Под солнцем Асгарда

Лето 1544 года выдалось на редкость знойным. Даже в тенистых улочках Асгарда — одного из самых благоустроенных городков в округе — воздух трепетал от жары, порой достигая невыносимых +43 градусов. Единственным спасением для его обитателей было лазурное побережье, что раскинулось неподалёку, даря прохладу и отдохновение. В числе уважаемых семей Асгарда выделялись Вальдемары. Глава семьи, Лис Вальдемар, альфа 48 лет от роду, был воплощением достоинства и влияния. Высокий, под метр девяносто, он сохранил атлетическое сложение, которому позавидовали бы и более молодые звери. Его гардероб, как и положение, безупречен: дорогие, строгие костюмы, говорящие о статусе больше любых слов. Семья Вальдемаров обладала доступом к импортным товарам, о которых «обычные смертные» могли лишь мечтать. У Лиса был сын, Леон, восемнадцатилетний альфа. Юноша под 184 сантиметра, красивый, харизматичный, но избалованный материнской вседозволенностью и отцовским достатком. Сам Лис неустанно твердил сыну, что всё в жизни достигается трудом, и был готов направлять его, делиться опытом и связями. Однако мягкость супруги, потакавшей капризам Леона, часто сводила эти уроки на нет, вызывая у Лиса тихое, привычное раздражение. Не в пример благополучию Вальдемаров, на самой окраине, в скромной деревушке, ютилась семья летучих мышей, а точнее — египетских летучих собак. Их жизнь была тяжела. Главы семейства не стало много лет назад, погибшего при трагическом несчастном случае на службе. Остались мать и её сын, Валентино, девятнадцатилетний омега. Их финансовое положение было более чем скромным; денег зачастую хватало лишь на самое необходимое. В мире, где лучшие работы по умолчанию отдавались альфами, а омеги сталкивались с тихой, но непреодолимой дискриминацией, Валентино приходилось бороться за каждый грош. Эта борьба выковала в нём небывалую для его динамики ответственность. Он взял на себя все заботы по дому и изыскивал любые возможности для заработка. Их жилище было небольшим, одноэтажным, но внутри — чистым и уютным, с любовью обустроенным его же руками. Именно в одно из таких знойных утр Валентино, полный решимости, отправился в Асгард. Он встал затемно, в четвёртом часу, когда его мать ещё спала. Не теряя времени на завтрак, он лишь умылся ледяной водой, на секунду замер в дверях спальни, глядя на спящий силуэт. «Я должен исправить это. Должен», — пронеслось в его голове железной уверенностью, заглушающей сомнения. Выйдя на просёлочную дорогу, ведущую к сияющему вдалеке Асгарду, Вал зашагал быстрым, выверенным шагом. Путь занимал около часа. Его тёмные глаза были устремлены вперёд, но взгляд отсутствовал, обращённый внутрь. Мысли лихорадочно перебирали варианты: кузнечные подмастерья? Шитьё и починка? Может, писарская работа — он грамотен и аккуратен? Руки его умели многое: от грубой работы в кузнице до тонкого рукоделия, а ум находил общий язык и с коллегами, и с заказчиками. Оставалось лишь найти того, кто увидит в омеге не динамику, а усердие и талант. Дорога под ногами медленно, но верно вела его из мира тихой бедности — к миру, где решалась его судьба. Мать, оставшуюся в покосившемся, но уютном доме, звали Алисой. В свои 44 года она сохранила удивительную, хрупкую красоту, которую годы лишений не смогли стереть, а лишь оттенили лёгкой морщинкой усталости у глаз и благородной сединой в тёмной шерсти. Она была его тихой гаванью, заботливой и нежной, но после смерти отца что-то в ней надломилось, и Валентино, ещё подростком, интуитивно стал её опорой. Он был тем, кто гасил её тревогу шуткой, приносил первый весенний цветок, убеждал, что завтра будет лучше. Его целеустремлённость и странный, непоколебимый внутренний свет, сиявший даже в самые тяжкие дни, стали их общим щитом. Он не просто хотел улучшить их жизнь — он считал это своей священной