Ртуть

Хронологическое течение времени в стенах поместья утратило свою линейность, свернувшись в вязкую, однородную субстанцию, где дни и ночи различались лишь степенью сгущения теней в углах лаборатории и колебаниями температуры тела хозяина дома. Период адаптации, который Хан Хёнчжун в своих мысленных отчетах классифицировал как «симбиотическое привыкание», перешел в новую, тревожную фазу, ознаменованную вторжением в его личное пространство не ради забора крови или научных дискуссий, а ради удовлетворения эстетического голода Ли Джуёна. В этот вечер кабинет алхимика, обычно наполненный запахом реактивов и скрипом пера, превратился в подобие театральной гримерной, где готовилась постановка одного актера, а зрителем выступал сам инициатор этого действа, расположившийся в кресле с грацией пресыщенного монарха. О Сынмин, исполняющий обязанности камердинера с той же пугающей бесстрастностью, с какой он, вероятно, мог бы ассистировать на вскрытии, занимался туалетом ученого, превращая процесс облачения в изощренную форму пытки шелком и бархатом. Его пальцы, затянутые в тонкую белую ткань перчаток, порхали над телом Хёнчжуна, манипулируя слоями одежды с хирургической точностью; каждое прикосновение было функциональным, лишенным намека на интимность, однако вызывало у Хана фантомное ощущение холода, просачивающегося сквозь поры глубоко в дерму. Привычная, грубая льняная рубашка, служившая ученому второй кожей и защитой от внешнего мира, была безжалостно изъята, уступив место тончайшему батисту, чья полупрозрачная текстура казалась Хёнчжуну уязвимой, почти порнографической в своей незащищенности. — Tighter, Seungmin, — лениво скомандовал Джуён, наблюдая за процессом сквозь полуопущенные ресницы, и в его голосе звучала вибрация, заставляющая нервные окончания алхимика реагировать непроизвольным спазмом. — I want to see the architecture of his ribs. Don't hide the specimen behind loose drapery. Камердинер повиновался с молчаливой исполнительностью автомата; он развернул Хёнчжуна спиной к зеркалу, и его руки легли на шнуровку корсета — предмета гардероба, который Хан считал архаичным инструментом асфиксии. Рывок шнуров выбил воздух из легких с резким, свистящим звуком, сжимая грудную клетку в жесткие тиски и принудительно уменьшая дыхательный объем до критического минимума, необходимого лишь для поддержания метаболических процессов. Ребра, стиснутые китовым усом, заныли тупой, ноющей болью, словно их пытались перестроить под новые, эстетически выверенные стандарты, а сердце, лишенное привычного пространства, забилось о грудину с панической частотой пойманной птицы. Хёнчжун попытался сделать вдох, чтобы возразить, привести аргументы о вреде гипоксии для мозговой деятельности, но Сынмин, словно предвидя сопротивление, затянул узел еще туже, фиксируя тело в неестественно прямой, напряженной позиции. Отражение в мутном, покрытом патиной стекле псише демонстрировало чужого человека: бледного, с запавшими глазами, чья худоба, подчеркнутая жестоким кроем одежды, выглядела болезненно изысканной. Хёнчжун анализировал этот образ с отстраненностью исследователя, наблюдающего за мутацией организма под воздействием внешних факторов; он видел, как батист облегает ключицы, превращая их в острые, хрупкие дуги, как темные брюки очерчивают линию бедер, лишая его привычной бесформенности ученого и превращая в декоративный объект интерьера. Это было насилие над личностью, замаскированное под роскошь, переупаковка живого человека в красивую обертку для услады взора хищника. — Perfection, — прошелестел Джуён, поднимаясь с кресла и приближаясь к своему творению с хищной плавностью. Он остановился за спиной Хёнчжуна, глядя на него через зеркало, и их взгляды встретились в амальгаме: темная, поглощающая бездна глаз вампира и холодная, аналитическая сталь взгляда алхимика. Ли положил руки на плечи Хана, и вес его ладоней, ощутимый даже через ткань, пригвоздил ученого к месту; пальцы вампира медленно скользнули вниз, очерчивая линию напряженного позвоночника, проверяя натяжение шнуровки, словно