Yes, to Err is Human, So Don't Be One

If you don't hate me, then reanimate me

Prove it to me, baby, lightning in my veins

Когда Валентино засовывает ему пальцы в глотку, морщится, не зажмуриваясь только из соображений слежки, когда Валентино держит его за талию так сильно, что кажется сломает кости, когда Вокс пачкает чужие фаланги в собственной рвоте, а Валентино не отворачивается сразу брезгливо к раковине, а наблюдает как из Вокса выходит сгусток, похожий на пену и еще утренний бутерброд. Тогда, кажется, Вокс о чем-то думал… Он о чем-то думал, когда заваливался задницей на холодную плитку ванной, когда слышал где-то на периферии воду из крана, когда откидывал назад руки, пытаясь найти опору, и царапая ладони побитым стеклом. Он сглатывает, в горле мерзкий комок. — Бля-ять, — протяжно ругается Валентино, отводя взгляд от Вокса к потолку и вытирая нижней частью ладони влагу с глаз. — Как же ты меня заебал уже. Вокс глядит на царапины, сгорбившись. К коже прилипли мелкие осколки, крови почти нет, но колит неприятно, не хватало еще заноз. — Заткнись, — хрипло отзывается Вокс. Валентино силой хватает его за запястье, пытается всмотреться, как-то помочь, опять помочь. На нем нет очков. — А где?.. — Что? — Твои очки? Валентино зависает. Меньше, чем на секунду. Не сжимает больнее, не открывает рот, не дышит. — Где. Мои. Очки? — медленно спрашивает, он больше не кричит. Пока не кричит. — Где мои очки, Вокс?! Он трясет его за руку, прежде чем откинуть ее так сильно, что Вокс немного заваливается. — Где же они, блять?! Сарказм. Это все блядский сарказм. — No puedo creer. Un… Eres… ¡No quiero verte! Ah! Sí! No puedo! Ну да, где же валовские очки, где же, где же… Давайте поищем все вместе… Где же… Вокс скатывается в калачик на полу, прижимая к себе руку, его вдруг пробирает приступ кашля. Они там же, прямо за ним. Разбитые. Дорогие, блин. И разбитые. И у Вала других нет. Ему теперь только как котенку бы не врезаться на ходу в стены и поймать ногой темный силуэт на полу. Он пинает почти слабо, сдерживается, ему хочется отпиздить Вокса, разъебать ему желудок кулаком, но жалко, что ебануться можно, хоть сам ложись и помирай прям здесь. Или хватай и помирай в обнимку, одному холодно и грустно. Валентино морозит не по-детски, аж руки дрожат и вот-вот застучат зубы. Вокс натужно всхлипывает. Аптечку доставать не нужно, она ярко-оранжевым пятном уже открытая ждет на кровати. Белая бутыль находится сразу, ватный диск Валентино еле вытаскивает из шкафчика над раковиной. — Вокс, — почти спокойно говорит он. — Дай руку. Вокс не хочет. Это мерзотное ощущение в горле и в голове не проходит, он чувствует себя иссушенным путником в пустыне, грязные волосы лезут в глаза. Руку оттягивают силой, почти сразу отпуская. — Я нихуя не вижу, убери сам, а то я тебе загоню туда еще что-нибудь… — Вал продолжает что-то бурчать. У Вокса тоже все перед глазами размыливается. В другую руку ему всовывают уже пропитанную ватку. Вокс послушно вглядывается в мелкие царапины, убирает еле заметные осколки. Валентино уходит на кухню. Воду в Вокса он заливал еще здесь. Потому что и нашел его тут. Напряженного, нервного; он опирался лбом на руку и моментами вздрагивал то ли от холода, то ли просто от самого себя. Валентино хотел его не трогать по началу, мало ли чего тому взбрело, потом ему нужно было что-то найти, — он уже забыл что, — ответа не было. — Ты тут спать собрался? — он ощутимо единожды трясет за плечо. Вокс молчал и поддавался, как бездушная марионетка. — Вокс… Сигаретку? — Вал достает сигарету из-за уха и крутит ею у Вокса перед носом. Вокс сереет, сливается с некрасивой сиреневой стеной. Иногда Валу снится, что Вокс умирает: обычно, как это может быть или мистически как-то, просто умирает. Валентино не умирает ни следом, ни вообще. Он мало как учавствует в повествовании