обязанностью, данью любви к той, что отдала ему всё. Асгард, когда Валентино наконец достиг его окраин, встретил его каменным величием и шумом. Мощёные улицы, редкие здесь для деревень, гулко отдавались под копытами и лапами. Воздух, густой от жары, был соткан из ароматов: пряности с рыночных рядов, запах горячего металла из кузниц, дорогие духи знатных особ, мелькавших в паланкинах, и менее приятные — стоячей воды и пота толпы. Дома, в основном каменные, с черепичными крышами и резными ставнями, теснились друг к другу, демонстрируя достаток. На центральной площади бил фонтан, окружённый редкими, ценными деревьями, дававшими тень. Для Вала это был иной мир — шумный, пахнущий деньгами и высокомерием. Он уже обошёл несколько мастерских, получая вежливые, но твёрдые отказы, как вдруг его путь преградила небольшая, но шумная компания молодых альф. Впереди них, рассекая толпу беспечной самоуверенностью, шёл высокий лис в дорогом кафтане, с идеально уложенной шерстью и холодным, оценивающим взглядом. Это был Леон Вальдемар. — Смотрите-ка, что ветром в город занесло, — звонко, чтобы слышали все вокруг, произнёс Леон, остановившись и преградив Вал путь. Его взгляд скользнул по простой, поношенной одежде мыши, задержался на скромной котомке с инструментами. — Деревенская омега на промысле? Надеюсь, не на работу? Тут альф и своих хватает. Его друзья тихо засмеялись. Валентино остановился, выпрямив спину. Он не опустил взгляд, но и не наглел, его лицо оставалось спокойным, почти нейтральным. Внутри же закипало знакомое, сдержанное раздражение. Выскочки. Высокомерные щенки, чья главная заслуга — удачный выбор родителей. — Я ищу возможность быть полезным, — ответил Вал ровно, без подобострастия. — Мои руки умеют многое, и они смогут поднять меня и мою мать с колен. Наверное ты не знаешь что такое труд, а я с детства стараюсь улучшить жизнь мне и своей матери. — О, «умеют многое»! — передразнил Леон, притворно восхищённо. Его глаза блеснули азартом. Такого он не видел. Омеги обычно робели, опускали глаза, спешили ретироваться. А этот… стоял. Смотрел. И в его спокойствии читалось не смирение, а какое-то внутреннее превосходство, которое задело Леона куда сильнее, чем любая дерзость. Желание сломать эту тихую уверенность, завоевать, подчинить вспыхнуло в нём мгновенно и ярко. Но грубая сила здесь была неуместна — слишком публично. Слова о высмеивании его способностей труда его малость задели, но он и не подал вида на это. — Благородно, — насмешливо протянул Леон. — Но твои… умения… здесь никому не нужны. Убирайся обратно в свою нору. Валентино только медленно кивнул, как будто принимая к сведению пустой звук, и, обойдя компанию, пошёл дальше, не оборачиваясь. Это спокойствие, это игнорирование обожгло Леона сильнее любой грубости. Идея оформилась мгновенно и казалась блестящей. Раз этот простолюдин не понимает «нормального» обращения, с ним нужно говорить на другом языке — языке силы и власти. Языке его отца. Своим спокойным поведением Валентино даже подцепил внимание Леона, как нечто, что можно не просто сделать рабом, а как тот, из которого как посчитал Лео будет хорошей матерью его рода. Леон Вальдемар, не слушая болтовню приятелей, уже строил план. Он найдёт, где живёт эта мышь. А потом пойдёт к отцу. Лис Вальдемар умел решать вопросы. Если этот омега так ценен для своей матери, возможно, её можно… уговорить. Финансово. Все ведь имеют свою цену, особенно эти бедняки. Купить услуги сына, его время, а может, и больше — что может быть проще? С этой приятной мыслью он повернул и направился прочь, уже предвкушая разговор с отцом. А Валентино, тем временем, зашёл в тень очередной лавки, сжав кулаки так, что когти впились в ладони. Высокомерный щенок. Но угроза в его словах была осязаемой. Вал чувствовал это нутром. Буря приближалась, и ему нужно было быть готовым не