тестируя прочность переплета редкой книги. Близость существа, чья физиология нарушала законы термодинамики, вызывала у Хёнчжуна сложный коктейль реакций: инстинктивный страх добычи смешивался с болезненным любопытством исследователя, фиксирующего каждую деталь этого контакта. Он ощущал, как холод чужого тела проникает сквозь слои одежды, замедляя ток собственной крови, словно присутствие Джуёна обладало свойством понижать энтропию в локальном пространстве. — Вы выглядите как... фарфоровая кукла, которую забыли раскрасить, — заметил Од, подавая последний элемент туалета — тяжелый камзол из черного бархата, расшитый серебряной нитью. Его голос был ровным, лишенным эмоциональной окраски, констатирующим факт с объективностью патологоанатома, описывающего трупные пятна. Он накинул камзол на плечи Хёнчжуна, и тяжелая, плотная ткань легла на тело подобно рыцарскому доспеху или могильной плите, окончательно запечатывая трансформацию. Запах старой ткани, сухих трав и чего-то сладковатого, металлического, исходящий от одежды, ударил в ноздри, вызывая легкое головокружение. Джуён, довольный результатом, развернул Хана к себе лицом, взяв его за подбородок и заставляя поднять голову; его прикосновение было властным, фиксирующим угол наклона шеи для лучшего обзора. — Теперь ты соответствуешь интерьеру, — произнес он, и его взгляд скользнул по открытому горлу ученого, задерживаясь на пульсирующей жилке с откровенным, голодным интересом. — Моя библиотека открыта для тебя, доктор. Но помни, что самые ценные экземпляры в этом доме... ходят на двух ногах. Хёнчжун, стиснутый корсетом и раздавленный тяжестью чужого внимания, мог лишь молча выдерживать этот осмотр, понимая, что в этой экосистеме он занимает место где-то между редким экспонатом кунсткамеры и изысканным десертом, который берегут для особого случая. Статика момента была нарушена тихим, едва слышным скрипом половиц, когда Сынмин, завершив свою работу, отступил в тень, сливаясь с ней и оставляя их наедине в центре комнаты, пропитанной напряжением, плотным, как сгустившаяся кровь. Ночная тишина лаборатории, насыщенная ароматами сушеных трав и окислившегося металла, обладала плотностью тяжелого бархата, заглушая даже стук собственного сердца, которое в присутствии хозяина поместья неизменно сбивалось с привычного ритма, переходя на хаотичную, рваную пульсацию. Хан Хёнчжун, чьи движения были скованы жестким корсетом, затрудняющим глубокие вдохи, стоял перед массивным дубовым столом, раскладывая инструменты с педантичностью ювелира, готовящегося к огранке редкого алмаза; свет единственной масляной лампы выхватывал из полумрака хищный блеск серебряного ланцета, предназначенного для нарушения целостности кожных покровов существа, чья физиология отрицала саму концепцию уязвимости. Ли Джуён, расположившийся на краю стола с небрежной грацией хищника, полностью осознающего свое доминирование в пищевой цепи, наблюдал за этими приготовлениями, и его темный взгляд, в котором плясали отблески пламени, ощущался на коже ученого как физическое касание — холодное, изучающее, проникающее сквозь слои одежды прямо к оголенным нервам. Вампир медленно закатал рукав батистовой рубашки, обнажая предплечье, чья бледность в тусклом свете казалась неестественной, фарфоровой, и протянул руку алхимику, превращая медицинскую процедуру в акт странного, извращенного доверия. Хёнчжун приблизился, стараясь сохранить профессиональную отстраненность, однако воздух между ними сгустился, наэлектризованный близостью чужого тела, излучающего холод, подобный холоду глубокого склепа или зимней ночи. Его пальцы, удерживающие инструмент, коснулись ледяной кожи Джуёна, и этот контакт вызвал у Хана кратковременный сенсорный шок: твердость мышц под его руками напоминала мрамор статуи, но под этой каменной оболочкой текла иная жизнь — медленная, темная, могущественная. — You are trembling, Doctor, — прошелестел Джуён, и его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал у самого уха Хёнчжуна, заставляя тонкие волоски на шее встать дыбом. — Твои руки дрожат. Боишься