собственного сознания. Потом он просыпается, Вокс иногда лежит рядом, сопит в какое-то валентиновское кожное пятно. Его хочется погладить или поцеловать. Или задушить, потому что раздражает: только что Валентино думал, что ему сейчас придется мириться с потерей, а оказывается это лишь пранк. Даже если от него самого же. — Вокс, — Валентино делает еще одну попытку потрясти тело перед собой. — Ну Вокс. Он снова не реагирует. Секунды тянутся, терпение не бесконечно, но Валентино почему-то не хочется взрываться. Ему не нравится молчание, а игнорирование по обычаю должно было уже вывести из себя, но он просто стоит и смотрит, пока Вокс наконец не отмирает и не тыкает лениво пальцем в мусорку. Валентино прослеживает движение, не пытаясь вдаваться в его мотивы. Блистеров штук шесть, пачки, наверное, две, еще одна, которая как банка, а оттуда хрен знает, сколько пропало. Да бля. — Ну, я всегда знал, что ты — умница. Тогда он хотя бы мог видеть содержимое, сейчас мусорка превратилась в сплошное черно-пакетное пятно со светло-серыми вставками. Он берет тот же стакан, удивительно, что его тоже не разбили. Наливает туда еще воды. Трет глаза в какой-то слепой (ха-ха) надежде, что снова начнет нормально видеть, но мир все так же размыто машет ему предметами и пейзажем за окном. Он может различить лунный силуэт и почти наощупь обратно найти ванную. Он хлопает ресницами. Блять, ну все, надо линзы купить или начать копить на операцию, или выныть на операцию, или еще что-нибудь, как-нибудь. А ему вообще можно операцию? Наверное, нельзя, а то бы уже… Ожидаемого темного скрученного пятна в ванной нет, Валентино выглядывает, крутит головой в стороны. — А! — вода идет ходуном и разбрыгивается на пол мелкими каплями. — Вокс! Блять! Вокс смотрит на него, вроде, не моргая, оперевшись на стену. Валентино прихватывает его за плечо и уводит к кровати, раз встал, пусть идет, раз встал, то пусть сядет, ляжет, что угодно, блять, пусть только не бегает опять. Валентино тыкает его стаканом, Вокс медленно принимает и держит его в руке. — Пей, а то щас потеплеет, будет невкусно, — Валентино гладит его по грязной башке. Хочется опять помыть руку, как после бешеной вонючей собаки. Он уже залез во все жидкости Вокса, осталось только… Фу, блять. Вокс тяжело вздыхает и с очевидным усилием проталкивает в себя очередные миллилитры, прежде чем по-мавзолейному улечься сверху на одеяло. Валентино хочется побыть одному. Валентино страшно быть одному. Он отходит к окну, находит на подоконнике сигареты с зажигалкой внутри пачки и смотрит на дорогу. Пейзаж скудный. Поглядеть толком даже не на что, редкие машины светят фарами, почти во всех окнах свет уже давно не горит. Интересно, кто еще такой же умный, как они, кто остается в тени, даже бодрствуя. Внутри проплывает что-то настольгическое. Валентино затягивается и морщится. Сигареты не его, ему такие не слишком нравятся, хотя когда это он стал таким привередливым. Он не должен оправдываться. Не должен бы был, даже если бы Вокса действительно схватил передоз, а Вал вернулся бы лишь под утро. Оправдания бессмысленны, потому что Вокс его ни о чем не просил и не попросит, умрет, да и хуй с ним. Оправдания бессмысленны, потому что Валентино даже не задумывается о них. У него отсутствует критическое мышление и почти не развит эмоциональный интеллект. Он как брошеная дикая мартышка выживает, учаясь на опыте. Спустя сигарету он отлипает от стекла и смотрит на Вокса. Тот не сдвинулся ни на йоту. Ни шуршания, ни вздоха. Лежит, палит потолок. Скучный потолок. Зато темный. Что ему делать, если Вокс решит обоссаться? Не решит, наверное. Валентино подходит ближе, почти танцуя, его чуть-чуть вертит, чуть-чуть кружит, словно пьяного или обдолбанного. Он проводит пальцем по чужой руке, по щеке, ведет им до груди, мимолетно щипает за