Ледяная вода

За окнами отжившего кабинета наступает вечер, за окнами отжившего кабинета падает снег, словно белые точки множества невысказанных предложений. Ты закрываешь глаза и надеешься забыть о себе. Ты закрываешь глаза, смотришь в густую тьму, и надеешься забыть о Поттере. Тьма принимает его очертание, зеленеет, белеет, бесстыдно переплавляясь в светлые, яркие, бьющие в мозг цвета. Ни намека на черный. Даже зрачки глаз Поттера кажутся графитовыми - не справляются с черным. Воспоминания последних месяцев пляшут каждое в каждом, не щадя. Воспоминания последних месяцев раскалываются на части, что уже никогда не подгонишь друг к другу - края так щедро трещат, что при попытке соединения соскользнут, прорежут тебе голову насквозь, так и будешь ходить с цветными осколками вместо глаз, зубов, волос. Единственный цвет, что мог бы утешить и охладить, исчезает. Остаются вспышки всех остальных цветов мира. Тебе этого мало? Тебе этого много? Когда Поттер так радостно сжимает твое запястье в больнице, что оставляет царапины, тебе уже слишком много. Когда Поттер встречает твой оживающий взгляд, ему этого оказывается недостаточно. Ему ничего не казалось, не кажется и не будет казаться достаточным. Ты не готов к нему. Ты не готов даже к себе. И когда игнорирование не срабатывает, ты почти так Поттеру и говоришь: это не приведет ни к чему хорошему ни вас, ни меня. И прогонять не нужно - смотрит на тебя, смотрит, смотрит - и перестает, и вылетает за дверь, хлопая ею, и ты чувствуешь: коридор подземелий выжигают слезы. И ты распахиваешь иллюзорное окно кабинета, которое выходит на сплошной туман. И дышишь иллюзорным мокрым холодом. Если расслабиться на секунду - внутри что-то взорвется. Если задуматься на секунду - внутри что-то сгорит. Ты сдержан и бездумен, ты дышишь, а внутри остается тот же порядок, что и всегда. Практически всегда. Поттер считает, что ясно видит: влюблен. Ты считаешь, что ясно смотришь: в туман; ясно дышишь: в мрак. Чувства Поттера к тебе не сравнятся с твоими чувствами к Лили. Ты любишь. А Поттер просто развлекается. Он понятия не имеет, на что пытается надавить, слепой, глупый щенок. Наивный и хрупкий, будто не убивал, будто не хоронил, будто не оберегал, будто сегодня родился, будто никогда не изменится, не заматереет. Такой он, Поттер - приносит тебе в зубах карандаш, который сам и вставил, и мычит, что отравленное копье протыкает ему рот, в двери он проходит теперь только боком. Такой он, Поттер - притаскивает к тебе болото, усердно себя в нем топит, не замечая, что болото - полметра глубиной. И не допуская мысли, что его могут таким увидеть другие. И зеленые брызги оставляет в кабинете. Поттеру невозможно сочувствовать. Он не понимает, что происходит у него внутри, и называет сумбур в голове теми немногими словами, которые ему известны. Абсолютно, конечно, не подходящими. Поттер смог себя убедить, что ты смотришь в его глаза. Все эти годы. И в хижине тоже. Идиот. Ты отдал бы все, чтобы она прожила все те десятки лет, что ей положены. Ты отдал бы все, лишь бы не видеть ее во снах каждые три дня последние тридцать лет. Ты отдал бы все, чтобы жить только в этих снах. Поттер же склоняет голову и признается, что сцеловывал твою кровь со своей руки после укуса змеи. Поттер же спрашивает, как тебе слизеринская сборная по квиддичу. Поттер же говорит, ему снилось, как он ходит по колено в снегу и всматривается в небо, на котором почему-то должен найти тебя, и ему колет глаза от снегопада и белизны, он слепнет и продолжает искать. Поттер же затравленно опускает взгляд, чтобы затем нагло потянуться целоваться. Ему бесполезно говорить, что вы настолько разные, насколько возможно. Он считает, ты едва сдерживаешь себя, вот-вот - и согласишься. Он выбрал себе иллюзию и намерен какое-то время за нее держаться, биться, тыкать ею в глаза другим людям. Ребра надежно защищены толстым слоем льда. Поттер надеется: вырежет кусок льда, даст ребрам свободу и воздух. Ты понимаешь: кусок льда зацепится, будет ходить туда-сюда, уже не часть глыбы, но и без шансов стать отдельным, и через прорези по контуру тебя поцарапает сквозняк, и зубы заноют, и мыслей станет втрое меньше ради сохранения рассудка. А Поттер хотел бы, чтобы ветер был теплым, и чтобы желтый свет солнца, оранжевое пламя камина, верит, что его солнце и огонь сильнее тебя, они пройдут в разрез, навсегда выбросят кусок льда, остальную глыбу расплавят, солнце и огонь вытеснят холод, займут его место, будто тебе только этого и надо, и через год или два в тебе не останется ничего в противовес. Поттер может сколько угодно хотеть, но подальше от тебя. Ты говоришь, что он ошибся и продолжает ошибаться. Что ты предупреждал: не получится. Не может получиться, тебе это не нужно - и Поттеру, на самом деле, тоже, но на второй пункт он мотает головой так отчаянно, что тебе уже интересно, отлетит она вправо или влево. Разумеется. Это же он тут взрослый, думающий, опытный человек. А ты - так, любуешься его соплями. Тебе неприятно смотреть на его подавленное грустью лицо. На его веки. Ты не хочешь, чтобы он смотрел в пол. Либо на уроки, либо на уроки. В любом случае - вон. Он говорит, что сегодня