Посторонний

Мне никогда не нравилось сидеть спиной к дверям. Когда я был маленьким, мне всё время казалось, что из темноты прихожей старой родительской квартиры за мной наблюдал Бабай или ещё что похуже. Сейчас я уже, разумеется, так не думал, но стыдное беспокойство осталось. И я испытывал его прямо сейчас, надо же свинью сам себе подложил! Сел напротив поворота коридора, под вечер, да и ещё не плотно закрыл дверь, отчего прямо мне в спину, усмехаясь и дыша, пялилась темнота. Кухонька была маленькой, метр на метр и газовая плита с тяжеленным таким советским холодильником. И всё же я мог пересесть, расположится напротив прохода, захлопнуть дверь—сделать что-то. Но “что-то” я делал не хотел, иначе бы мне пришлось самому себе признаваться, что я боюсь. А бояться в двадцать семь лет не принято, как-никак, не ребёнок. Потому я сидел, по глотку отпивая холодный чай без сахара, и барабанил ногой ритм, набиравший темп вместе с моим непризнаваемым беспокойством. На грязных цветочных обоях висел циферблат, часовая стрелка приближалась к числу: двадцать один. По шее пробежал холодок, будто чьи-то холодные кончики пальцев. Я положил ладонь сверху, но ничего не почувствовал. На плите взбесился чайник, и вместе с ним глубоко выдохнул и я сам, разрушая иллюзию. —Нет, я не боюсь, это просто подозрение—наконец заявил я себе, но и этот вердикт меня не обнадёжил. Подозревал я давно, с тех пор, как съехал от родителей на окраину Москвы и снял эту квартиру, пахнущую мочой и нафталином. Одному жить непривычно, и многое поначалу я списывал на это, но вот прошло время, и моё прибывание здесь разменяло третий год, а странности не прекратились. Мой новый дом напоминал дурно пахнущую старуху, в ночной тишине скрипящую своими костями. Бывало так, что вещи оказывались не там, где им должно было быть: я даже пьяным не сунул бы кошелёк под шифоньер, не говоря уже об острой булавке, попавшей мне на неделе в ботинок. Бывало и по-другому: сам собой включался слив в унитазе, щёлкали переключатели света, звенела фарфоровая утварь в шкафах— собственность прошлого владельца. Каждый раз, при желании, я легко находил взрослые объяснения: тут неисправна проводка, тут соседи шумят, тут вещичка просто упала. Но все вместе эти разрозненные факты укрепляли моё подозрение. И даже сейчас на границе бокового зрения почувствовав мельтешение, я задавался вопросом: это моргнул глаз, это мигнул свет, или это кто-то посторонний зашевелился в чёрной дырке коридора? Подозрительно… Конечно, я никому не говорил. Я бы не сказал и себе, но от себя увы трудно хранить секреты. Хотя у меня наверное получалось, раз я всё ещё использовал слово “подозрение” и избегал, как чумы, слова “страх”. “Нет-нет, всё правильно, какой страх, это всего лишь подозрение”—шептал мне тёплый чай, пылающий в чашке заместо остывшего. В такие моменты я снова чувствовал себя взрослым и вроде даже нормальным. Но потом… Какого числа это было? Кажется, это было во вторник. Я лёг спать пораньше, тогда у меня ещё была работа. Перед сном обошёл все три комнаты в квартире, подёргал ручки дверей и ставни окон—так делала моя мама, так делаю и я тоже. Одно из окон, маленькое оконце в спальне решил оставить открытым. На улице золотой сентябрь сменился хмурым октябрём, день за днём лили холодные проливные дожди, но здесь, в моём уютном гробу было стабильно душно. Подо мной скрипнула кровать, осадок пыли ссыпался на пол, я лёг, закрыл глаза и принялся слушать: Тик-тик, тик-тик— шептали часы на кухне. Их тихий ход мне нравился, он словно подчинял мир вокруг закономерности, убирал лишний хаос. Аааааааа-ааа!— за стеной снова кого-то бьют. Сначала детские всхлипы, затем гремящий мужской бас. А затем снова глухой крик—я не садист, но и эти звуки мне нравились. Каждый раз, когда у соседей что-то капало, звякало, било или скрипело, я чувствовал, что не один, и это меня успокаивало. Ещё были по-мелочи: лай собак за окном, гул автомобильного движка, шум труб в стенах. Это была привычная музыка, и я повернулся на бок, подложив руку под голову, приготовился ко сну. Из полудрёмы меня вывел скрип дверцы в ванной, такой, будто кто-то медленно и аккуратно открывал её, придерживая, чтоб сильно не громыхала. Моё сердце кольнуло иглой, напряжение переползло вниз, скручивая кишки. Звук был настолько отчётливым, что могло