Can't Stop

      Дверь закрылась за ними с тихим, но неожиданно мягким щелчком — не деревянным, а каким-то пластиковым, будто её только что смазали. Звук был слишком правильным для этого места.       Место это было не домом. Это был скелет дома. Первое, что ударило в нос — не пыль или сырость, а едкий, химический запах старого лака, смешанный с чем-то ещё, сладковато-медицинским, отчего слегка щекотало в горле. Свет просачивался только с верхнего этажа по открытой, шаткой на вид лестнице без перил, оставляя первый этаж в глубоких, движущихся тенях. Скудный жёлтый отсвет выхватывал облупленные стены с пятнами плесени, похожими на контуры странных стран, груду пустых ящиков под лестницей и единственный предмет мебели — громадный, потертый диван, заваленный кучей тёмной, бесформенной одежды. Ни картин, ни ковра, ни признаков чьей-либо жизни. Только запустение и этот странный, навязчивый запах.       Армин замер на пороге, пытаясь проглотить комок в горле. Инстинкт, не окончательно задавленный виски и усталостью, кричал: «Беги. Сейчас же». -Нравится? — голос Энни прозвучал прямо у него за левым ухом. Он вздрогнул — он не слышал, как она подошла так близко. Она обошла его, скользя в полумраке, как призрак, и бросила свою косуху на груду тряпок. Звук был глухим, будто под тканью что-то лежало. -Я называю это «атмосферой минимализма». Ничего лишнего. Ничего, что может отвлечь.       Она повернулась к нему, упёршись руками в боки. Свет сверху падал на неё сзади, обрамляя её силуэт золотистым контуром, но её лицо оставалось в тени. Только глаза светились тусклым, отражающим светом, как у ночного зверя. -Что стоишь как вкопанный? Заходи. Или передумал? — в её голосе не было вызова. Была холодная констатация возможности. Возможности уйти. Последней.       Блондин сделал шаг внутрь. Пол скрипнул под ботинком, но скрип был странным — не древесным, а каким-то пустым, будто под половицами ничего нет. -Я не передумал, — сказал он, и голос его прозвучал гулко в этой пустоте. -Разумеется, нет, — байкерша ответила, и в её тоне прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. — Ты же сам шёл за мной. Вел себя, как послушный щенок. — Она махнула рукой в сторону дивана. — Присаживайся, малыш. Отдохни.       Арлерт подошёл к дивану, сгрёб ладонью часть одежды на пол. Под ней оказалось старое, потёртое одеяло в коричневых разводах. Он сел на край. Пружины провалились под ним с долгим, тоскливым скрипом, будто жалуясь на тяжесть. От близости этой кучи тряпок пахло затхлостью и тем же медицинским запахом, только сильнее.       Леонхарт наблюдала за ним, скрестив руки на груди. -Уютно, да? — спросила она. — Тишина. Никто не помешает. Никто не услышит.       Последняя фраза повисла в воздухе откровенной угрозой, обёрнутой в нейтральные слова. Армин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он проигнорировал его, списав на сквозняк откуда-то из щелей. -Да… необычно, — пробормотал он. -«Необычно», — она повторила, передразнивая его неуверенную интонацию и, смотря в сильно расширенные зрачки парня. — Мило. Ты ещё можешь подбирать слова. Посмотрим, как долго.       Она исчезла в тёмном проёме, который, видимо, вёл на кухню. Он слышал, как там что-то звенит — стекло о стекло. Его взгляд блуждал по комнате, выхватывая детали: странно ровный срез обоев, будто их срывали не на эмоциях, а методично; толстый слой пыли на голой лампочке под потолком; и на стене у лестницы — несколько тёмных, брызгообразных пятен, которые в другом контексте можно было бы принять за ржавчину, но здесь, в этом свете…       Она вернулась так же бесшумно. В руках у неё были две банки энергетика. Одна — закрытая, другая — уже открытая, алюминиевое колечко болталось на банке. -Держи, — она протянула ему открытую банку. — Утоли жажду. Ты, наверное, обезвожен после всей этой… активности.       