просто к отказу, а к настоящей битве за своё достоинство и свой маленький, хрупкий мир. Леон Вальдемар шёл домой, но образ строптивого омеги не выходил из головы. Насмешка и злость медленно отступали, уступая место странному, навязчивому любопытству. Он мысленно перебирал детали встречи: не робкий взгляд, а прямой и ясный; не сутулые плечи страдальца, а прямая, даже гордая осанка; грубые, но ухоженные руки ремесленника. И это спокойствие… Эта тихая, непоколебимая уверенность, которая обезоружила его высокомерие. И вдруг, подобно вспышке, мысль осенила его с неожиданной стороны. Он смотрел на омег из своего круга — изнеженных, жеманных, озабоченных только нарядами и сплетнями. Они были украшением, игрушками, но мысль о том, чтобы одна из них стала матерью его наследников, вызывала у Леона лишь скуку и легкое презрение. А этот… этот деревенский Валентино. В его целеустремленности была сила. В заботе о матери — верность. В его руках, умеющих и кузнечить, и шить, читалась практичность и умение обеспечивать, созидать. Он был как дикий, упругий корень, пробивающийся сквозь камень, а не как оранжерейный цветок. «В нем есть стержень», — промелькнуло у Леона. Представление о том, как эта воля, эта преданность и эта физическая крепость могли бы быть направлены на создание семьи, на воспитание потомства… оно казалось не абсурдным, а на удивление логичным. Такой партнёр не развалился бы при первой трудности, не променял бы детей на очередное платье. Такой мог бы построить крепкий дом, настоящий, а не показной. Желание «завоевать» трансформировалось, приобрело новую, более серьёзную и тревожную глубину. Это было уже не просто желание сломать игрушку из гордости. Это был инстинктивный, алчный интерес альфы, увидевшего в омеге редкий, ценный потенциал. Не служанку. Мать своих будущих щенков. Эта мысль сделала его первоначальный план — попросить отца просто «выкупить» услуги Вала — внезапно мелким и неудовлетворительным. Временная услуга? Нет. Нужно что-то большее. Постоянное. Законное. Он ускорил шаг, его ум работал лихорадочно. Разговор с отцом был неизбежен, но теперь его аргументы должны были измениться. Он не мог просто сказать: «Папа, купи мне того омегу, он мне приглянулся». Нужно было представить это как расчетливый, дальновидный шаг. «Омега из простой семьи, но с сильным характером и практическими навыками. Не избалован, знает цену труду и хлебу. Такой союз мог бы укрепить наш род, дать выносливое, благодарное потомство, не отягощенное глупостями столичных омег». Отец ценил рациональность, силу и наследие. Возможно, этот странный аргумент сработает. Леон почти не сомневался, что сможет получить согласие. Проблема была в другом — в самом Валентино. Тот взгляд… Тот не видел в Леоне желанного альфы. Видел лишь высокомерного щенка. И это, чёрт побери, было самой сложной частью. Как завоевать того, кто презирает саму твою сущность? Пока Леон строил эти наполеоновские планы, Валентино, добравшись до окраины рынка, наконец получил мелкий заказ — починить замок у старого торговца тканями. Работая тонкими, точными движениями. Завершив починку, Валентино получил от старого барсука-торговца несколько монет. Металл был теплым от его ладони и прохладным от надежды. Небольшая сумма, но каждая монета была кирпичиком в стене, которую он медленно возводил между своей семьей и голодом. — Спасибо. Если что еще потребуется — я здесь почти каждый день, — кивнул торговец, и в его взгляде не было привычного высокомерия, лишь деловое уважение к умелым рукам. Этот взгляд стал для Вала лучшей наградой. Он сунул монеты в потаенный карман, мысленно прикидывая, на сколько дней хватит этих денег на хлеб и, может быть, на кусок дешевого мыла для матери. Образ наглого лиса-альфы уже отодвинулся на задворки сознания, вытесненный более важными расчетами. Обида? Была, мимолетная и