сосок. — Бля, Вал. Он не слушает, он надвигается на него длиннющей тенью, прижимая к кровати за руки, он облизывает ему губы, трется о ногу. — Вал, отстань… Но когда Валентино больно кусает его за шею, Вокс бесится. — Вал! Вал! Блять! Отъебись! — он пинает его в живот, и Валентино действительно отодвигается, кривясь от боли. — Ты совсем охуел?! — Я охуел? — переспрашивает Вал. — Я? Охуел? Вокс приподнимается на локти. — Ты что творишь вообще? Валентино молчит. Валентино смотрит на него из-под опущенных бровей. Волосы спадают, закрывая часть лица. А потом Валентино молниеносно ударяет его кулаком по лицу. И еще. И еще раз. Вокс стойко не издает ни звука, только сжимает чужие плечи в ладонях. — Ебешься, с кем угодно, кроме меня?! — Чего блять?! Сам-то! — Сам?! На каких-то, — Валентино снова хватает Вокса за запястья, — старых, — сдавливает до того, что Вокс чувствует, как перестает поступать кровь, — хуях он скакать может! А как Вал, так сразу!- Вокс заезжает ему лбом по носу, кровь вытекает медленной струйкой, Валентино пытается ее втянуть обратно, но она не слушается, попадая на губы и мгновенно там размазываясь. Ему нравилось раньше больше. Вокс снимал какую-то квартиру в стеклянном здании с панорамными окнами. У него все вокруг было белое и даже чистое, отмытое. Валентино не помнит, когда он решил, что это и его квартира тоже. Когда Вокс перестал удивляться его присутствию, когда научился продумывать на двоих. У Валентино богатая фантазия и пистолет в сумке. Валентино не помнит, когда он решил, что ему тоже кто-то нужен. Не раз, не два, не несколько быстрых ночей в месяц, а немного подольше. Немного… Немного — это не много. Поэтому он сгребает в большую сумку воксовскую рубашку, несколько своих трусов, еще какие-то тканевые элементы, зубную щетку и что ему надо? Сигареты. У него отсутствует критическое мышление и почти не развит эмоциональный интеллект. И ключи от чужой квартиры за две недели никуда не пропадают. Он открывает ими шумно дверь, сбрасывает по дороге прямо на пол, как чешую, каблуки и куртку; проходит на кухню, выпивает залпом из бутылки минералку и пугает Вокса за компьютером. Разноцветный взгляд дарит разноцветные эмоции, но в этот раз Вокс глядит охуевше, а потом резко уставше и дергает ладонью, прогоняя: «Не до тебя сейчас». Валентино пожимает плечами и идет валяться в гостиной. В квартире пахнет табаком, чем-то гнило-сладким и невыветрившимся фастфудом. Тут вообще проветривали? Вал открывает настежь окно. Холодновато, но задыхаться не хочется. На кухне немытая посуда, в спальне повсюду грязная одежда, гостиная выглядит островком спасения для его нечистой души, но даже тут настигает гнетущее ощущение забытости и мутности, потому что здесь попросту никого не было. Вокс появляется на пороге, когда телефон показывает несчастные семнадцать процентов. Валентино смотрит на него вверх тормашками и щебечет что-то любовное. — Ты еще и пьяный? — спрашивает Вокс без избытка энтузиазма. — Я уже чуть-чуть трезвый, — улыбается ему Вал. Вокс пересекает два метра за секунду, хватает его за волосы и тянет с дивана, пока тот не ударяется головой о пол. Больно, пиздец как больно. Телефон летит куда-то в противоположную сторону. Ударяют снова, он перехватывает за руку и попадает пяткой под колено. Вокс валится с сопровождающим охреневшим всхлипом. — Какого хрена?! — наконец поймав дыхание, Валентино пытается отползти, но упирается спиной в диван. — Какого хрена ты заваливаешься в мой дом! — Вокс оказывается близко, слишком быстро забыв про ушиб на ноге, и снова впивается руками в волосы. Дерующиеся за наклейки девчонки, пятый класс, честное слово. — Ты хочешь мне сотрясение устроить?! — А у тебя есть, что трясти? И Вокс пытался ему что-то в голову вбить, и Валентино активно не позволял ему этого сделать. И Вокс крутил ложкой по стенкам