Можно мне домой?

Жара висела над Санрайзом — плотной, раскаленной массой. Асфальт плыл маревыми волнами. Четырнадцатилет... простите, почти пятнадцатилетнему Эдварду, не любящему неточности в возрасте и лето, казалось, будто он — бекон на раскаленной сковороде. Ирония была в том, что со стороны он смотрелся тем самым «горячим парнем» — смуглый брюнет, на котором загар ложится ровным шоколадным слоем. И казалось бы, он создан для этого солнца. Но его стихия была на ледяной площадке, а не под этим палящим небом. Сегодняшний день выдался поистине адским. Двадцать кругов по стадиону под палящим солнцем — не разминка, а изощренная пытка. Тренер и раньше был беспощаден, но сегодня превзошел сам себя. Эдвард еле волочил ноги. Мышцы ныли от напряжения. Пропитанная потом футболка липла к спине. Это противное чувство раздражало сильнее, чем палящее солнце. «Зачем хоккеистам эта адская жара? Лучше бы десять раз проехали «лепестки» на льду», — думал он, и в мыслях его уже возникал образ залитого светом катка, свиста коньков по льду и хрустального звука шайбы, врезающейся в борт. Отвлечься было не на что: на улице тянулись ровные ряды одинаковых, давно приевшихся домиков. Улица была на удивление пуста, казалось, что сейчас, как в каком-то мультфильме, прокатится перекати-поле. Ему нужно было лишь дойти до конца улицы, и он падет в объятия кондиционера, к желанной прохладе. «Надеюсь, у бабушки припасены ведёрки мороженого», — с надеждой думал парень. Он уже представлял, как они будут есть его на кухне, а бабушка, как всегда, будет рассказывать какой-нибудь забавный случай из его детства, заставляя его краснеть и отмахиваться. Соленый пот заливал глаза. Резкий, пронзительный вой сирены вырвал его из тягучих мыслей. «Скорая». Машина с мигалками, вынырнув из марева, просвистела мимо. «Ну, сегодня очень жарко, должно быть, кому-то стало плохо», — у Эдварда возникло нехорошее предчувствие. Ноги сами понесли его быстрее. Подходя к дому, он почувствовал, как сердце замерло. Машина скорой помощи стояла у ЕГО дома. Дверь была распахнута настежь. Врачи выносили кого-то на носилках. Эдвард сорвался с места. «У нас кто-то в гостях? Ему стало плохо?» — пронеслось в голове. И тут мир рухнул, сузившись до одной точки. На носилках лежала его бабушка. Ее лицо было белее больничной простыни, а грудь судорожно вздымалась под прозрачной кислородной маской. Эдвард рванулся вперед, но чей-то резкий крик: «Парень, не мешай!» — прозвучал, как будто из-за толстого стекла. Словно на него надели аквариум. Крики врачей, суета — всё это плыло над ним сквозь толщу воды. В горле встал ком, тело цепенело от ужаса. Его оттолкнули, но он снова попытался прорваться. Кто-то дернул его назад. — Пацан, не лезь! Ты кто ей? — Что происходит? Это моя бабушка... — голос Эдварда сорвался. — Есть кто-то из взрослых? Срочно звони! Ее везут в Центральную больницу Санрайза, 4399 Норт-Ноб-Хилл-Роуд. Запомнил? Передай родителям! Он что-то пробормотал про то, чтобы поехать с ней, но в ответ получил лишь усталый взгляд и покачивание головы. Двери «скорой» захлопнулись. С ревом сирены она умчалась, забрав с собой центр вселенной Эдварда. Место, еще минуту назад кипевшее суетой, замерло в мертвенной тишине. На одеревеневших ногах он побрел в дом и рухнул на диван. Взгляд уперся в телефон, одиноко лежавший на столике. Этот дом, бабушкин дом, был единственным местом, где он чувствовал себя собой. Мать... С ней он виделся наспех, их общение давно свелось к перечислению ежемесячных сумм и формальным «как дела?». Его словно сдали на хранение, как ненужную вещь. В детстве он еще ждал ее, но теперь испытывал к ней лишь обиду. Дрожащими руками он набрал номер Виктории Престон. Трубку мучительно долго не брали. — Алло, Эдвард? Что-то случилось? Почему ты звонишь? У меня важное совещание, — раздался приятный напряженный голос. — Привет. А... Бабушку увезли в больницу. Врач сказал, нужен взрослый родственник, который может поручиться. Ты... ты сможешь приехать? На другом конце провода воцарилась тишина. Дрогнувшим