Он взял банку. Алюминий был не холодным, а тёплым, почти горячим, будто его только что вынули из духовки. Он поднял её к губам, и запах ударил в нос — знакомый сладкий аромат, но с резкой, горькой нотой, похожей на запах раздавленных горьких лекарств. Он замер. — Что? — её голос прозвучал ровно. — Разве ты не хочешь пить? Или тебе не нравится мой напиток?       Её глаза в полумраке, казалось, расширились, впиваясь в него. Вопрос был не о жажде. Это был приказ.       Инстинкт кричал снова, уже отчаяннее: «Нет! Не пей!»       Но более сильное чувство — желание угодить, желание не испортить этот странный, пугающий, но такой манящий момент — заглушило крик. Он улыбнулся ей той же глуповатой, вымученной улыбкой, что и на сцене. -Нет, просто… тёплый. -Всё лучше тёплым, — парировала она, не моргнув. — Пей, Армин.       Он поднёс банку к губам. Сделал первый глоток. Вкус был слишком сладким, приторным, с сильным металлическим послевкусием, которое обжигало язык. Он сглотнул. Потом сделал ещё один, больший глоток, чтобы показать, что он доверяет. Чтобы она улыбнулась.       И она улыбнулась. Медленно. Как хищник, видящий, как добыча сама идёт в пасть.       Она села рядом, так близко, что их колени и бёдра соприкоснулись. От неё исходило тепло. -Ну вот, — прошептала она, положив ладонь ему на колено. Её прикосновение было лёгким, но он почувствовал его всем телом. — Теперь мы можем поговорить по-настоящему. Без масок. Ты же устал её носить, да?       Он хотел возразить, сказать, что это не маска. Но слова не приходили. Вместо них по венам разливалось странное, вязкое тепло от выпитого. И оно было таким приятным… таким облегчающим…       Внутренний голос, тот самый, что паниковал и кричал, резко оборвался, будто его перерезали. Мышцы лица обмякли, губы сами собой разомкнулись в блаженной, глуповатой полуулыбке. Руки стали ватными, непослушными. Между желанием пошевелить пальцем и самим движением появилась приятная, тягучая задержка. Весь мир накрыло мягкой, звукопоглощающей ватой. Всё стало дальше, безопаснее. И фигура рядом стоящей девушки, её голос, её присутствие стали единственным якорем в этом приятном, плывущем нигде.       Она наблюдала за ним несколько секунд, её глаза блестели в полумраке холодным, научным интересом. -Ну как? — её голос донёсся сквозь мягкую пелену, обволакивая сознание. — Чувствуешь себя… понятливее? -Да… — его собственный голос прозвучал отдалённо, приглушённо, как из соседней комнаты. — Как-то… всё хорошо. -Это потому что ты наконец там, где должен быть, — она провела ладонью по его спине снизу вверх, и под её прикосновением кожа заныла тысячью приятных иголок. Его тело выгнулось навстречу дугой, совершенно автономно. — Видишь? Твоё тело умнее тебя. Оно знает хозяина.       Она наклонилась, её губы почти коснулись его уха, дыхание было горячим и влажным. -А теперь скажи мне правду. Ты девственник?       Вопрос пробился сквозь вату, острый и неожиданный. Он кивнул, не в силах солгать. Кивок был тяжёлым, медленным. -Да… -Почему? — она отстранилась, чтобы видеть его лицо. Её глаза сканировали каждую микродрожь. — Такой красивый мальчик. На сцене все на тебя смотрят. Неужели никто не предлагал? -Не… не в том дело, — он с трудом выловил слова из сиропа в голове. -А в чём? Говори.       