суббота. Вон. Суббота. Вон. В третий раз "суббота" не звучит. Твои слова укладываются на его лице новым слоем бледности. Поттеру, ты знаешь, не плохо. Но сам он, похоже, думает иначе. Будто бы ему плохо: от того, что он ошибся, от того, что ты не поменяешься в угоду его влюбленности, от того, что он не является центром жизни для кого-либо, от того, что ты подчеркнешь каждый его проступок, от того, что он ищет в своей голове слова, а находит одни эмоции да всплески морской пены, от того, что он ищет эмоции в твоем ровном голосе, от того, что он не получит ничего из якобы желаемого. Когда Поттеру надоест? Когда он от тебя отстанет? Когда перестанет приходить к кабинету и стучать: раз-два, пауза, раз-два-три? Ты умеешь терпеть. Тебе не в тягость, почти совсем не в тягость лишний раз опустить его в грязь, которую он оставляет на каждом шагу. Но покоя тоже хочется. Тишины. Наблюдения за белыми точками по ту сторону иллюзорного окна. Скрипа старого кресла, а не звона юношеского голоса. Скоро Рождество, на которое Поттер припрется, потому что не может не. Память такая же, как многие ингредиенты: одна доза - спасает, иная - убивает. И не всегда очевидно, которая из них к чему приведет. И никогда не очевидно, чего тебе на самом деле хочется. Ты указываешь Поттеру на тупик, когда он ловит тебя после ужина. Поттер с дрожью в голосе заверяет, что видит свет, а не тупик. И идет за тобой, пока ты не захлопываешь дверь перед его носом. Образы, кривляющиеся перед закрытыми глазами, хочется забыть. Твоя голова достойна большего. Но, видимо, не сегодня. После нескольких дней затишья, после нескольких дней усердного обучения студентов, после нескольких дней усиленного интереса к педсовету, наступает Рождество, на которое Поттер не уехал, а даже наоборот - переместил свое тело к твоему порогу. И на середине твоего глубокого вдоха рот Поттера говорит: простите, сэр, что отвлекаю, через несколько часов уезжаю, нашел себе комнату в общежитии Лондона, спасибо за ваше терпение, сэр, это единственный подарок, который я имею право подарить вам, и слова, и слова, и еще множество слов вылетает из Поттера - но все равно гораздо меньше обычного, чему нельзя не радоваться. С души падает камень. Ты даже изображаешь улыбку Поттеру, отвечая что-то односложное, чтобы не передумал, но одобрительное, чтобы его лицо не перекосило от надуманной боли. Поттер уходит, Поттера больше нет в твоей жизни, его тень исчезает в коридоре, и последнее, что ты делаешь с мыслью о нем, это набрасываешь несколько строк холодным пером, что за эти секунды не успевает согреться в руке. Ледяная вода перетекает из головы на бумагу, в четкие слова. Ложишься спать с чистым разумом, исцеляющей пустотой в висках. Снится, что ты расталкиваешь людей в Большом зале, неся Поттеру письмо, но взгляд зеленых глаз только отдаляется, мельчает - и наконец совсем пропадает, Поттера нет, будто и не было, или будто весь мир забыл о нем, и только ты, как дурак, не знаешь, прорываться сквозь толпу полузнакомых лиц дальше или остановиться и взять предложенное кем-то шампанское. Через два дня снова снится, что ты ищешь Поттера. Сам он во сне едва присутствует. Куда сильнее мысль о нем. Поттер не исчезает из твоей жизни. Он просто перемещается из внешнего мира во внутренний. Из которого прогнать сложнее. Но не невозможно. Ты справлялся и с худшим. Но сейчас и с этим идиотом справиться не можешь. Но пока подписываешься на все те газеты, что годами презирал, и каждое утро начинаешь с поисков колдофото Поттера в окружении друзей, Поттера, который делает вид, что учится. Не в надежде начинаешь. Бездумно начинаешь. В тех редких случаях, когда находишь колонки про него и колдофото с ним, останавливаешься, будто взгляд парализует, и смотришь, и читаешь, и это не занимает абсолютно никакого места в твоей голове. Тотальная тишина. И новая порция газет на завтра. И все без упоминаний - в топку, огонь горит ярко, слишком ярко, лучше бы, чтобы он горел скромнее, да не раз в месяц, а каждый день. Но огонь ревет, пусть и короткие минуты, от количества ненужной бумаги. Письмо, если ты смеешь его так называть, написанное в день ухода Поттера, лежит в прикроватной тумбочке год. И становится алыми искрами на очередное Рождество. И становится золой, пачкающей пальцы. И становится бесполезным воспоминанием. Забыть бы все цвета мира, кроме черного. Оставить бы в руке ледяную воду, убрав кровь. Заглушить бы крики студентов и коллег, справляющих праздник. Вытолкнуть бы из памяти слова - свои, чужие, общие, произнесенные и нет. Цветные пляски воспоминаний замазать бы, закопать, плюнуть и заснуть в спокойствии. Ты открываешь глаза. За лживыми окнами ненавистного кабинета наступает ночь. За лживыми окнами ненавистного кабинета падает снег, словно припечатывая окончания множества предложений - похожих, но не идентичных. Настоящие окна показывали бы то же самое. Лживые просто копируют те, этажами выше. Но ты помнишь, что находишься глубоко под землей. Не можешь не помнить. Ты закрываешь глаза и слушаешь треск поленьев в камине, затем - собственное дыхание. Ты сидишь с закрытыми глазами и слышишь, как кто-то стучит в дверь: раз-два, пауза, раз-два-три.