пролить то, что так жаждешь изучить? Ученый проигнорировал провокацию, сосредоточившись на поиске вены, которая едва проступала под белой кожей синеватой сетью; он сделал быстрый, точный надрез, и на поверхности выступила густая, темная капля, напоминающая жидкий рубин или переспелую вишню. Вместо того чтобы позволить Хёнчжуну собрать образец в подготовленную пробирку, Джуён перехватил его запястье свободной рукой, и сила этого захвата была сокрушительной, мгновенно блокирующей любую возможность сопротивления. Он потянул алхимика на себя, заставляя того потерять равновесие и оказаться в опасной, интимной близости, вклинившись между разведенных колен вампира. Пробирка выскользнула из пальцев Хана, со звоном ударившись о пол и разлетевшись на осколки, но этот звук потонул в нарастающем гуле крови в ушах. — Ты смотришь на это через стекло микроскопа, пытаясь разложить магию на химические элементы, — произнес Ли, поднося окровавленное запястье к губам Хёнчжуна, почти касаясь ими его рта, дразня запахом железа и древней силы. — Taste it. Or are you afraid of addiction? Хёнчжун замер, парализованный смесью ужаса и темного, иррационального влечения, которое пробуждалось в нем вопреки голосу рассудка; его разум пытался анализировать состав жидкости — гемоглобин, плазма, неизвестные ферменты, — но тело реагировало на близость хищника предательской слабостью в коленях и жаром, разливающимся внизу живота. Джуён, уловив эту перемену, медленно слизнул кровь с собственной руки, не сводя глаз с лица ученого, и это действие было настолько откровенным, настолько пропитанным порочной чувственностью, что воздух в лаборатории, казалось, стал непригоден для дыхания. Вампир подался вперед, сокращая дистанцию до минимума, и его ледяное дыхание коснулось чувствительной кожи на шее Хана, там, где билась жилка, выдавая бешеный ритм сердца. — Твой пульс... — прошептал он, и его губы скользнули по линии челюсти алхимика, оставляя за собой дорожку холода, от которой по позвоночнику пробежала волна озноба. — Он бьется, как у пойманной птицы, бьющейся о прутья клетки. — Это... реакция вегетативной нервной системы на стресс, — выдавил из себя Хёнчжун, пытаясь цепляться за терминологию как за спасательный круг в штормовом море ощущений, но его голос сорвался на хрип. Джуён тихо рассмеялся, и вибрация этого смеха передалась телу ученого; он положил ладонь на затылок Хана, пальцами зарываясь в волосы и вынуждая запрокинуть голову, открывая горло для доступа. — Стресс? — переспросил он, и в следующее мгновение его язык, влажный и прохладный, коснулся пульсирующей точки на шее, пробуя вкус соленой кожи и страха. Ощущение было шокирующим, контраст температур — обжигающим; Хёнчжун судорожно вздохнул, его пальцы невольно сжались на бархате камзола Джуёна, ища опору, пока мир вокруг сужался до одной точки соприкосновения. Вампир не кусал, он дегустировал, медленно, с садистской нежностью исследуя архитектуру чужой шеи, прослеживая языком путь артерии, словно намечая карту будущего пиршества. Зубы Джуёна слегка прихватили тонкую кожу, не прорывая ее, но давая почувствовать остроту клыков, намекая на ту грань, за которой удовольствие переходит в боль, а жизнь — в смерть. — Deliciously fragile, — выдохнул он в самую кожу, и его рука скользнула с затылка вниз, по спине, очерчивая линию позвоночника сквозь ткань рубашки, заставляя тело Хёнчжуна выгнуться навстречу этому прикосновению вопреки инстинкту самосохранения. — Ты ищешь формулу бессмертия в пробирках, доктор, но она течет здесь, под твоими пальцами, а ты даже не смеешь ее взять. Разум алхимика, обычно холодный и стерильный, сейчас тонул в вязкой, темной патоке ощущений; он пытался сформулировать мысль о необходимости прекратить эксперимент, но вместо этого его тело предательски подалось вперед, ища большего контакта с ледяной, смертоносной сущностью, которая держала его в своих объятиях. В лаборатории, среди колб и реторт, созданных для поиска истины, происходила иная, древняя алхимия — трансмутация страха в желание, превращение жертвы в