Цветы сирени из райского сада

      Он не понимает.       Он совсем не понимает, что происходит.       Почему в горле так першит, а после кашля на языке вкус крови? Почему ему так больно в груди? Он может закашлять когда угодно, и всегда на языке остаётся этот неприятный вкус. Он преследует его, алыми каплями оседая на прикрывающую губы руку, оставаясь на простынях, которые он сам стирает. Зачем кого-то беспокоить по пустякам? Всё пройдёт. Всегда проходит. Только когда он вспоминает его, кашель словно громче становится, хуже. И он идёт к лекарю. А лекарь говорит признаться — вдруг повезёт. — Я не могу. Его нет рядом. — отвечает он и лекарь вздыхает. — Тогда ничем не могу помочь Вам.       Тогда он уходит и всю ночь плачет. А на утро вновь идёт помогать. Выполнять поручения. И думать, думать, думать... Думать о том, что никогда не сбудется. Он не наивный. Давно нет. Знает, что его не полюбят. Знает, что если признается, получит лишь недоумëнный взгляд или смех. Другого не дано. О другом и думать, мечтать запретно. Но хочется. Хоть в мыслях хочется услышать, что тебя любят. И пускай от этого в лёгких ещё сильнее цветы распускаются. Пускай.       Он живёт так сотню лет, а потом... Потом встречает его. — Шиди... — Шисюн...       А потом боль. Резкая, словно его кинжалом режут. Всепоглощающая. Цветы пытаются выбраться, но он сдерживает кашель. Давится. И всё равно улыбается ему. Больно, но он терпит. Он слишком давно научился терпеть. Он будет принимать всё, что ему дадут. И может на миг, на единственный чёртов миг, он будет счастлив.       Он улыбается. Нежно. Ярко. С губ хочет сорваться признание, но ещё больше хотят сорваться цветы.       Но он молчит, сжимая челюсти и улыбаясь.       День.                         Неделю.

                              Месяц.

Год.

      По кусочкам собирает и взращивает чужую душу. А цветы всё растут, с кровью выходят наружу. И это всё же больно. Очень больно.       Когда мужчина открывает глаза, он сидит рядом. Улыбается ярко. Нежно. И не говорит. Не может. Больше не может. Но он всё же смотрит в эти глаза, полные благодарности и зарождающейся привязанности. Он знает, что это не любовь. Не та любовь, о которой он мечтал, задыхаясь в крови и цветах. Но это что-то. И ему достаточно. Теперь достаточно. Он просто хочет быть рядом. Заботиться. Видеть, как чужая душа расцветает под его опекой. И пускай цветы душат его, вырываясь наружу, окрашивая мир в алый цвет, он будет молчать. Он привык. И, наверное, слишком сильно.       Он молча следует за своим богом, не собираясь его отпускать. Молча заботится. Молча помогает. И однажды его бог всё же спрашивает, почему он такой тихий. Почему он всегда рядом, но словно боится прикоснуться. А он лишь пожимает плечами и отворачивается. Не может сказать правду. Не может признаться в своей слабости. Не может объяснить, что каждое слово, каждый взгляд, каждый жест лишь подпитывает эту чудовищную болезнь. Но его бог всё равно приближается. Медленно, осторожно, словно к дикому зверю. И касается его руки.       И в этот момент Цюань Ичжень чувствует, как внутри у него распускается целый сад.       И задыхается.       Его бог смотрит внимательно, тревожно. Он чувствует, как по щекам невольно катятся слезы и отворачивается, пытается сбежать, спрятаться, исчезнуть, лишь бы не показывать свою слабость. Но его ловят за руку, притягивая обратно и он не может сопротивляться. Не имеет права. — Что с тобой? — голос обеспокоенный, тёплый.       Но он молчит. Лепестки в горле мешают говорить, цветы душат, рвутся наружу, требуя свободы. Он чувствует, как силы покидают его, как ноги подкашиваются, и он падает на колени, не в силах больше сдерживаться. Кашель вырывается наружу, сотрясая все тело.       Цветы.       Много цветов.       Сирень.       Она мелкими островками устилает пол вокруг него. Кровь. Много крови. Плохо.       У него не больше дня. Даже меньше. Намного меньше. — Ичжень! Ичжень, ты...       Он улыбается. Молчит. А его бог опускается рядом, обнимает его, прижимает к себе. Он чувствует тепло, но не может ответить. Он задыхается. — Скажи мне, что с тобой? Пожалуйста...       И тогда он сдается. Кровью на руке Инь Юя он пишет единственный символ. Всё, на что хватает сил. Но он доволен. Ведь впервые за сотни лет он скажет правду.

«Люб - лю»

      Его бог замирает, а Циин ярко улыбается. Наконец-то он это сказал. Наконец-то...       А его бог смотрит на него, бледного, окровавленного, окруженного сиренью, и, кажется, что-то понимает. Вспоминает тишину, окружавшую его шиди последний год, его постоянное присутствие, его заботу, его взгляд, полный… обожания? Инь Юй чувствует, как его сердце начинает биться быстрее. — Почему ты не сказал раньше? Я бы...       С губ сиреневого сада срывается ироничный шёпот: — Полюбил?       И горло вновь разрывает кашель. Его бог отстраняется, сжимает губы и смотрит вниз.       Ичжень знает ответ. Всегда знал. — Нет...       И Циин лишь усмехается. Горько. По-взрослому. А Инь Юй понимает — его шиди давно не ребёнок. Ему пришлось вырасти. И пускай это кажется счастьем, но цветы на полу говорят лишь о боли.       Раздаётся задушенный всхлип.       Ещё один. Ещё.       Комната наполняется рыданиями.       Циин едва поднимает взгляд. Его бог плачет. Горько-горько, словно что-то дорогое потерял. Но Ичжень знает — он не дорог. И, наверное, никогда не был.       И он смотрит на плачущего бога с улыбкой, тоской, нежностью, почти отстранённо. В его взгляде нет укора, никогда не было, лишь легкая грусть понимания. Он принял свою судьбу. Он знал, чем все закончится. Просто надеялся на чудо, на мимолетное счастье, которое продлится чуть дольше. Но чудеса бывают редко. А для него, кажется, и вовсе не случаются.       Сирень осыпается вокруг, словно саван, укрывая от жестокой реальности. Он закрывает глаза, позволяя боли поглотить его. Он больше не сопротивляется. Пусть все закончится. Пусть он исчезнет. Пусть...       Цветы пережимают горло и, наконец, пробиваются наружу.       К свету.       Распускают свои бутоны на нежной коже. И мир меркнет. Он чувствует, как его поднимают на руки, как что-то говорят, но не слышит. Сознание ускользает, унося с собой последние надежды.       Он прощается.       Тихо. Безмолвно.       И благодарит. За всё.       За моменты счастья, за боль, за уроки, за жизнь.       Он уходит, оставляя своего бога в слезах, окружённого морем сирени и крови.       Уходит, чтобы больше никогда не вернуться.