Контрапункт

Воздух в классе теории музыки №3 был густым и неподвижным, как сироп. Он пах старыми партитурами, пылью мела и тихим отчаянием. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, освещал медленно плывшие в нем пылинки и неподвижную спину Феликса Ли, склонившегося над чистым нотным станом. Его пальцы, длинные и утонченные, сжимали карандаш так крепко, что костяшки побелели. На листе — идеальные, каллиграфические ноты будущей фуги. Технически безупречной. Абсолютно безжизненной. Она должна была быть сдана профессору Ким к пятнице, а затем, в еще более отточенном виде, отправлена его матери, маэстро Ли Соен, к воскресному семейному ужину. Мысль об этом ужине вызывала у Феликса легкую тошноту. Он слышал ее голос уже сейчас: "Интересная модуляция, Енбок-а, но где драйв? Где сердце? В твоем возрасте Бетховен уже…" Феликс вздохнул и откинулся на спинку стула, закрыв глаза. За стеной, из актового зала, доносились смутные, приглушенные звуки рояля — кто-то репетировал Рахманинова. Это был знакомый, безопасный звуковой фон Академии искусств "Джей.И.П." — мир, где все было предопределено: талант, расписание, путь к успеху. Его путь был прописан нотой за нотой: вундеркинд-композитор, золотая медаль, консерватория, карьера академического музыканта или, что было желаннее для матери, успешного автора для оркестров и балетных трупп. Мир, выстроенный из идеальных интервалов и безупречных каденций. Мир, в котором Феликс тонул. Его спасал только чердак. Заброшенный класс с расстроенным пианино "Черный рояль", как он мысленно его называл. Там, в полной тишине и одиночестве, он позволял пальцам блуждать по клавишам, рождая странные, ломкие мелодии, которые никогда не увидели бы нотной бумаги. Музыку для себя. Или, как он иногда боялся признаться, музыку для никого. Внезапный, резкий звук, ворвавшийся со двора, заставил его вздрогнуть и открыть глаза. Это был не рояль и не скрипка. Это был смех. Громкий, раскатистый, беззастенчивый смех, перекрывший на секунду даже Рахманинова. Феликс нахмурился. Так не смеялись в "Джей.И.П.". Здесь смеялись тихо, в ладошку, изящно. Этот смех был… диким. Он подошел к окну. Двор академии, вымощенный серым камнем и украшенный строгими клумбами, был оживлен. Группы студентов, похожие на стайки ярких, трепетных птиц, перемещались между корпусами. Но один объект притягивал всеобщее внимание. Он стоял на широких ступенях главного входа, спиной к зданию, словно позируя невидимой камере. Высокий, поджарый, в косухе поверх белой футболки, с дырками на коленях широких черных джинсов. Но больше всего поражали волосы — желтоватый блонд, уже отросший, зачесанный назад, но с непослушными прядями, падавшими на лоб. Он что-то оживленно рассказывал небольшой группе первокурсников, жестикулируя. От его позы, от разворота плеч, от бесшабашной улыбки, которую было видно даже отсюда, веяло такой уверенностью и… вызовом, что Феликсу стало не по себе. — Кто это? — прошептал он сам себе. Ответ пришел тут же, в виде шепота двух студенток-скрипачек, замерших у соседнего окна в коридоре. — Слышала? Это тот самый новенький. С вокального. — Хван Хенджин? Тот, которого из "Лира" выгнали? — Говорят, не выгнали, он сам ушел после скандала с преподавателем. Из-за творческих разногласий. Представляешь? — Смотри, какой стильный… И волосы! — Беспредельник. В такую погоду в косухе. Но выглядит… да, выглядит круто. Хван Хенджин. Феликс запомнил имя. Оно отозвалось где-то внутри смутным, тревожным любопытством. Беспредельщик. Человек, который уходит сам, из-за разногласий. Для Феликса, чья жизнь была цепью беспрекословных согласий, это звучало как фантастика. Звонок на урок вокала, должно быть, прозвенел, потому что рыжая голова повернулась к зданию. Хенджин что-то крикнул своей маленькой аудитории, махнул рукой и, не меняя неторопливой, развалистой походки, скрылся в дверях. Феликс отлип от окна, чувствуя странное смущение, как будто он подсматривал за чем-то личным. Он вернулся к своему нотному стану, но идеальная фуга теперь казалась ему не просто безжизненной, а по-настоящему мертвой. В ушах стояло эхо того смеха.

