джим задерживает взгляд на его лице. Тронутая сединой голова, даже частично побелевшие брови. — Думаешь, нам необходимо что-то обсудить? — Я был уверен, что спонтанные встречи просто так не назначаются. До этого момента. Сигарета заканчивается. Осенний день дарит тёплый ветер. Интересно, какие ожидания у Ковальского были? — Моя политика: мои люди держатся рядом со мной. Пока мы едины, мы сильны. Привыкай, нам предстоит часто видеться, — Интересно, кем считает себя Ковальски в его среде? Осознает ли он, что его признали? — Но ты прав: не просто так. Эмбер захотела на свежий воздух. В ответ тишина. Молчать стало легче, когда вскрылись карты. Клинер прикрывает глаза, думая о своём, в моменте негромко интересуясь: — Та самая Эмбер? Я её знаю? — Знаешь. Интересно, осознает ли он, какая это честь?

***

Однажды они видятся вечером выходного дня, на прогулке Декстера. Активный и игривый, он подрывается к подходящему к нему человеку. К псу приседают и дают обнюхать руки, а после чувственно трепят шерсть. Ковальски поначалу не узнаёт прохожего. Однако мало темнокожих, которых узнает Декстер. — Дочь дома? Ковальски пожал бы ему руку, жаль они в недостаточно близких отношениях. — Отдыхает. Учёба началась. Уже четвёртый разговор, не касающийся работы. За всё то время было две точки, однако своей масштабностью они явно уступали предыдущим. Они бы могли обсудить это. — Как там Эмбер? Джим уворачивается от мокрого носа, однако проигрывает пыльным лапам. Без промедления отвечает: — Учится, развлекается. Хочет записаться в студию танцев, но никак не выберет направление. Прогулку завершают уже в полном составе. Перед домом предложение зайти на чай подразумивается само собой, отсвечивает в каждом движении. Даже пёс по пути периодически оборачивался и следил, чтобы Джим не отставал. Изначально, он не думал их встретить, идя своей дорогой. Только надеялся. В доме они садятся на кухне. Ковальски ставит чайник и отлучается, чтобы помыть псу лапы. Коллекция стаканов с героями мультфильмов. Запах порядка и уюта. Хозяин любит свой дом. Вскоре он возвращается, переодетый в домашний комплект. Зелёный хорошо на нём смотрится. Чай с бергамотом скрашивает вечер. Подходящая атмосфера для беседы толкает на подробности и искренность. Клинер касается слишком многих его сторон, чтобы сложившиеся между ними отношения испортить предательством. Джим только надеется, что его ожидания и риски оправданы. Уже вечером за ним приезжает машина, и Ковальски вызывается его проводить. Разница в температуре неприятно колет кожу, но Большой Джим ощутимо теплее и доброжелательнее обычного. — Нам стоит выпить вместе. Они дают обещание.

***

Девочки отпрашиваются на ночёвку одним днём. Елена долго собирается, несколько раз спрашивает, как на ней выглядит кардиган. Не будет ли она странно смотреться в нём, пока другие развлекаются. Забирают их на машине люди Большого Джима — он удостоверился, выйдя попрощаться на веранду. Кивнул на прощание в сторону машины, где виднелась Эмбер. Вряд ли они сдержат обещание и не будут пить. В любом случае, Елена уже подросток, хоть навсегда останется в глазах отца ребёнком. Дом оставался пустовать первый час. Он выключил свет в детской, прошёлся по газону на заднем дворе и без интереса спустился в подвал. Работы, однозначно к счастью, не было. Время стало тянуться дольше. Вот бы с ней ничего не случилось. В прошлый раз, известный ему, у Эмбер прошло не всё гладко. Из-за плохо выбранных друзей, в основном. Подходит поздний вечер, когда он слышит стук в двери. Напрягается, но это профессиональная деформация. Большой Джим притягивает ящик. — Свободен?

***

Они садятся на веранде заднего двора. Ковальски притащил из гостиной второе кресло, на всякий случай — два пледа. Ящик они пристроили у ног, и рядом устроили склад пустых банок. Поначалу беседа шла о простых вещах: последние дела, дочери, занятость. Потом от пива появился толк, и тема изменилась на молодые годы. Упущенное время. Возможно, самое счастливое. — Большой Джим как Джим, или как Джимми? Он слегка меняет позу на кресле, садясь ближе. Улыбается без злобы и подозрений. Наконец настало время познакомиться. — Джим как Джеймс. Был Джейми, пока бегал под крылом. Сейчас статус, — они чокаются краями банок. — Получается, мистер Ковальски? — Николай, — говорит без промедления. Пиво горечью щекотало горло. — Меня редко называют по имени. Скоро отвыкну от его звучания. Николай. Джим пробует его на звук, на произношение, держит на языке. Забавно.