сложится впечатление, что в дом пробрались воры. Но только к чему бы ворам выбираться из ванной, разве не должны были бы они для начала открыть входную дверь?! Это было подозрительно… Вслед за открывающейся дверью, заскрипел уже паркет. Широкие влажные шлепки, как когда летом в мокрых тапках ходишь по кромке бассейна, из ванной переместились на кухню. Я открыл глаза, стараясь не шуметь, приподнялся в постели и выглянул в коридор. Никого, только напряжённая, стучащая зубами тишина. И высокая тень—наверное от пальто. А точно ли от пальто? Я вновь осторожно опустился в постель, укутался в одеяло и плотно зажмурился. Так делают дети, когда стараются впечатлить родителей и избавиться от страха темноты. Обычно такое называют взрослением, стало быть я так и не вырос. Темнота кружилась по квартире, скребла длинными ногтями по обоям, открывала холодильник и чем-то там глухо чавкала. Я старался убедить себя, что это сон, и я знал, что уже завтра в это поверю. Утром я и правда был как огурчик, воспоминания той ночи с тех пор сильно поблекли в моей ненадёжной памяти. На следующий день меня уволили. Батрачил я на разгрузке, как говорится, в чёрную, так что процесс этот был короток—скверное словечко, сапог под задницу, и вот вопрос квартплаты переложен на плечи престарелой матери. Было ли мне стыдно? А как иначе! Но искать новое место работы я всё равно не спешил, как и вы не спешите так уж меня в этом винить. Все дело было в “подозрении”. А ещё в моём доме— клянусь, это место высасывает желание жить. Цветочные обои доводили мой желудок до тошноты, ржавые подтёки на унитазе воняли даже без запаха. Я лежал на потном матрасе, рассматривал узоры на красном ковре на стене и всё сильнее понимал: здесь нельзя оставаться. Но в вопросах переезда мать упорствовала, а я слишком привык быть хорошим и послушным мальчиком… Из одной мрачной мысли меня вывела другая. Последним глотком я осушил чашку с остатками чая и звякнул ею по днищу раковины, зашумела мутноватая вода. Непрочитанное сообщение мозолило мне глаза, поэтому я отвернулся. Это был пост от когда-то знакомой девушки. Мысли о ней всегда зажигали в моём сердце огонь: только раньше это была тёплая свеча, а сейчас безжалостное лесное кострище. У меня разболелась голова, и ещё я понял, что разбил чашку. Один из осколков впился мне в руку, закапала кровь. Забавно—я ведь ничего не почувствовал. Даже “подозрение” было лучше чем это. На часах полдесятого, но спать настроения не было. В последнее время, по мере усиления моих переживаний, мне стало тревожно закрывать глаза. Только оставшись в темноте, я ощущал чей-то чужеродный взгляд, кто-то Посторонний пялился, не мигая мне в лицо. Я открывал глаза, но в моей комнате никого не было. Я часто задумывался, что буду делать, если реально увижу его. Будет ли это страшнее чем продолжать играть в эти дурацкие игры? —Сегодня всё будет иначе—твёрдо заявил я себе. Моя паутина была соткана совершенно: свет горел во всех комнатах, лампочки нагрелись, и их бледный болезненный ореол слегка подрагивал, словно на ветру. На кухне, у пуфика гудел пузатый телевизор: что-то про войну, но я всё равно не слушал. Лишь включил погромче, чтобы звук разливался по всей квартире, пугая тени на полу. После отпер все двери, так, чтобы стоя посередине коридора видеть каждый уголок своего жиличного пространства. В детской книжке про животных я когда-то читал, что многие хищники в дикой природе боятся света и звука, так что моя квартира теперь была похожа на ощетинившегося ежа. К тому же я был уверен, пусть и без должных оснований, что пока я держу всё под контролем, пока смотрю во все стороны, ничто не способно мне навредить. —Есть Посторонний или нет, я его выгоню! Мои шаги тихо стучали по полу, и периодически я останавливался, чтобы удостовериться в том, что это именно мои шаги. Затем часто озирался, вглядывался в чёрные пятна под старинными фанерными шкафами. Тьма скукожилась и жалобно молчала, но моё подозрение всё ещё не затихло полностью. Чья-то чёрная воля всё ещё пылилась в затянутых паутиной углах. Ближе к часу ночи я осел на полу в коридоре. Не то чтобы это было моё решение, просто сами ноги поняли, что не могут больше таскать моё тело туда-сюда. Схожим образом рассудили веки, сомкнувшиеся вопреки моей воле. Ещё пару секунд я боролся с удушающими объятиями сна, но