Он закрыл глаза, пытаясь собрать мысли. Химия вытаскивала наружу самое потаённое, самое стыдное. -Я… ждал. -Ждал? Кого? — в её голосе зазвенела насмешка. -Не… не знаю. Просто ждал. Чтобы было… правильно. Чтобы я точно этого хотел. -И что, дождался? — она прошептала, и её рука легла ему на внутреннюю сторону бедра, пальцы впились в нежную кожу у самого паха.       От прикосновения его тело вздрогнуло, как от удара током. Возбуждение накрыло с такой силой, что он закатил глаза и издал тихий, предательский стон. Это было не просто возбуждение. Это была всепоглощающая, животная потребность, вывернутая наизнанку химией и её близостью. -Кажется, да, — выдохнула она, удовлетворённо. — Кажется, ты ждал именно меня. Правильно?       Он не мог ответить. Он мог только кивать, его бёдра сами потянулись к её руке, ища большего давления, большего контакта. -Правильно? — повторила она, и её пальцы сжали его через ткань джинсов. -Да… — вырвалось у него с хрипом. — Тебя… ждал тебя…       Уголок её рта дрогнул в ледяной, торжествующей ухмылке. -Хороший мальчик. Мой хороший, терпеливый мальчик. — Она медленно, не отпуская его взгляда, расстёгивала пряжку его пояса. Металл звякнул. — А теперь скажи, чего ты от меня хочешь. Чего ты ждал всю свою маленькую, чистую жизнь.       Он задыхался. Её пальцы уже стягивали молнию. Холодный воздух коснулся кожи живота. -Хочу… чтобы ты… — слова путались, сливались. -Чтобы я что? Заверши мысль. -Чтобы ты взяла меня. Чтобы ты… трахнула меня.       Она засмеялась — коротко, почти беззвучно. -«Трахнула»? Какое грубое слово для такого нежного мальчика. Но ладно. Проси как следует.       Она откинулась на спинку дивана, развалившись, и потянула его за руку, заставив встать между её расставленных колен. Он стоял, покачиваясь, глядя на неё снизу вверх. Она медленно, с демонстративной неспешностью, стянула с него джинсы и боксеры. Его член, твёрдый и предательски выступающий, оказался на виду. Она смотрела на него, не прикасаясь, и от этого взгляда кожа на нём горела.       Потом она встала, скинула с себя кожаные штаны и трусики, и снова уселась перед ним, ещё шире раздвинув ноги. В полумраке он видел смутный силуэт, тёмное пятно между бледных бёдер. -Ну? — сказала она. — Я жду. Умоляй.       Басист опустился перед ней на колени. Его руки бессильно легли на её бёдра. Он был так близко, что чувствовал исходящий от неё жар, влажный, животный запах. -Пожалуйста, Энни… — его голос сорвался на шёпот. -Не слышу. -Пожалуйста… трахни меня…       Она покачала головой. -Недостаточно искренне. — Она взяла его за подбородок и притянула так близко, что их носы соприкоснулись. — Я хочу слышать, как ты сходишь с ума. Как ты этого хочешь.       Электрический разряд удовольствия пронзил его от основания до макушки. Он застонал, его пальцы впились в её кожу. -Бля… — вырвалось у него. -Что «бля»? — дразнила она, проведя влажным языком по губам блондина. Её влага размазывалась по его коже, делая каждое движение скользящим, невероятно чувственным. — Говори. Чего ты хочешь? -Энни, блять… пожалуйста… — он уже не контролировал слова, они лились потоком, подстёгиваемые химией. -Пожалуйста что? -Да трахни ты меня, я тебя умоляю! — его голос сорвался на крик, полный отчаяния и неконтролируемого желания. — Господи, пожалуйста, трахни, я тебя очень сильно хочу, блять, возьми меня уже!       На её лице расцвела улыбка абсолютной, хищной победы. -Ну, раз умоляешь так красиво… — она прошептала и в её глазах вспыхнул холодный, хищный огонь. Но вместо того чтобы потянуть его на диван, она осталась сидеть на краю, ещё шире раздвинув ноги. В полумраке её тело было бледным пятном с тёмной щелью между бёдер, от которой исходил влажный, густой, животный запах, ударивший ему в нос, — смесь пота, её естественной смазки и чего-то горьковатого, возбуждающего. -Но сначала… — её голос стал тихим, властным. — Сначала докажи, как сильно ты хочешь свою хозяйку. Докажи, как ты её жаждешь.       