***

Безоблачное небо открывает вид на звёзды. Крохотные, но яркие. Ковальски думает про созвездия, видны ли они отсюда — с двора его дома. На ум никакие приходить не хотели, что не удивительно. Вряд ли он какие-то учил. Думает об этом сказать, но в резко наступившей тишине будто нет этим словам места. Стоило относиться к урокам астрономии ответственнее. Они помогают при флирте. Только флирт сейчас не к месту? Хорошо, что не сказал. Взгляд Джима так же устремляется в небо. Он выглядит задумчивым и захваченным моментом. В глазах бликуют маленькие точки, к которым в мгновение примагничивается Ковальски. Стоит остановиться. Эта банка последняя. — Никогда не думал сменить работу? — В смысле, сферу? У меня есть образование, но для хорошей оплаты труда необходим большой стаж, который в перспективе я позволить не мог. Потом родилась Елена, и стало не до перспектив. С каждым годом становилось хуже: сначала отец получил производственную травму, ставшую для него роковой. Мама старалась держать лицо, но удар оказался сильнее. Ежегодное посещение его могилы не помогает ослабить боль. И жена, только родившая ему дочь, столкнулась с осложнениями. Риски, на которые она пошла, не оправдались. Он бы не стал отцом, она бы не стала матерью — подумаешь. Но уже ничего не изменить. Когда казалось, что стало проще, Елену госпитализировали с резкой болью. Он был на работе, она — в младшей школе. Закончить её получилось с огромным трудом. — Почему клининг? — Джим допивает свою банку и оставляет её около ног среди остальных. — Клининг мест преступлений? — Потому что так получилось. Не всегда знаешь, куда тебя занесёт. Когда был школьным уборщиком, сколько бы не говорил о своём положении, мне ни разу не пошли навстречу. Пришлось через знакомых искать заработок. Сейчас остаюсь трудоустроенным только для отбеливания денег перед налоговой. — И как? Устраивает работать на меня? Короткая пауза возвращает ночную тишину и красоту. Отсутствие ветра приятно дополняет тёплую погоду. Он жмёт плечами: — Да. — Какое-то время не двигается, размерно дыша. Тяжело подобрать слова, будто все за и против легко уместить в одном слове. — Надеюсь, устраивает моя работа? В ответ он ловит улыбку и медленный кивок: — Да. Какое-то время они молчат. Наслаждаются моментом и пивом. Ковальски оглядывает банку. Стоит запомнить марку, на вкус оно отличное. Эффект от него аналогичный. — Предполагаю, моя очередь задавать вопросы, — вдруг выдаёт он. — Почему криминал? — Потому что крутые чёрные парни не ведут законопослушную жизнь. И во времена, когда я рос, криминал имел большее слово и вес, чем сейчас. — Разве? — он улыбается. Обстановка становится проще. Слышен шум от новой открытой банки. — И что эти парни предпочитают тогда? — Большие деньги, приятную компанию и суету, — они чокаются, будто Джим сказал тост. Слегка пьяный, он стал чаще улыбаться. И будто расслабился. — А если серьёзно, то любые методы хороши, когда нужно прокормить семью и устроить себе жизнь. Ковальски не думал об этом. Слышал, что не от лучшей жизни выбирают кривые дороги, но пока лично не столкнулся, не осознал. Оставался ещё один вопрос, более личный: — Ни разу не слышал про мать Эмбер. — Потому что мы о ней не говорим, — Джим шумно выдыхает, ныряя рукой в карман за пачкой. Достаёт сигарету и закуривает, на пару секунд осветив лицо огнём бензиновой зажигалки. — Долгая история. Сейчас её уже нет. Ковальски кивает и ничего не говорит. Его соболезнования не помогут, но ему искренне жаль. Плавал, знает.