моя мысль уходила всё дальше от реальности, пока не блеснула звездой где-то в глиняном месиве ночного небытия. —Дзинь-дзинь— трещал звонок на двери. Это была старая советская звенелка, звук был отвратительным и пробивал уши до черепа. Но стоило признать, он отлично вписывался в оглушающую какофонию с кухни. Кажется я не делал телевизор настолько громким—с этой мыслью я протёр глаза, поднялся на ноги, проковылял к двери и заглянул в глазок. На секунду я испугался, что в ответ мне посмотрит что-то страшное и ухмыляющееся. Но тучный человек в полицейской форме не улыбался. Я открыл дверь и подавил зевок, приготовившись сознаваться во всех деяниях. —Вы, гражданин, на время то хоть смотрите?! Третий час на дворе, а у вас дурдом— вяло и без злобы пробормотал полицейский. Глаза стража порядка тоже едва не смыкались, и у меня возникла глупая идея тут же сознаться ему во всех своих бедах. Но перспектива лечь уже в настоящий “дурдом” уберегла меня от поспешных решений. —Извините, задремал, з-забыл в-выключить— сказал я, слегка заикаясь и нервничая. Так всегда бывало, когда я говорил с настоящими взрослыми. После этого мент прочитал мне краткую нотацию, тоже без особого энтузиазма, а затем вышел за порог и растворился в ночи подъезда. Я закрыл дверь и дважды дёрнул ручку, а затем обернулся назад, вначале не понимая что именно меня так озадачило. Спустя минут шестерёнки в голове закрутились, и я осознал, что действительно не повышал громкость у телевизора и что не выключал свет в своей спальне— а ведь он был выключен. Я перестал испытывать “подозрение”, мне стало прямо ЖУТКО. Посторонний был в моём доме, пока я спал! —Ясно-ясно— высушенная женщина лет сорока, с короткими чёрными волосами-каре что-то высматривала в медицинском журнале и кивала мне, как китайский болванчик. Во врачебном кабинете пахло влажными салфетками и опасностью. —Доктор, это очень плохо? М-может мне надо что-нибудь п-попить?!—осторожно спросил я, будто боясь отвлечь её от очень важного занятия. Наконец она оторвалась от бумаг, устало окинула меня взглядом глаз из-под толстой оправы очков и кажется, наконец, заметила моё присутствие: —Вот что я вам скажу, уважаемый— вздохнула она, как вздыхают онкологи прежде чем произнести то самое страшное слово из трёх букв— лично я вам могу выписать успокоительные и посоветовать походить к терапевту. В лучшем случае вы страдаете паранойей и навязчивыми мыслями. В худшем…а впрочем, пока не будем об этом—она покачала головой и всунула мне в руки сложенную бумажку—приходите сюда, если вы увидите этого “Постороннего” собственными глазами! Сейчас конечно, нашла дурака—я сразу же отбросил этот совет, глубоко возмущённый подобным “приёмом”. Когда я вышел на улицу, то присмотрелся внимательнее. Жёлтый дом стоял в паре шагов от основного медицинского корпуса: полуразваленные кирпичные стены угрожающе давили на меня своими чёрными глазницами укреплённых прутьями окон. Не дать, не взять, тюрьма ГЕСТАПО, туда я точно не пойду, уж лучше встретиться с Посторонним. —С другой стороны, может я и правда просто схожу с ума?—эта мысль и прежде приходила мне в голову, но после похода в поликлинику она заиграла, если так можно выразиться, новыми красками. Быть может, спёртый воздух и пялящиеся на меня круглые сутки чёрно-белые фотографии неизвестных мне и давно умерших людей камень за камушком подточили мой разум? Может и так, но что с того. Надо бы испытать себя, взглянуть на своё заточение с другого ракурса, со свежего воздуха. Я заправил шнурки и направился к дому. Солнце не выглядывало из-за туч уже вторые сутки. Облака походили на гигантские мутные кляксы, заслоняющие тяжёлое свинцовое полотно. Крупные капли воды иногда срывались с небес и приземлялись на затылки и шеи прохожих. Словно небо протекало, как ржавая труба в моей ванной. Холодный ветер забирался в отверстия куртки, качал ободранные лысые деревья. В водостоках свистела заунывная песня. Я миновал арку подворотни, пройдя мимо нецензурной надписи на стене. Дальше вместо моего обычного маршрута влево и вдоль подъездов я двинул направо, во двор. Если быть точнее, на детскую площадку, заваленную осколками от бутылок и использованными шприцами. Нашёл одинокие качели на пригорке, сел на них и уставился в своё окно. Заскрипели железные цепи. Я жил на третьем этаже. Моё окно во