Он даже не ждал второй команды. Алкоголь вперемешку с чем-то еще в крови кричали, требовали, чтобы он прикоснулся, слился, вкусил. Его собственное желание, вывернутое наизнанку и усиленное в десятки раз, было сильнее любого стыда. Он сам потянулся вперёд, его руки схватили её за бёдра, пальцы впились в кожу, притягивая её к своему лицу. Его дыхание стало частым, горячим. -Да… — простонал он, и в его голосе была чистая, нефильтрованная жажда. — Пожалуйста…       Он прильнул к ней губами и языком. Первое прикосновение было солёным, терпким, безумно реальным. Он не просто лизал. Он поглощал. Его язык, толстый и неуклюжий от химии, но невероятно настойчивый, рыскал по её киске, выискивая каждую каплю влаги, каждый изгиб. Он причмокивал, стонал прямо в её плоть, его нос уткнулся в её лобок. Её вкус, её запах, сама её суть заполняли всё его сознание, вытесняя всё остальное. Это было отвратительно. Это было самым сладким, чего он когда-либо касался. -Да, вот так… — она прошипела сверху, её пальцы впились в его волосы уже не для контроля, а просто чтобы ощущать его рвение. — Хороший мальчик… хочешь свою хозяйку? Хочешь её вкус? -Да, блять, да… — его слова были невнятными, искажёнными, потому что он не отрывался от неё ни на секунду. Он работал языком с какой-то животной, отчаянной энергией, пытаясь залезть глубже, впитать в себя больше. Его собственное возбуждение стало мучительным, член пульсировал и ныл, упёршись в край дивана. Каждое движение его языка, каждый её тихий вздох сверху подбрасывал в этот огонь дров.       Он почувствовал, как её мышцы напряглись под его губами, как её бёдра слегка задрожали. Это довело его до исступления. Он впился в неё с новой силой, его руки сжимали её так, что точно останутся синяки. Он хотел этого. Хотел, чтобы она кончила у него на лице. Хотел быть причиной, инструментом, лучшим, кто это для неё сделает. -Достаточно, — наконец выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, сбивчивая нота. Её пальцы ослабили хватку в его волосах.       Он оторвался от неё с неохотным, жалобным звуком. Его губы и подбородок блестели от её соков. Он смотрел на неё снизу вверх, его зрачки максимально расширились, а мысли мутными от кайфа и немого вопроса: «Почему остановились?»       Она потянула его за плечи, и он рухнул на диван. В следующее мгновение она уже была сверху, нависая над ним, её колени упёрлись в его бока. Она взяла его член в руку, направила и, не сводя с него ледяных глаз, медленно, сантиметр за сантиметром, опустилась на него.       Ощущение было всепоглощающей, удушающей полнотой. Горячая, тугая, влажная плоть обхватила его, впустила внутрь себя. Его тело взорвалось волной слепого, животного наслаждения. Он застонал — дико, нечеловечески.       Энни зажала ему рот ладонью. -Тише, — приказала она, начиная двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок. — Ты же не хочешь, чтобы все услышали, как моя вещь пищит от удовольствия?       Он мотал головой, его глаза были полны слёз от переизбытка чувств. -Ты только мой, — она наклонилась, её губы коснулись его уха. — Моя вещь. Моя игрушка. Никто к тебе не притронется. Ты это понял? -Да… — выдохнул он, его руки обвили её бёдра, пытаясь удержать хоть какую-то опору. -Скажи. -Я твой… только твой… -Хороший мальчик.       