***

Становится сильно поздно. Запас пива исхудал. Разговор заходил ни о чём, о чём-то важном, возвращаясь к тишине и меняя тему. Елены с Эмбер не будет до завтра. Джим позаботился, чтобы девочки были под охраной. Будто вопрос напрашивался сам: — Не останешься? Джим ловит взгляд напротив и некоторое время не сводит глаз. Красивые. Пьяные. Заботливые. Это же проявление заботы? Ничто не намекает на отказ. Никто не ждёт, никто не звонил и не писал. Смысла отказываться нет. Он говорит: — Останусь, — и голос ниже обычного. Горло саднит, хотя на улице тепло. Ковальски собирает мусор, закидывая банки в один угол, и Джиму остаётся наблюдать, как быстро он это делает. Как он поворачивается спиной, как встаёт на колено, как отточены движения. Нашёл мысли подумать об этом. Свои мысли успокоить не получалось. Его ведут обратно в дом, по пути закрывая дверь на задний двор и выключая свет. Из вариантов: спальня с большой кроватью на двоих и диван в гостиной. По правилам гостеприимства, Ковальски предлагает гостю кровать. Вопрос встаёт ребром. Время будто меняет свой ход, или ускоряется, потому что Ковальски собирается уходить. Не хочется этого допускать. Джим ловит его за предплечье, мягким движением поднимая ладонь на плечо. Слегка сжимает, неосознанно, и ищет слова. В моменте пропали все. Уместно отдать приказ? Что спросить? Что сказать? — Не останешься? Ковальски — Николай — смотрит в глаза, не сводя взгляда, не скидывая чужую руку. Тушуется, но скрывает. Словно вспоминает значение слов или, возможно, ищет их смысл, устанавливает контекст. Смятение выигрывает: — Не уверен, что правильно понимаю, — он проигрывает в их игре, опуская веки. Дыхание сбито, как если бы он не дышал. — Постелю себе в гостин… — Правильно. Если ранее коллапс времени хаотично ускорял его или замедлял, то сейчас оно остановилось. Слышен шум за окном, слышно, как при вздрагивании во сне когти пса скребут полы. Органы чувств фиксируют только физический контакт и температуру вокруг. — Это не создаст проблем нашему дальнейшему сотрудничеству? — Надеюсь. Он кивает, нервно и дёргано. Неспешно поднимает руку и касается ею чужой, всё ещё держащей его за плечо. Несильно сжимает, задерживаясь на мгновение. Джим трактует это как «Останусь».

***

У Большого Джима — Джеймса — крепкие руки, и горячая шея, и настойчивые поцелуи, абсолютно неуместные, иррациональные, жданные. Он опускает руку на поясницу, не разрывая физический контакт. С силой тянет к себе, избавляя от дистанции. Оставшейся трезвостью Ковальски прикидывает, одноразовая эта связь или нет, без попыток предугадать последствия. Продумывает, как стоит проявить себя, но скоро его валят на кровать. Подумаешь. Большой Джим на правах его босса решит сам. Определит сам. Обозначит сам. Не в его компетенции решать что-то. Благодаря Джиму стало проще, стало лучше, стало замечательно. Его присутствие обыденно в их семье, его звонки ожидаемы. Декстер бежит к нему впереди хозяина. Ковальски шумно выдыхает сквозь зубы, когда его касаются горячие ладони. Сжимают. Забытые ощущения. Одежда, в которой Джим был минутой ранее, уже снятая лежала на кровати. Их разделяли брюки, до которых не успели дотянуться руки. Ковальски подаётся вперед — однако встречает губы, чужое глубокое дыхание и жар. Одним резким и мягким движением его откидывают на спину. Становится в мгновение холодно, и разница отрезвляет нервы. Джеймс смотрит сверху вниз. Запоминает каждое движение: как напрягается шея, как расслабляется грудная клетка. Завороженный, Николай смотрит снизу вверх. Наблюдает, как тот ведёт. Как в темноте горят его глаза. Как ему подходит роль ведущего. Он соединяет их одной рукой, ударяя микротоком. Ему подаются навстречу, словно в мании. Проводят пальцами по шее, спускаясь по груди ниже. Они в его спальне. Касаются друг друга. Безумие.

***

Утро наступает поздно. Первым просыпается Джим из-за чуткого сна, но остаётся в постели. Пёс, готовый к выгулу, с шумом заходит в спальню и послушно садится в ожидании. Его хозяин ещё спит. Они выгуляют его вместе. Чуть позже.