соучастника. Влажное, требовательное прикосновение к губам стало катализатором, запустившим цепную реакцию распада волевых центров алхимика, и остатки его рационального мышления, еще пытавшиеся выстроить логическую защиту, были сметены приливной волной темного, первобытного голода. Ли Джуён не спрашивал разрешения на вторжение; он захватил рот Хёнчжуна с той же хозяйской уверенностью, с какой ранее вскрыл его вену, и язык вампира, холодный и гибкий, проник внутрь, исследуя чувствительную слизистую с дотошностью, граничащей с насилием. Вкус чужой слюны, в котором металлические нотки крови смешивались с ледяной свежестью мяты и чего-то древнего, землистого, ударил по вкусовым рецепторам, вызывая головокружение, сравнимое с действием сильного нейротоксина; Хёнчжун издал сдавленный, гортанный звук, который был поглощен жадным ртом партнера, и его руки, лишенные опоры, судорожно вцепились в лацканы камзола Джуёна, сминая дорогую ткань в кулаках. Тяжесть чужого тела прижала ученого к кромке дубового стола, и твердая древесина врезалась в поясницу, создавая болезненный, но необходимый контраст с мягкостью губ и податливостью плоти; этот дискомфорт лишь обострил восприятие, заставляя каждое нервное окончание вибрировать в унисон с низким, утробным рычанием, зарождающимся в груди вампира. Джуён углубил поцелуй, меняя угол наклона головы, и его зубы с легким, дразнящим нажимом прошлись по нижней губе Хана, вызывая вспышку острой, сладкой боли, которая мгновенно трансформировалась в тягучую волну возбуждения, устремившуюся вниз, к паху, где уже концентрировалась тяжелая, пульсирующая жара. — Open it for me, — выдохнул Ли в самый рот пленника, чередуя влажные, широкие мазки языка с короткими, властными укусами. — Позволь мне попробовать твой голос на вкус, доктор. Хёнчжун, чьи легкие горели от гипоксии, усугубленной жестким корсетом, послушно разомкнул челюсти шире, капитулируя перед этой перегрузкой; он ощущал себя лабораторным образцом, помещенным в центрифугу, где верх и низ поменялись местами, а единственной константой остался этот разрушительный, всепоглощающий контакт. Руки вампира, до этого удерживавшие его лицо, скользнули вниз, очерчивая линию шеи, плеч, и спустились к талии, где холодные пальцы с пугающей легкостью нашли уязвимое место в шнуровке; Джуён сжал бока алхимика, и его прикосновение сквозь слои ткани ощущалось как ожог сухим льдом, заставляя мышцы живота непроизвольно сокращаться в спазме ожидания. Трение их тел друг о друга, усиленное грубой фактурой бархата и тонкостью батиста, рождало статическое электричество, пробивающее кожу тысячами микроскопических разрядов; каждое движение бедер Джуёна, прижимающего Хана к столу, отзывалось в теле человека глухим, ноющим эхом желания, требующего немедленной разрядки. — Ты горишь, — констатировал вампир, на мгновение разрывая поцелуй, чтобы взглянуть в затуманенные, расширенные зрачки своей жертвы; его губы были влажными, припухшими, а в голосе звучало мрачное торжество. — Твоя терморегуляция нарушена. Кровь приливает к периферии, расширяя сосуды... Ты чувствуешь, как она кипит? Так ведь вы это называете? Он не ждал ответа; его ладонь, широкая и требовательная, скользнула ниже, накрывая пах Хёнчжуна поверх плотной ткани брюк, и это грубое, собственническое касание выбило из груди ученого рваный, сиплый стон. Джуён не проявлял деликатности; он сжал плоть с расчетливой силой, массируя возбужденный орган сквозь сукно, и каждое его движение было выверенным стимулом, посылающим электрические импульсы прямо в базальные ганглии мозга, отключая последние предохранители стыда. Хан откинул голову назад, ударяясь затылком о пустоту, и его пальцы, разжав хватку на одежде вампира, теперь слепо шарили по полированной поверхности стола, сбивая инструменты, звон падающего металла смешивался с влажными звуками поцелуев, возобновившихся с новой, яростной интенсивностью. — Good boy, — прошептал Джуён, переходя на русский, и его свободная рука рывком дернула Хёнчжуна за бедро, заставляя развести ноги шире, вклиниваясь между ними