Байкерша ускорила движения. Каждый толчок теперь бил точно в цель, заставляя тело басиста вздрагивать, выбивая из груди сдавленные стоны. Он был полностью во власти её ритма, её воли. Он не мог думать, мог только чувствовать и… просить. -Трахай… — прошептал блондин, его губы нашли её шею, он целовал её кожу, кусал, метя. — Трахай меня, пожалуйста… сильнее… -Какой ты жаждущий, — она сказала с оттенком брезгливого восхищения, хватая его за волосы и оттягивая голову назад. — Проси ещё. — Пожалуйста, Энни… не останавливайся… трахай свою вещь, трахай…       Его слова, грязные и унизительные, подстёгивали её. Она двигалась быстрее, жёстче, её дыхание стало сбивчивым. Она впивалась ногтями ему в плечи, кусала за губы, за шею, оставляя синяки и следы зубов. Она душила его — не чтобы причинить боль, а чтобы он чувствовал её контроль с каждым вздохом. -Кончай, — скомандовала она сквозь стиснутые зубы, её тело напряглось над ним. — Кончай, я приказываю.       Его тело, доведённое до предела, повиновалось безоговорочно. Оргазм пронзил его не взрывом, а долгой, мучительной, выворачивающей судорогой, которая высасывала из него всё — волю, мысли, личность. Он кричал в её ладонь, его ноги дрожали, а руки впивались в диван. Она не останавливалась, двигаясь на нём, выжимая последние спазмы, пока он полностью не обмяк, превратившись в мокрое, трясущееся подобие человека.       Только тогда она сползла с него. Он лежал, ничего не видя, только чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а всё тело пульсирует разбитым, опустошённым наслаждением. «Сколько я тут нахожусь?.. где она? Она?.. — Армин хватался за обрывки в памяти, но было тщетно, он не понимал где он, сколько прошло времени, кто девушка, с которой он проводил время. — Как ее зовут?» — Она вернулась с его телефоном, села рядом. -Моя вещь, — сказала она, проводя пальцем по его мокрому виску. — С сегодняшнего дня и навсегда. Одно слово не туда — и твой милый мир узнает, какая ты грязная, жаждущая шлюха. Понял?       Он кивнул, не открывая глаз. -Понял. -Хорошо. Теперь отдыхай. Ты заслужил.       Блондинка не уходила. Она осталась сидеть рядом, её тёплое, липкое от пота бедро прижато к его боку, её рука лежала на его груди, как ошейник. Он лежал под её рукой, пытаясь собрать осколки себя воедино, но единственное, что находил в пустоте — это отголоски ее собственнических слов в его сторону и физическую память тела, которая кричала только одно: ты этого хотел. Ты сам просил. -Эй… — Армин взглядом пытался вновь уцепиться за девушку. — Сколько я тут нахожусь?.. -Ты уже начал соображать? — удивилась Энни, вновь беря банку энергетика, который пил новый «друг». -Не надо… — сил вырываться совершенно не было, он мог только просить, умолять, но не двигаться.       Хищница его не послушала. Оттянув его светлые волосы назад, Леонхарт вылила в рот Арлерта остатки напитка. «Глотай.» — Последнее, что услышало постепенно сходящее на «нет» сознание блондина. Голубого в его глазах почти не осталось — всю радужную оболочку парня поглотила тьма зрачков. -Знаешь, Армин. — Начала девушка. — Ты уже давно под кайфом, еще до того момента как вышел на сцену. — Он ее уже не слушал, ее голос был как нечто на фоне. — Чего же мне стоило подкупить Райнера дать тебе ту бутылку, если бы ты знал. И на концерты к тебе я прихожу далеко не первый раз, жаль, что увидел меня ты только сейчас.       «Кто это?.. — поймать хоть одну мыслю в голове казалось чем-то невозможным, они все ускользали. — Почему я тут? Где я? Все вокруг такое… зеленое? А концерт? Я опоздал? Куда? На пары? Пары? Тройки? Что?» — мысли будто бились в конвульсиях. -Э… Энни? — он дрожащими руками пытался коснуться ее волос, но не получалось. — Я здесь? -Здесь, здесь. — Холодно сказала девушка, глядя на обмякшее тело под своими руками. — Ты и в таком состоянии помнишь мое имя? -Энни… — все, что он видел — темный силуэт на фоне ярких, кислотных, преливающихся цветов. — Энни… -Я забила свой номер тебе в телефон. Твой у меня тоже есть, уже давно. Я тебе напишу. — Она тяжело вздохнула. — Повторю еще раз — расскажешь кому-то то, что с тобой было — я уничтожу твою жизнь, разошлю всем твоим знакомым наше с тобой милое видео, где ты умоляешь тебя трахнуть. Понял? -Энни… -Будем считать, что да.       «Что происходит?.. — подумал басист. — Зачем она меня одевает? Почему я не могу двинуться?..» — мысли то были слишком медленными, то неслись со скоростью света. Голубоглазый смотрел сверху вниз на девушку, которая уже будучи одетой, завязывала ему шнурки на кедах. -Куда… мы?.. — все, что он смог из себя выдавить. -Отвезу тебя домой. Думаю, твой дед волнуется. — Холодно отрезала она. -Не надо… -Что? -Я хочу… — мысли сбивались, он сам не понимал, что несет. — Остаться…       Выгнув бровь, девушка встала, возвышаясь над музыкантом. Она наклонилась к нему и потянула за руку к выходу. Блондин, вечно обо что-то спотыкающийся, неумело переставлял ноги, пытаясь поспеть за байкершей. -Умоляю… — снова начал Армин. — Я хочу… -Мне плевать. — она открыла дверь и выставила парня за порог. — Если не прекратишь, я отправлю тебя одного.       Энни без труда выволокла его на крыльцо. Ночной воздух, резкий и холодный после спёртой атмосферы дома, ударил в лицо, и на секунду сознание Армина прояснилось осколочной, болезненной вспышкой. Он увидел ржавый мотоцикл, бледное лицо луны за редкими облаками и её руку, сжимающую его запястье так, что кости хрустели. -Стой, — её голос прозвучал как удар хлыста. — Если ты упадёшь или вырвешься — я оставлю тебя здесь гнить. Понял?       Он кивнул, его подбородок ударился о грудь. Мысли путались. «Дед… пары… Райнер?.. Под кайфом?.. Она знает Райнера?..» — Каждая мысль медленно всплывала и лопалась, не оставляя смысла.       Она потащила его к мотоциклу. Его ноги заплетались, он наступил в лужу грязной воды и даже не почувствовал холода. Она посадила его на мотоцикл, её движения были резкими, практичными, как у медсестры, укладывающей беспокойного пациента. Надела на него шлем, грубо защёлкнула ремешок под подбородком. Пластик давил на виски, усиливая головную боль, которая начинала пробиваться сквозь химический туман. -Держись, — бросила она, садясь в седло. — И если тебя вырвет в шлем — вылижешь всё дочиста.       Мотор рыкнул, мир снова превратился в мелькание темноты и боли. Он обхватил её за талию, прижался лбом к коже её куртки, и на этот раз скорость не приносила кайфа. Она приносила тошноту. Зелёные и фиолетовые всполохи танцевали у него перед глазами даже когда он их закрывал. Он чувствовал, как его тело предательски слабеет, как мускулы отказываются держаться.       Он не знал, как они доехали. Помнил только резкую остановку, толчок в спину и её голос: -Выходи. Мы у твоего дома.       Он сполз с мотоцикла, едва устояв на ногах. Они стояли в паре кварталов от его подъезда, в тёмном переулке, куда не доходил свет фонарей. Энни сняла с него шлем. Её лицо в свете луны казалось высеченным из льда. -Слушай сюда, — она схватила его за подбородок, заставляя смотреть на себя. Её глаза были пустыми. — Ты пойдёшь домой. Ты скажешь деду, что перебрал с друзьями. Ты ляжешь спать. А завтра, когда придёшь в себя, ты вспомнишь всё. И вспомнишь, что я знаю, где ты живёшь. Я знаю, где учатся твои друзья. У меня есть твой номер и твои фотографии. И у меня есть видео, где ты, слюнявый и вымазанный в своей же сперме, умоляешь незнакомку тебя трахнуть.       