чашки, противно отбивая Валу по ушам — специально, гаденыш. Сам ненавидит, но если ненавидят оба, то перебесится и разварит собственное негодование, лишь бы противнеческое оказалось пошире. Чай закончился два месяца назад, кофе не заканчивался никогда. — Ты щас напьешься и вообще ебанутым станешь. — Я щас напьюсь и пойду спать. — А я? — А ты — не знаю. Я тебя не планировал, абортированный ты кусок… Вокс не хочет на него смотреть. Он бы вообще все расписал, да негде. Да не хочется. Он и суицид запланирует за пару недель до, чтобы осталось время на отработку, как у крепостного. Рабство отменили, а рассказать об этом забыли. Но не Воксу точно. Кому нужны планы… Валу тоже они не всрались. У него на лице букет суммы двух недель, хотя в запое и непрекращающемся трипе, вроде, был Валентино. Круги под глазами, сухость какая-то, подержанность, несколько ночей недосыпов и надвигающаяся простуда. Драка закончилась, когда рука у Вала хрустнула, пронзительно проскрипев на всю комнату. Вокс распахнул глаза и вдруг отпустил, и чуть ли не попятился. — Ау… — Тино… — он попытался потянуться в неосознанном жесте утешения и получил той же рукой по лицу — не сломана, просто затекла. Вокс зависает на несколько секунд. Половица скрипит, когда он поднимается. — Давай прекратим. — Ты первый начал. — Я тебя ненавижу. Валентино сидит на кухне за компанию, ему кофе даже из мнимой вежливости не предложили. Голова отдает глухими хлопками раз в пять минут. Но теперь он знает, что Вокс — не просто шлюха. Он — раздражительная, выпадающая из реальности, когда на нее не смотришь, шваль. Челядь. Вал тянет его к себе за руку и обнимает поперек поясницы, укладывается ухом на грудную клетку, отмечает дыхание и стук сердца. Это Воксу надо бы думать над принятием дебильной валовской натуры, дающей по съебам, потому что взбрела в голову идея вседозволенности. Но принимает Вал. Ебанутую грязную сволочь с желанием попиздиться. За один вечер Валентино эта ванная заебала невыносимо. Он проводит там безмерно долгие для Вокса семь минут, пытаясь остановить кровь от удара и возращается заметно подуставшим. — Ладно, похуй, погнали, — Вокс машет рукой и тащит Вала на себя за растянутое подобие футболки. — Я уже передумал. — Да ну? — Вокс тоже ведет другой рукой по щеке, зарывается в волосы, тянет, сжимая. Иногда Валу снится, что Вокс умирает… Валентино не умеет передумывать. Не когда его трогают так откровенно, тискают и размаривают. Не когда Вокс выглядит и ощущается настолько жалким и обреченным. Валентино раздражало, что Вокс смертный. Он мог придумать тысячу вариаций событий, и ни одна, на удивление, ему не нравилась. Ему не хотелось находить мертвого Вокса, быть рядом с ним, пока-пока вот-вот он умрет. Не хотелось узнавать от третьих лиц за пять минут до, полчаса после, десять лет спустя. Ему не хотелось, чтобы Вокс умирал в его глазах. Когда Вокса впервые подстрелили, он думал, что это конец, он накрутился и был уверен, что это были его последние минуты. Он хватался за Валентино, харкался покругу кровью и совершенно нелепо дергал глазами в разные стороны. Рана была смертельная, но скорая ехала быстро, и Вал помогал ему, так как был почти ничем не задет, может быть, только сломал пару ребер. Когда Вокса впервые подстрелили, он вообще не вел себя как человек, который хочет подыхать. Валентино бы растрогался, если тот начал признаваться в любви или хотя бы ныть, как заблудший щенок. Но Вокс был напуган и говорил про то, что сейчас потеряет все, ради чего так старался. Валентино в этом списке не было. Он сжимал ему до боли кровавыми пальцами плечи, пока Вал пачкал свои в его ране, зажимая ее куском штанов. Хорошие штаны были. И Вокс не хотел умирать. Валентино тащит черноволосого пацанчика в свой номер. Он не помнит, как оказался в этом городе и в клубе, не помнит, что пил, что курил