Без условий

Проснувшись, Йос первым делом почувствовал лишь раскалывающуюся голову. Он не сразу осознал, что совершил прошлой ночью ужасную, чудовищную ошибку. В первые минуты пробуждения он ощущал лишь обыкновенное похмелье: сухость во рту, тошноту, навязчивое желание подняться с кровати, выпить воды, смыть с себя липкий пот… Самые обычные желания и позывы. Именно эти обычные желания и позывы, должно быть, его и погубили. Наверное, прошлой ночью всё началось с того же. Но Йос не помнил. Он не мог вспомнить, почему сделал это. Сейчас он просто хотел пить, потому и поднялся, спустил ноги с кровати и, обернувшись, застыл, ощутив, что что-то не так. Его сын, Макс, лежал на его кровати — в этом не было ничего странного. Но почему… почему Макс лежал нагой, скрючившись под одеялом, с видом плакавшего, униженного, измятого человека? Мозг Йоса на мгновение отключился, а затем нахлынула леденящая паника. Он бросился обратно к постели, сорвал одеяло, начал вглядываться в каждую знакомую веснушку, каждый пушок на обнажённом теле сына. Руки Йоса дрожали. Ему пришлось снова встать, принести смоченное в холодной воде и выкрученное полотенце и с противоестественной, почти болезненной нежностью вытереть следы слёз на лице Макса, а затем — пятна засохшей спермы между его тонких бёдер. Боже. Макс. Его драгоценный сын, наследник его мечты… Его Макс. Кто посмел так обойтись с его Максом? Кто попытался сломить мальчика, помешать осуществлению планов Йоса? Паника была не в характере Йоса, поэтому она почти мгновенно переплавилась в ярость. Он сжал кулаки так, что из почти сухого полотенца на простыню закапала вода. Слепая, привычная злость окутала его. Его губы сжались в тонкую ниточку, всё тело напряглось, как тетива лука, готового выпустить стрелу, — точно так же, как несколько дней назад, когда Макс ошибся и проиграл гонку. Обычно жертвой этой стрелы становился его сын. Но сейчас… сейчас Йос не хотел и не мог причинить ему боль. Именно в этот момент маленький Ферстаппен, почувствовав на себе тяжёлый взгляд, открыл глаза. — Макс! — кулаки Йоса тут же разжались. Его руки замерли в воздухе над контуром тела сына, готовые прикоснуться, но боясь это сделать — боясь пробудить в мальчике воспоминания о прошлой ночи. — Папа…? — медленно, тяжело разлепив ресницы, Макс посмотрел на отца глазами того же оттенка синевы, что и у него, из-под таких же, чуть опущенных век. — Макс, — голос Йоса впервые заперся от напряжения. Он облизнул губы, осторожно спросил: — Ты… как ты себя чувствуешь? — М-м… м? Нормально… Вопреки нервному ожиданию Йоса, на только что проснувшемся Максе не было никаких следов травмы или дискомфорта. Маленький Ферстаппен вёл себя как обычно после пробуждения: как щенок, не могущий поднять уши от сонливости. Он медленно приподнялся, но, не в силах скрыть, что вставать совсем не хочется, снова плюхнулся на подушку. …Хотя, будь это обычное утро, Йос бы уже рассердился. Он взял бы Макса за ухо и отчитал: если не можешь быстро и чётко сделать даже такую мелочь, как подъём с кровати, как ты сможешь достичь цели в гонке, где каждая мелочь на счету? И Макс, зная, что спит в папиной кровати, никогда бы не позволил себе так валандаться. Чтобы не злить отца, внутренние часы Макса обычно будили его ещё до пробуждения Йоса, чтобы предстать идеальным, дисциплинированным ребёнком даже в быту — так, чтобы у Йоса не было к чему придраться, и они могли сосредоточиться на их общей гоночной мечте. Так что аномалия всё же была. Между Ферстаппенами не было места «обычному». По сравнению с другими родителями и детьми, всё у них должно было быть аномальным, чтобы достичь цели, осуществить мечту. И наоборот — ради этой мечты в итоге всё в их жизни становилось аномальным. Йос сидел на краю кровати, ожидая, пока Макс окончательно проснётся. Он не смел его тревожить, лишь неотрывно смотрел на ребёнка, пока терпение не начало подходить к концу. Тогда он встал, собираясь принести две чашки воды — себе и Максу. Чёрт, сбила же его с толку эта ситуация с сыном, что он даже забыл о собственной жажде. Но Макс, будто чувствуя график отца, хоть и не поднимая лица с подушки, внезапно произнёс, удерживая того, кто уже собрался уйти: — Папа… ты ещё сердишься? — Что? Макс не продолжил и не показал лицо. Йос в недоумении