жгучая, как ожог. Но гореть ею — роскошь, которую он не мог себе позволить. Высокомерные щенки в дорогих кафтанах были частью пейзажа Асгарда, таким же неизменным, как каменная мостовая. Они — препятствие, которое нужно обойти, а не эмоция, которой стоит предаваться. Его цель была конкретна и ясна: стабильный заработок. Все, что не приближало к ней, было шумом. Он свернул в узкий переулок, ведущий к кузнице, где накануне видели объявление о поиске подмастерья для грубой работы. Мысли уже там: «Скажу, что не боятся жары и угля. Могу весь день качать мехи или таскать заготовки. Важно попасть внутрь, а там — покажу, что руки помнят и более тонкую работу». Леон Вальдемар, тем временем, уже сидел в прохладном кабинете отца. Воздух здесь пах дорогим деревом, воском и властью. — Отец, мне нужен твой совет в одном… деликатном вопросе, — начал Леон, отбросив уличную развязность. Его тон был почти деловым. Лис Вальдемар, отложив перо, поднял на сына внимательный взгляд. — Говори. — В городе появился один омега. Из дальних деревень. Летучая мышь. — Леон тщательно подбирал слова, выстраивая новую, тщательно продуманную версию своей прихоти. — Он не похож на других. Не робеет, не лебезит. Руки у него рабочие, он ищет поденку. Но дело не в этом. Отец молча ждал, и Леон продолжил, делая акцент не на вызове, а на качествах: — В нем есть стойкость. И… практический ум. Он содержит мать один, с детства взял на себя дом. Это не изнеженная городская омега, которая думает только о нарядах. Он — как крепкий дикий корень. — Леон сделал паузу, давая отцу осмыслить. — Я подумал… Наш род силен, но будущее — в наследниках. Их должна воспитывать не просто приятная дурочка, а сильная натура. Та, что знает цену хлебу и не сломается при первой трудности. Которая сможет дать нашим щенкам не только красоту, но и характер. Лис Вальдемар медленно откинулся в кресле, сцепив пальцы. В его глазах мелькнул холодный, расчетливый интерес. — Ты предлагаешь не просто увлечение, а… матримониальный проект? С деревенским омегой? — Голос его был ровен, но в нем явственно звучало удивление. — Я предлагаю рассмотреть возможность, — быстро парировал Леон, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но не отступая. — Его можно привлечь в дом. Дать положение. Его мать… я слышал, она одна. Их положение более чем стесненное. Возможно, с ней можно будет найти взаимопонимание. Финансовое. Слово «выкупить» так и не было произнесено, но повисло в воздухе между ними, густое и неоспоримое. Лис Вальдемар молчал несколько томительных минут, изучая сына. Он видел в его глазах не мимолетный каприз, а редкую для того одержимость и неожиданную, грубую расчетливость. — Это риск. И скандал для твоей матери, — наконец произнес он. — Но… дальновидно. Сила рода — в силе его корней. Иногда их нужно искать не в партиях с равными, а там, где выживают самые стойкие. — Он тяжело вздохнул. — Хорошо. Узнай все об этой семье. Деревня, имя, обстоятельства. Потом поговорим о конкретных шагах. Но помни: одно дело — намерение, другое — исполнение. Если этот омега так стоек, как ты говоришь, его не купишь парой монет. Нужен будет… более изящный подход. Леон кивнул, чувствуя прилив темного торжества. Первый шаг был сделан. Отец не отверг идею. Теперь это была уже не его прихоть, а почти что семейная стратегия. А Валентино в это время стоял перед раскаленным горном кузницы, договариваясь с хмурым бурым медведем-кузнецом о пробном дне. Жар пламени был реальным и осязаемым. О жарe чужого, алчного интереса он пока и не подозревал. Все его мысли, вся его воля были сфокусированы на одной точке: завтра встать еще раньше, отработать здесь так, чтобы его оставили на неделю. А там, глядишь, и на месяц. Одна цель. Одна простая, тяжелая, спасительная цель. Все остальное было просто шумом большого города, который нужно было перетерпеть.