и что нюхал. Он помнил, что не закрыл дверь в туалет, что кто-то очень пьяно-охуевше пытался извиниться за случайность открытия; а потом, что Вал ударил его лицом о бачок, и что он лежал там, предавленный носом прямо в дорожку, и сказал, запинаясь: «Братан, а можно я снюхну…» Он тащил за руку, переплетая зачем-то пальцы, пьяного, обдолбанного черноволосого пацанчика, который шаркал ногами и вот-вот падал. Валентино даже не был уверен, симпатичный ли он, просто был слишком непослушно-послушный, а это возбуждало до темноты в глазах. Он старался быть пафосным, толкал невнятные речи, которые Вал даже не старался слушать. И это выглядело до умиления смешно, если бы разум не покрылся дымкой настолько, что не мог различать, где эмоции, а где стоящий хер. Потому что он строит из себя равнодушно крутого, пока Валентино давит на него всем весом и обнюхивает шею. И кричит, отталкиваясь, когда он кусает. И он говорил «нет», и он притягивал Валентино ближе, и он вздыхал, стонал, надрывался, и умолял о чем-то. И плакал. И это было даже сексуально, а потом пьяная башка не могла уже остановиться. Сначала это было красиво, трогательно. Сначала Валентино это нравилось и он, почти проникшись, вел по красному лицу, — уж очень красному, бледность мало кому идет, — даже не языком, а подушечками пальцев. А потом грязный вштыренный, как его там: Вин… Нет, стой… Погоди, что ты спросил? Винсент. Нет, нет. А-а… Вокс. Грязный вштыренный Вокс валялся, сползнув Валу в ноги, и рыдал, как в последний раз, как будто пытался пробудить размазанное по дну остатков мозговой жижи подобие чувства вины. Или не пытался. Просто расстроился. Вокс — подкурыш. Крадет сигарету, когда Валетино пытается насладиться видом на чужие балконы и сохнущие труселя. Ебало все еще краснючее, чуть распухшее, капиляры в глазах полопались. Валентино ежится от лекого потока ветра, Вокс приветливо выдыхает дым. — Ты всегда ревешь после секса? — М-м, нет, забей… Мысль о том, что они оба поехавшие в похожую сторону, приятно греет обломки алкоголя, оргазма и пыли. И Вокс опять плачет, когда кончает. Слезы не останавливаются, когда Вал убирает руку, когда помогает ему смыть сперму, когда проходит четверть часа в чужих объятиях. Убивать себя и позволять себя выебать становится новым ритуалом. В обычные дни Вокс либо не давал себе вставить, либо тыкался лицом в подушки и закрывал глаза ладонями. Валентино всматривался, но не акцентировал, даже если был достаточно зол для издевательств. Думал, что надо, хотелось до пробирающихся под кожей импульсов, но не мог. Не мог ни смеяться, ни упоминать, ни заставлять раскрыть лицо, чтобы кончить побыстрее. А Воксу нравилось, как блестит нож, переливаясь серебристостью под перегорающей лампочкой, как веревка, стягивающая его тело, передавливала чужую артерию. Воксу нравилось мстить. Искренне. С чувством. Когда у Валентино хрустнула рука, он испугался… Вокс говорит обо всем, но только не напрямую и явно не в те месяцы, когда Валентино был хоть какой-то степени трезв. Вал не уверен, почему именно он в курсе вообще всего в жизни Вокса, но раз уж так, то он не против, пускай создается имитация понимания и однородность с принятием. Вал принимает ебанутую грязную сволочь с желанием попиздиться. Он не мог отомстить Валентино. Он не мог отомстить… … ........ Вокс жалкий. Глотать таблетки — это жалко. Это показушно, уродливо и без толку. Лезть с балкона второго этажа, пытаться снюхнуть и положить под язык больше терпимого, стоять в одной футболке на холоде полчаса, вглядываться в реку под мостом. Рано или поздно это закончится несчастным случаем. Вокса придурковато размажет по дороге и никто за ним не придет. Они помоются завтра, сгребут постельное в стиралку, даже поедят и купят в конце концов чай, а сегодня можно еще немного пострадать и потушить сигарету о самого себя.