голосом она ответила: — Я тебе перезвоню. Громкий писк и затем — гудки, означали, что абонент положил трубку. И сквозь адскую жару Эдвард вдруг почувствовал, как по спине пополз обжигающий холод. «Просто ужасный день». Взгляд упал на кухню. Бардак. И среди осколков на полу — ее любимая кружка. Привычное движение — собрать осколки. Острый край впился в палец. Он инстинктивно сунул рану в рот, по-детски, и почувствовал на языке солоноватый вкус крови... Уборка немного отвлекла его от накатывающей паники. Он снова сидел в гостиной. Перед ним на журнальном столике вновь лежал телефон. Он напряженно уставился на него. В тишине раздался звонок. Эдвард вздрогнул. Он поднял трубку. Фоновый гул машины, голос, все еще напряженный, но уже лишенный прежней брони. Парень немного растерялся. В последние годы их диалоги по телефону ограничивались фразами: «Как дела?» — «Всё хорошо». — «Ну и отлично». — «Что-нибудь нужно?» — «Нет». А затем наступала неловкая пауза. — Эдди, что произошло? — послышалось уже с легким раздражением. Эдвард понял, что так и не ответил на вопрос, погрузившись в свои мысли. — Эм... Я пришел с тренировки и... и дверь дома была открыта, рядом стояла машина скорой помощи... Ее увезли в больницу, дали данные и сказали сообщить взрослым. Ты... Сможешь приехать? Повисла напряженная тишина. — Я позвоню Уильяму. Он находится по делам в Майами. Сама смогу приехать только через три дня. Звонок снова оборвался. Через время пришла СМС: «Уильям будет через три часа». С мистером Престоном он встречался раз пять. Это был тридцатисемилетний мужчина. Его семья владела фирмой по производству компьютеров. Относился он к Эдварду больше безразлично, чем положительно, скорее как к досадной обязанности, чем к родственнику. Эдвард был по натуре серьезным, прямолинейным, иногда даже грубоватым, особенно когда злился. Но всякий раз испытывал какую-то робость и неловкость перед этой семьей. С бабушкой все было совершенно иначе. Он наслаждался спокойствием с ней. Иногда по вечерам они сидели на заднем дворе и читали приключенческие романы. А теперь он понимал, что эта идиллия начала медленно рушиться. Все время до приезда Уильяма он просидел в гостиной. Они практически сразу поехали в больницу. Дорога сопровождалась тишиной. Бабушка Эдди лежала неподвижно, ее глаза печально скользили по лицу внука. — Здравствуйте. Кем вы приходитесь мадам Флорес? — поинтересовался доктор, держа в руках планшет. — Я ее зять. Ее дочь, моя жена, не может сейчас приехать. Это не вызовет проблем, если ответственным лицом буду я? — Да, конечно. Прошу пройти за мной для заполнения необходимых бумаг. Доктор и мистер Престон вышли из палаты. Бабушка лежала на больничной койке. В глазах читалась усталость. Эдвард неуверенно подошел к больничной койке. Она ласково улыбнулась ему. — Эд... дди! Ден... нь... ка... какк…? Жар... жа.. жарко.. а? Си... лбно... у... ус... тал? Он не может ответить. Комок в горле не пускает ни звука. Она хмурится одной левой бровью, хватает его за щеку и тянет на себя, как в детстве. — Ко... гда ты... ма... ленький... Та... кой сме... шливый... А те... перь... хму... рый... Исабелла Валуа похлопала Эдварда по щеке. Он взял её руку в свои ладони. Да, в детстве Эдвард был действительно смешным, но он предпочитал не вспоминать этот постыдный период жизни; недовольство отразилось на его лице. Бабушка лишь улыбнулась на это. Дверь открылась, и в палату вновь вошли мистер Престон и доктор. — Для мадам Флорес требуется особый уход, и я бы порекомендовал вам либо нанять сиделку, либо отправить её в специализированное заведение. — Да, я обговорю это со своей женой. И к концу лечения, думаю, этот вопрос решится. Эдвард сжал руку бабушки. Ее рука в его ладонях казалось такой хрупкой. Ему бы не хотелось разлучаться с ней. *** — Я могу ухаживать за бабушкой. — Нет. Ты не можешь. — Голос Виктории прозвучал резко, почти металлически. — Тебе нужно учиться. К слову, твои оценки скатились. — Я справлюсь, — не сдавался Эдвард, не отрывая от неё тёмного, почти чёрного взгляда. Она