Каждое слово вбивалось в его сознание, как гвоздь. Химия отступала, оставляя после себя только леденящий, чистый ужас. -Если ты когда-нибудь… КОГДА-НИБУДЬ… вздумаешь открыть рот, — она продолжала, её голос стал тише и от этого страшнее, — я разрушу всё, что ты любишь. Начну с твоего деда. Понял?       Он смотрел на неё, и в его расширенных зрачках отражалось непонимание и животный страх. Он кивнул. -Скажи «Я понял, Энни». -Я… я понял, Энни. -Хорошо. — Она отпустила его. Его подбородок горел от её пальцев. — Теперь иди. И не оглядывайся.       Он сделал шаг. Потом другой. Шёл, пошатываясь, как глубокий старик, не в силах выпрямить спину. В ушах стоял звон, в горле першило от желания вырвать, а внизу живота тупо ныла боль и странная, липкая пустота.       Он не слышал, как мотоцикл завёлся и уехал в противоположную сторону. Он просто шёл, уставившись в асфальт перед своими кедами. Он дошёл до своего подъезда, с трудом нашёл ключ в кармане. В лифте его стошнило в угол, и он, рыдая, пытался стереть следы рукавом, но только размазал.       Дверь квартиры открылась. В прихожей горел свет. Из гостиной донёсся голос деда: -Армин? Это ты? Где ты пропадал? -С друзьями… — выдавил он, его голос звучал хрипло и неестественно громко. — Извини… перебрал…       Он прошёл мимо двери гостиной, не заглядывая внутрь, и заперся в ванной. Включил свет. И увидел в зеркале незнакомца.       Бледное, землистое лицо. Расширенные, почти чёрные зрачки. Синяк на скуле, который он не помнил, чтобы получал. Следы губной помады? Нет, это кровь. Его кровь, размазанная по подбородку. А на шее… Он наклонился ближе. На шее, прямо над яремной впадиной, был тёмный, почти фиолетовый засос. Рядом с ним — ещё один. И ещё. Следы зубов на ключице. Длинные, красные царапины на плечах, уходящие под мятую футболку. Он стянул футболку. Его торс был покрыт ими. Синяки, укусы, царапины. Каждая — как клеймо. Как доказательство. Физическое воплощение её слов: «Моя вещь».       Его колени подкосились. Он опустился на кафельный пол, холодный и твёрдый. И тут, среди запаха хлорки и собственной блевотины на рубашке, его наконец накрыло. Не паника. Не истерика. А тихая, всепоглощающая катастрофа. Осознание того, что только что произошло. Что с ним сделали. И самое страшное — что его тело, глядя на эти синяки, вспоминая её вес на нём, её движения, выдавало не отвращение. А странное, похожее на ностальгию, тепло. И предательскую, уже знакомую пульсацию внизу живота.       Он просидел так, не двигаясь, может, час, может, пять минут. Потом поднялся, включил душ на максимально горячую воду и полез под неё прямо в одежде. Он тёр кожу мочалкой, пока она не стала красной и болезненной, пытаясь стереть её следы, её запах, её метки. Но синяки и укусы не стирались. Они были вбиты в плоть.       Когда вода стала ледяной, он выключил её и, дрожа, вылез. Посмотрел в зеркало на чистого, но всё равно помеченного человека. Его взгляд упал на телефон, лежащий на раковине. Он взял его дрожащими руками. Разблокировал.       В списке контактов был новый номер. Без имени. Просто цифры. И одно новое сообщение в неизвестном чате. Он открыл его.       На экране был он. Снято сверху, с плохим углом, но узнаваемо. Его лицо, запрокинутое на диване, глаза закатившиеся, рот открыт в немом крике. И её рука, сжимающая его горло.

«Хороший мальчик.»

      Армин выронил телефон. Он упал в раковину с глухим стуком. Парень не плакал. Он смотрел в зеркало на свои глаза, в которых медленно, неумолимо гас последний огонёк того, кем он был несколько часов назад. И зажигался новый, тёмный, испуганный и уже отчаянно зависимый от голоса в телефоне и памяти о боли, которая чувствовалась как единственная мечта и самое сильное желание.