***

Следующий урок — гармония — проходил в классе на втором этаже, окна которого выходили прямо во внутренний дворик с атриумом, где располагались классы для индивидуальных занятий вокалом. Феликс обычно садился спиной к окну, чтобы ничего не отвлекало. Сегодня он, сам того не осознавая, выбрал место у самого окна. Преподаватель бубнил о правилах разрешения септаккордов. Голос его был монотонным, убаюкивающим. Феликс смотрел в учебник, но видел перед собой образ рыжих волос и косухи. Он представил, как этот Хенджин стоит перед строгой преподавательницей вокала, мадам Кан, чей взгляд мог заморозить даже самых дерзких. Что он будет петь? Арию? Неа, не похоже. Эстраду? Допустимо, но мадам Кан презирала все, что было "проще Моцарта". Внезапно из приоткрытого окна одного из классов в атриуме донеслись звуки. Сначала — несколько аккордов на рояле, сыгранных ассистентом. Затем — тишина, предгрозовая. И потом — голос. Он не пел. Он говорил. Низкий, бархатный, нарочито небрежный поток слов, почти рэп, но на каком-то странном, выдуманном языке звуков, где смысл уступал место чистой, животной эмоции. Это была не музыка в академическом понимании. Это был вызов. Вопль. Первобытный крик. В классе гармонии воцарилась мертвая тишина. Даже профессор замолчал, его брови поползли к линии волос. Кто-то хихикнул. Кто-то ахнул. — Что это за варварство? — пробормотал сосед Феликса, отличник с отделения музыковедения. Но Феликс не слышал. Он впился взглядом в то окно. Голос нарастал, набирал силу, играл динамикой, переходил с шепота на рык и обратно. Это было ужасно. Это было гениально. Это было живо. Каждая клетка Феликса, зажатая в тисках правил, отозвалась на этот крик болезненным, сладким резонансом. И потом голос оборвался. Резко. На самой высокой ноте, которую он взял не чисто, с хрипотцой, но с такой яростью, что по спине Феликса пробежали мурашки. Из-за двери класса послышались приглушенные, но гневные возгласы. Женский голос, резкий и пилящий (мадам Кан, без сомнений), перекрывал низкий, спокойный, но упрямый баритон. Феликс не выдержал. Он встал и подошел к своему окну, чтобы лучше видеть. Другие студенты последовали его примеру. Теперь у всех окон, выходивших в атриум, толпились любопытные. Дверь вокального класса распахнулась. На пороге стоял Хван Хенджин. Его лицо было спокойным, даже слегка насмешливым. За ним, багровея от гнева, маячила фигура мадам Кан. — Я говорю не о душе, молодой человек, я говорю о технике! О дыхании! О позиции! — ее голос, обычно тихий и проникновенный, сейчас визжал. — То, что вы делаете — это не пение, это надругательство над искусством! Хенджин повернулся к ней, не выходя из класса полностью. Его осанка, его расслабленная поза были оскорбительны сами по себе. — Искусство, которое боится собственной тени, — мертво, — произнес он четко, и его слова прозвучали на удивление громко в наступившей тишине. — Вы просили показать мой стиль. Я показал. Моя душа — вот моя техника. Если вам не нравятся инструменты, может, проблема в настройке? В атриуме повисло ошеломленное молчание. Никто, никто не говорил так с мадам Кан. Феликс почувствовал, как его ладони стали ледяными и влажными. Он смотрел, завороженный и ужасающийся одновременно. Этот человек был… сумасшедшим. Самоубийцей. Или самым свободным человеком, которого он когда-либо видел. Хенджин, казалось, наслаждался моментом. Его взгляд скользнул по лицам