закрыла глаза, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Перед ней стоял не просто упрямый подросток — стояло воплощение всех её неудач. — Ради всего святого, Эдвард! — она с силой сжала виски, чувствуя, как привычная головная боль снова подступает. — Ты уже не маленький, чтобы вот так пререкаться. Бабушка будет помещена в дом престарелых. Для её же блага. Там за ней будут присматривать профессионалы. Ты так же сможешь навещать её. Иди собирай вещи для переезда. Она вглядывалась в лицо сына, пытаясь найти хоть что-то родное, что-то от того малыша, который когда-то бежал к ней, растопырив ручонки. Но перед ней стоял незнакомец. Густые брови были сердито сведены. Глаза — тёмные, бездонные, — упрямо сверлили её. Когда-то, в те редкие выходные, что она проводила в этом душном городке, он был солнечным, смеющимся ребёнком. Куда он подевался? Что выросло на его месте? Не сын, а каменная глыба, которую она сама же и высекла годами молчаливого отчуждения. «Мама, я не могу его забрать. У меня съёмки. Да, опять. Ты же понимаешь…» «Конечно, дочка, — слышала она усталый голос в трубке. — Мы с Эдди справимся. Ты не волнуйся». Она верила ей. Верила, что её мать — железная женщина, которая одна подняла её, Викторию, в чужой стране. Что она не сломается. Что она всегда будет той скалой, на которую можно опереться. А теперь эта скала рассыпалась на глазах, и Виктория с ужасом понимала: это и её вина. Бесконечные просьбы посидеть с ребёнком, переложенные на маму заботы, её вечная «спасительная» занятость — всё это годами подтачивало здоровье пожилой женщины. — Бабушка... — она сделала шаг к нему, руки сами потянулись, чтобы обнять, но застыли в воздухе. — Мама... ей нужен постоянный уход. Я не могу... Голос окончательно предательски сломался. В горле встал ком. Всё, против чего она так боролась — слабость, неуверенность, страх — вырвалось наружу. — Я не могу каждый день видеть, как ей становится хуже. Я не переживу этого. Она наконец посмотрела на него прямо, позволив ему увидеть всё — усталость, отчаяние, беспомощность. Всё, что она прятала за маской успешной ведущей. Эдвард был нежеланным ребёнком. Нежеланным с самой той секунды, когда в роскошных апартаментах отеля Тони Старк, не поднимая на неё глаз, спросил у своего ассистента: «Как там та… с каштановыми волосами?» На вторую их встречу он с той же лёгкой, ничего не значащей улыбкой переспросил: «Прости, как тебя зовут?» Ему ребёнок был не нужен. Да и ей, если уж начистоту, тоже. Ей было всего двадцать. Её карьера телеведущей, за которую она цеплялась как утопающий за соломинку, только-только начала идти в гору. Всем нравилась эта бойкая, амбициозная испаночка с огнём в глазах. А как можно было гореть, когда твой сын плачет по ночам, а ты не спишь третью ночь, пытаясь понять, как выплатить ипотеку? Сначала было забавно возиться с ребёнком. Пока это были первые шаги, смешные лепеты. Но проблемы денег, усталости, одиночества вставали всё острее. Истощённый после беременности организм требовал помощи. Она начала оставлять его с мамой. Сначала на день. Потом на неделю. Потом на месяц. Возвращаться к нему становилось всё больнее — он обрастал своими привычками, своими шутками, своей жизнью, в которой ей не было места. А в её жизни появлялись мужчины, которые восхищались яркой телеведущей, но исчезали, узнав о «маленьком нюансе» в виде сына. И как же она была счастлива, когда Уильям, умный, красивый, успешный Уильям, на её робкое признание лишь пожал плечами: «У каждого есть прошлое. Мне всё равно». Теперь у неё была идеальная жизнь. Респектабельный муж, красивые дети, блестящая карьера. И… внебрачный сын. И теперь, мать, прикованная к больничной койке. Две самые большие вины её жизни. Каждый раз, глядя на этого замкнутого мальчика, она чувствовала, как под маской успешной женщины в ней пылает стыд. Но она не жалела о своём выборе. Она выбрала выжить. А выживают в одиночку. — Всё решено, Эдвард, иди собирай вещи, — внезапно твердо и строго сказала она. — Не усложняй. Он не ответил. Он развернулся и вышел