двор находилось в спальне, отчего отсюда, с моей позиции я видел и её, и кусок коридора. Вроде бы и правда, квартира как квартира, только больно старомодная. Я перевёл взгляд на соседское окно—то же самое, и ничего инфернального. Я вновь осмотрел своё жильё, на этот раз эдаким “житейским “ взглядом: ну, тут надо белье постельное сменить, здесь форточку открыть, там обои переклеить, и будет совсем недурно, только бы деньги были. Я даже хлопнул себя по лицу ладонью, мол, чего ты, дурак, там боялся?! Но вдруг все краски в моих глазах резко помутнели, и мне захотелось раскачаться на качелях так, чтобы сорваться и удариться головой об асфальт, прекратив свои мучения. Там, наверху, в коридоре, в моей квартире из-за угла, за который я не мог заглянуть, показалось большое чёрное пятно с двумя белыми дырками вместо глаз. Спустя секунду мутный образ вырос, превращаясь в полноценную человеческую фигуру, в два прыжка преодолевшую расстояние до окна. Посторонний смотрел на меня своими белыми, неморгающими фонарями, его широкая улыбка, наполненная акульими зубами становилась всё шире, по мере того как искажалась ужасом моя собственная физиономия. Из глотки нечестивой твари вырывалось зловонное дыхание, оставлявшее липкий конденсат на стекле. По его чёрной коже стекала грязь, похожая на водянистые фекалии. Он покачал головой, вытянул руку и помахал мне своей мокрой и гнойной ладонью. Детские качели ритмично скрипели подо мной, словно отбой. Сзади меня хрустнула ветка, и когда я вновь повернулся к окну, Посторонний исчез, а моё положение из незавидного окончательно превратилось в кошмарное. Что делать? Можно было бежать назад в поликлинику, но от мыслей о шприцах, кушетках и ремнях, стискивающих тело, мне стало ещё дурнее. Никаких иллюзий я не питал, увиденное— прямой билет до сумасшедшего дома. Можно было позвонить матери, но ведь и эта дорога выведёт меня в дурку, ещё более изощрённым путём. Оставалось только держаться за мозг до последнего— всё это лишь в моей голове! Поначалу будет тяжело, но что мне ещё остаётся? Дрожа всем телом, я зашёл в подъезд, шепча: “всё нереально”, звякнул ключами, отпирая дверь в квартиру. —Дом, милый дом!— расхохотался я в ожидающей тишине. По моей щеке скатилась холодная слеза. Остаток дня я провёл, лёжа на кровати, ни к еде, ни к воде я так и не притронулся. Телевизор по-прежнему гудел, сбоя помехами: одна бессмысленная передача перетекала в другую, такую же. В моей голове смешались мысли и воспоминания. Иногда я вскакивал на ноги, думал кому-нибудь позвонить, но в моей жизни не было никого, кто бы меня сейчас выслушал. В итоге я просто закрывал глаза и слушал звуки: тик-тик— стрелки часов неумолимо двигались к ночи, и один Бог знает, что меня ждало. Икона Богоматери на подоконнике смотрела вдаль печально и одиноко…. Я кутался в одеяло, сжимаясь в позе эмбриона, но мелкий озноб всё равно бил моё тело, раздирая кожу—быть может, у меня поднялась температура. Я укрыл лицо до самых глаз и запер дверь в спальню на ключ. Но сквозь матовое стекло уже продиралось сияние потустороннего света. Я боялся вдохнуть, немой крик застыл в хилой груди. Посторонний больше не прятался, он шлёпал по полу вальяжно и медленно, будто знал что бежать мне некуда и звать некого. Его влажные когти скребли по стенам, а жуткий запах становился всё сильнее. Я испуганно зарылся под одеяло, вот бы в нём раз, и исчезнуть— но от запаха было не скрыться и там. Дерьмо, сырость, гной, разложение: так пах мой давний “сосед”—настоящий владелец этого дома. Дверь открылась так легко, будто её и не запирали. На миг Посторонний завис надо мной, нас разделяло лишь старое одеяло, я зажмурился и перестал дышать. Он сорвал последнюю преграду резким и диким рывком. Мне повезло, что в этот момент я уже умер от страха... Страшная трагедия потрясла жителей окраин столицы, на улице Ленина-Маркса ночью с четырнадцатого на пятнадцатое октября прогремел мощный взрыв, погубивший по меньшей мере десять человек. Спасатели продолжают розыскные работы, к извлечению людей из-под завалов присоединились волонтёры. Мы от лица нашего канала приносим глубочайшие соболезнования всем пострадавшим. По предварительным данным комиссии по расследованию происшествия, источником катастрофы стала утечка газа на третьем этаже. Ситуация требует дальнейших разбирательств.