зрителей у окон — любопытным, шокированным, восхищенным. Он искал реакцию, питался ею. И этот блуждающий взгляд остановился. На Феликсе. Феликс замер. Он стоял у самого стекла, бледный, с широко открытыми глазами, вероятно, с выражением полного потрясения на лице. На секунду — всего на одну, долгую, растянувшуюся секунду — мир сузился до прямой линии между двумя окнами. До этого дерзкого, огненного взгляда там, внизу, и его собственного, застывшего в немом вопросе, здесь, наверху. Хенджин прищурился. Уголок его рта дрогнул. Он не просто смотрел — он изучал. Видел ли он испуг? Восхищение? И то, и другое? Затем, медленно, нарочито, он подмигнул. Просто, быстро, беззастенчиво. Как старому приятелю. Как сообщнику. Феликс отпрянул от окна, как будто его ударили током. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь прилила к щекам таким жгучим, болезненным румянцем, что ему показалось, будто он сейчас загорится. Он споткнулся о ножку стула, едва не упал, и отшатнулся вглубь класса, подальше от окна, от этого взгляда, от этого чудовищного, притягательного хаоса, который тот человек нес с собой. — Ли Феликс? С вами все в порядке? — донесся до него голос профессора. Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. Он опустился на стул, уткнувшись взглядом в учебник. Перед глазами все еще стояло это изображение: крашенные волосы, насмешливый изгиб губ, дерзкий, прямой взгляд. И подмигивание. Это подмигивание. Оно обжигало. Весь оставшийся урок он просидел, не слыша ни слова. Внутри него бушевал ураган из противоречивых чувств: ужас перед такой наглостью, холодный страх за этого безумца (мадам Кан его сожрет заживо), и… и зависть. Острая, пронзительная, как игла. Зависть к той невероятной, пугающей свободе, с которой этот Хенджин существовал в мире. Когда прозвенел звонок, Феликс собрал вещи первым и выскользнул из класса, стараясь быть незамеченным. Ему нужно было на чердак. В тишину. К своему "Черному роялю". Ему нужно было сыграть что-нибудь, что заглушит этот голос, этот смех, этот огненный взгляд, который, казалось, прожигал дыру в его аккуратно выстроенной реальности. Спускаясь по пустой лестнице, ведущей в старое крыло, он услышал за своей спиной чьи-то быстрые, уверенные шаги и обрывки фразы, сказанной тем самым низким, бархатным голосом, который только что кричал в атриуме: — …да ладно, просто старуха злая. Завтра приду с синим ирокезом, посмотрим, что скажет… Феликс замер на ступеньке, не оборачиваясь. Шаги приблизились, обогнали его. Мимо, не замедляясь, прошел Хван Хенджин. Он не смотрел на Феликса, он шел, засунув руки в карманы косухи, насвистывая какую-то бесшабашную мелодию. От него пахло кожей, сигаретным дымом и чем-то другим… горьковатым, бодрящим. Кофе? Или просто запах безрассудства. Феликс стоял, пока звук шагов не затих внизу. В его стерильный, выверенный до полутонов мир только что ворвался диссонанс. Яркий, громкий, невыносимый. И, как ни парадоксально, этот диссонанс звучал навязчиво знакомо. Почти как отголосок той музыки, которую он сам играл в тишине чердака, но никогда не осмеливался выпустить наружу. Он глубоко вдохнул и потянулся к ручке двери, ведущей наверх. Но впервые за долгое время пальцы на клавишах "Черного рояля" обещали не успокоение, а новое, тревожное волнение. И цвет. Мир за окном, казалось, стал чуть более насыщенным, чуть более резким. Как будто кто-то только что включил свет.