прищурился, в узкой щели зрения растягивая детское, ещё мягкое тело сына в вытянутую фигуру подростка. Как же он хотел, чтобы сын вырос за одну ночь — стал зрелым, внятно говорящим взрослым, быстро осуществил его мечту и при этом мог нормально с ним общаться, а не говорить загадками и изредка дуться. — Макс, о чём ты? — Йос напряжённо вспоминал. — …А. — Наверное, мальчик имел в виду ту самую ошибку несколько дней назад, после которой Йос перестал с ним разговаривать. Он выпил слишком много, совсем забыл. — Конечно, я уже не сержусь, — Йос, стиснув зубы, произнёс утешительные слова. Он действительно не умел говорить с детьми такие вещи. В такие моменты он искренне скучал по Софи. — Правда? — голос Макса был приглушён подушкой. — Правда, — Йос мог только заверить. — Тогда… всё будет как раньше? Йос плохо расслышал эту бурчащую фразу и не совсем понял её смысл, но ответил: — Конечно. Всё будет как раньше. Макс подскочил на кровати. Его сияющее детской белизной нагое тело с неуместными грязными отпечатками пальцев и синяками внизу живота резануло Йосу глаза. — Отлично, папа! Не волнуйся, я больше никогда не совершу такую ошибку! — выкрикнул ребёнок, подпрыгнув ещё несколько раз, прежде чем сесть на кровать и устремить взгляд на Йоса. Всегда серьёзный, похожий на маленького взрослого Макс по-детски, сладко улыбнулся: — Я обязательно заставлю тебя гордиться, папа. — Я этого и жду, — Йос попытался улыбнуться в ответ, но губы не слушались. Знакомая детская улыбка вызывала странное, тревожное ощущение. Йос моргнул, у него слегка закружилась голова. Откуда это чувство? Не оттого, что Макс — его сын, которого он видит каждый день. Эта улыбка… он видел её прошлой ночью… Внезапно похмельная боль в висках вернулась с новой силой. Йос глубоко вдохнул, мир поплыл перед глазами. Инстинктивно он зажмурился и упёрся руками в кровать, стараясь удержать равновесие в нахлынувшей темноте, переждать острый приступ. Но в этой темноте снова возникло невинное лицо Макса… улыбающееся лицо. А потом — плачущее, раскрасневшееся от слёз, с детской пухлостью щёк. Лицо, наполовину его, наполовину — Софи. Лицо Макса. — Папа, ты больше не сердишься? — худенький Макс с удивлением смотрел, как Йос приближается к нему, и вскоре на его лице появилось не по годам усталое выражение. — Папа… ты снова пьян. — Я не пьян, Софи… Софи, ты подстриглась. Йос очнулся. Голова всё ещё раскалывалась, но теперь он не мог больше оставаться в слепом, беглом от реальности состоянии. Чёрт. Что же он натворил? Стой… хватит! Он не хочет это вспоминать! Йос стиснул зубы, впиваясь ногтями в ладони и виски, желая просто потерять сознание от боли, но мозг приказывал продолжать страдать, продолжать помнить, что он сделал прошлой ночью со своим сыном, со своим Максом. — Папа, посмотри, я же не мама! — Макс рыдал и пытался вывернуться из-под Йоса, но тот схватил его за бока и грубо притянул обратно. Его сын был в отчаянии и ужасе, но пьяный Йос не видел этого. — М-м… м? Да, почему это ты не Софи…? — Йос выдохнул тяжёлое перегарное облако, в замешательстве потрогав щёку того, кто был под ним — щёку, ещё покрытую детским пушком. Затем красное ухо, золотистые, львиные короткие волосы… О. Это же его львёнок. Его Макс. — Ха-ха, Макс. Так это же ты, Макс, — заплетающимся от алкоголя языком пробормотал Йос, улыбаясь. Он легко говорил это, но его руки продолжали стаскивать с Макса шорты, трусы, пока не добрались до маленького, мягкого пениса мальчика. — Точно. У тебя есть член. Ты мой сын, Макс. — Он на мгновение замолчал, улыбка быстро сошла с его лица. Он начал теребить красивый, розовый член Макса. — Макс… на прошлой гонке… почему тебя вынесли с трассы? — Папа… — Макс расплакался от страха. О, нет. Нет. Теперь голова Йоса раскалывалась по-настоящему. Потерять сознание было бы недостаточно — он хотел, чтобы эта боль убила его. Йос хотел умереть, закричать, разбить себя в лепёшку — как он теперь смеет называться отцом Макса? — Папа… это моё наказание? За то, что я ошибся? За то, что проиграл? Плач Макса пронзал нынешнего Йоса, но на вчерашнего не действовал никак. Йос по-прежнему покрывал сына собой, двигаясь, как собака в течке. И Йос помнил, о чём думал тогда. Глядя на отказывающее, плачущее лицо сына, он думал, что это лицо никто посторонний