из комнаты, а Виктория осталась стоять посреди кухни и слушать, как хлопает входная дверь. Глухое, финальное эхо прозвучало в её душе приговором. Она поступила правильно. Рационально. По-взрослому. *** После разговора с матерью у него появилось иррациональное желание бежать. Эдвард не понимал её. Почему? Она отсутствовала в его жизни почти всю сознательную жизнь. Он злился на неё. Разве он не мог остаться здесь? Он вполне способен заботится о бабушке! Она заботилась о нем, когда он был ребёнком, она растила его, так почему он не может помогать ей?! Аргументы по поводу учёбы, о том, со временем он может пожалеть о этом решении, бесили его. На что она основывается, говоря об этом?! Да она даже не знает, за какую хоккейную команду он болеет! Парень стремительно вышел из дома. Сначала он шел быстрым шагом, но потом сорвался на бег. Он не замечал ничего вокруг, все слилось в цветную массу, а звуки стали непонятной какофонией. Здесь, в этом городе, была его жизнь! Пускай у него не было крепких дружеских связей и его в основном сторонились, но здесь был дом и бабушка, его уютный маленький мир! Здесь была его хоккейная команда, его мечта! А теперь вся его жизнь рушится. Самого близкого человека хотят отправить в какой-то дом престарелых, заставляют прощаться с местом, которое искренне любит, а мечта играть сначала за юниорскую лигу, а потом и войти в основной состав «Пантерз» испаряется так стремительно, что даже не появляется пара! Он бежал, бежал, бежал. Когда ноги уже изнывали, а легкие горели, он остановился. Перед ним стояло высокое здание центральной больницы Санрайза. Эдвард попробовал выровнять сбившееся дыхание и нерешительно прошел внутрь. На стойке регистрации его встретили, он назвал имя своей бабушка и прошел в сообщенную палату. Он сходу начал говорить, словно у него было очень мало времени. — Тебя хотят поместить в дом престарелых… Я… я же могу за тобой ухаживать… Я... я готов это делать! — Глаза предательски защипало. — Она хочет меня увезти отсюда, от тебя! Как я могу оставить тебя? Я не хочу быть как она! Просто отдать родного человека кому-то, лишь бы не заботиться о нем! — Совсем тихо он прошептал: — Я… я очень люблю тебя, я не хочу жить с ней, без тебя… И все сдерживаемые слезы хлынули из его глаз. Обида, злость, бессилие — всё было в них. Бабушка сидела возле окна и смотрела вдаль. Пейзаж открывался не самый удачный. Серые высотки уже давно перекрывали вид на море и лазурное небо. Он на шатающихся ногах подошёл к Исабелле и взял её за руки. Эдвард был все еще красным после бега, и его дыхание только-только начало выравниваться. Бабушка подняла свою действующую руку и погладила его по щеке. — Эд… дди, я... под... писа... ла сог... глас... ие. Всё в Эдварде окончательно рухнуло. — Что…? Она посмотрела в его глаза. Сейчас парень испуганно таращился на неё в неверии. Обычно серьезное, всегда собранное, лицо Эдварда изображало растерянность. Он взял руку бабушки и стоял, глядя в пол. В его голове крутились мысли о том, какой он глупый, о том что стоял на своем, говоря, что сможет позаботиться о бабушке, но не спросил её мнения на этот счёт. Одновременно с этим появлялось чувство обиды и предательства, но он стремительно его задавил. Эдвард считал, что не имеет права в этой ситуации чувствовать обиду. Бабушке и без того плохо, он обязан хотя бы что-то сделать для неё. — Чем я… могу тебе помочь? Бабушка тепло улыбнулась. — По… сид... и со мноой. Он взял второй стул от небольшого обеденного стола, поставил напротив бабушки и присел. Он выглядел немного отрешенным и в то же время неловким. Виктория пыталась дозвониться до Эдди, но он сбрасывал. Потом вообще отключил телефон. Через несколько часов в дверях палаты Исабеллы появилась мать Эдварда. Она была раздражена. Эдвард и Исабелла смотрели в окно и наблюдали за городом. — Эдвард Луис Флорес! Тебя ждет серьезный разговор. Ты не можешь просто так сбегать, никого не предупредив и не отвечая на звонки при этом! Парень даже не посмотрел на Викторию, что заставило её разозлиться еще сильнее.