не должен видеть никогда… Его Макс, его Макс может только побеждать, не может проигрывать; ни в чём не может проигрывать, не может уступать никому, кроме него самого, и уж точно не должен плакать. — Нет. Не поэтому, Макс. Не только поэтому, — голос Йоса гремел, словно гром, обрушиваясь на мальчика. С каждым словом Макс съёживался и вздрагивал, что злило Йоса ещё больше. — Это потому, что я зол, сынок. Твоя глупая ошибка меня бесит. Если ты проиграешь вот так, одну гонку — сможешь ли выиграть следующую? А если не сможешь, и будешь так проигрывать и проигрывать… Макс, тогда ты, может, станешь только водителем грузовика или такси. И тогда… какая в нашей жизни будет цель? Какая же это тупость. Тупость, тупость, идиотизм! Начать с того, что трахнуть собственного сына — уже идиотизм! Но… Но Макс купился на это. Его глупенький сын, у которого в жизни не было ничего, кроме гонок и него, застыл, услышав эти слова. Макс шмыгнул носом, и, хотя на лице ещё оставались следы страха, в этот момент на его раскрасневшемся личике проступила та же безумная, фанатичная любовь к гонкам и решимость, что и у Йоса: — Я… я буду побеждать, папа. И затем маленький Макс протянул руки и прикоснулся ладонями к щекам Йоса. На его руках были нестёртые следы слёз, и по сравнению с обжигающим от алкоголя лицом Йоса они казались ледяными, призрачными. Йосу не понравилась эта температура, он мотанул головой, сбрасывая руки сына. Но руки вернулись. Маленький Ферстаппен, даже когда его трахали так, что лицо невольно корчилось, а всё тело подпрыгивало в такт движениям отца, всё равно внимательно изучал выражение лица старшего Ферстаппена. Йос не понимал, что высматривает Макс. Ему было неловко и от этого взгляда, и от прикосновений, но сбросить Макса не получалось. Тогда он перешёл к более грубому: сильнее прижимал, растягивал тело сына, жёстче вгонял себя в мягко обнимающую его внутренность, пытаясь разбить эту настойчивость, растворить свой дискомфорт насилием. Но Макс всё равно не сдавался. — Я буду побеждать. Я обязательно буду побеждать, папа. Ты не веришь, но я покажу тебе чемпионство, — Макс надул губы, капризничая и выражая недовольство. — Я осуществлю твой план. Нашу мечту. Сказав это с недетской серьёзностью и уверенностью, Макс вдруг смутился и улыбнулся детской, даже немного неуклюжей улыбкой. — Так что… не сердись больше, папа. … — Папа? Папа! Ты в порядке? Пухлое детское лицо, искажённое беспокойством, вдруг заполнило всё поле зрения Йоса, заставив его вздрогнуть и напугав в ответ самого владельца этого лица. Отец и сын отпрянули друг от друга синхронно. Но у Макса в руках были две чашки с водой. Если Йос лишь заставил кровать жалобно скрипнуть, то Макс, подпрыгнув, расплескал добрую половину содержимого на себя. — Ай! Чёрт! — проворчал Макс, ставя чашки на тумбочку и хватая то самое полотенце, которым Йос вытирал его ранее, чтобы обтереть свой голый торс и промокшие шорты. Голова у Йоса всё ещё болела, а вид этого действа доводил до белого каления. Ему было противно от грязного полотенца. Он выхватил его из рук Макса и отшвырнул в сторону, затем вытащил из коробки на тумбочке несколько бумажных салфеток и принялся грубо вытирать воду с тела мальчика. — М-м… Спасибо, папа, — Макс снова улыбнулся. Вид его — абсолютно беззлобного, не держащего никакого зла на отца, который его изнасиловал прошлой ночью, — заставил Йоса почувствовать приступ стыда. Йос скомкал использованные салфетки, отшвырнул их и, не в силах смотреть на сына, отвернулся и встал: — Не за что, сынок. Макс, сохраняя серьёзное выражение лица, что-то напевая, подобрал скомканные бумажки и вышел из комнаты, чтобы выбросить их. Йос не пошёл за ним. Он начал искать по комнате свою одежду, разбросанную прошлым вечером, и натягивать её на себя. — Пап! Что на завтрак?! — проорал Макс из другой комнаты. — Завтра мы снова летим в Италию! — Пожарь яичницу! — рявкнул Йос в ответ, ещё с головой застрявший в рубашке. — Знаю! Не нужно мне напоминать, паршивец! — Днём нам надо прокатиться на картах! — крикнул Макс, и его последние слова потонули в шипении масла на сковороде. — Сам знаю! Йос наконец оделся. Всклокоченный, с сединой в волосах, пропахший потом, перегаром и лёгким, едва уловимым запахом секса, он тяжко вздохнул и вышел из спальни.