своим бедром, обеспечивая максимальную площадь соприкосновения. — Твоя анатомия так предсказуема, и все же... наблюдать за реакцией твоих тканей — это... изысканно. Вампир прижался пахом к паху ученого, начиная медленные, ритмичные движения, имитирующие фрикции, и трение жесткой ткани стало пыткой, балансирующей на грани невыносимого удовольствия. Хёнчжун задыхался, хватая ртом спертый, горячий воздух; его сознание сузилось до точки давления внизу живота и влажного жара чужого рта, терзающего его шею; он чувствовал, как слюна Джуёна холодит кожу, а зубы оставляют горящие метки, которые завтра расцветут на бледном эпидермисе багровыми цветами гематом. Это было падение в бездну, где не существовало науки и логики, лишь голая, пульсирующая физиология двух тел, сплетенных в клубок противоречий, боли и экстаза. Тесное пространство стола, загроможденное хрупким стеклом реторт и холодным блеском скальпелей, внезапно превратилось в капкан, где концентрация животного электричества достигла критической массы, угрожая расплавить саму реальность. Ли Джуён разорвал контакт с резкостью, от которой зазвенела тишина; этот жест ощутился Хёнчжуном как внезапная разгерметизация кабины на большой высоте — воздух мгновенно покинул легкие, а холод, сковавший влажную от испарины кожу бедер, пронзил тело острее любого хирургического лезвия. Вампир отступил на шаг, и глухой звук удара его каблуков о паркет прозвучал финальным приговором остаткам человеческого достоинства алхимика; хозяин дома не стал тратить слова на уговоры или угрозы, лишь указал рукой на пол у своих ног — жест, лишенный театральности, но наполненный давящей, гравитационной уверенностью существа, призывающего к ноге провинившуюся гончую. ​— On your knees, — его голос упал до инфразвуковых частот, резонирующих в грудной клетке Хёнчжуна, минуя сознание и ударяя прямо в лимбическую систему, отвечающую за страх и подчинение. — Твое место там, где ты сможешь быть полезным. ​Хёнчжун, чье тело казалось налитым свинцом и чужой волей, медленно стек с края столешницы; колени встретились с жестким, колючим ворсом ковра, и эта унизительная перемена высоты — когда он вынужден был смотреть снизу вверх на того, кого самонадеянно собирался изучать, — парадоксальным образом принесла ясность, избавляя от мучительной необходимости принимать решения. Пальцами, потерявшими чувствительность, словно после долгого пребывания в ледяной воде, он потянулся к сложной шнуровке на брюках Джуёна, путаясь в плотной ткани, слыша над собой тяжелое, размеренное дыхание существа, которое уже мысленно присвоило его, превратив в функциональный придаток своего удовольствия. Когда последняя преграда из сукна была устранена, обнажая бледную, пронизанную темной, пульсирующей венозной сеткой плоть, Хёнчжун ощутил болезненный спазм в горле — физиологическое предчувствие грядущего вторжения. Орган вампира в тусклом свете лампы выглядел изваянием из мертвого мрамора, но исходящий от него жар противоречил визуальному образу, создавая когнитивный диссонанс. ​Джуён не проявил терпения, свойственного долгоживущим; его ладонь легла на макушку ученого тяжелой плитой, пальцы жестко, до побеления костяшек вплелись в волосы, натягивая кожу головы, и он направил лицо Хана вперед, навстречу своей потребности. Первое проникновение стало грубым нарушением анатомических границ — ротовая полость алхимика, эволюционно не рассчитанная на инородные объекты такой плотности и объема, была заполнена до отказа, вытесняя остатки кислорода и прижимая язык к нижнему нёбу. Вкус Джуёна — сложный химический коктейль из окислившегося железа, старой книжной пыли и чего-то едко-щелочного, напоминающего яд кураре, — ударил по рецепторам с силой электрического разряда, вызывая обильное, неконтролируемое слюноотделение. Хёнчжун попытался сделать спасительный вдох носом, но густой запах возбужденного хищника забил дыхательные пути, погружая его сознание в вязкую, душную темноту сенсорной депривации. ​Вампир двигался с механической, безжалостной ритмичностью поршня, проталкиваясь глубже, минуя корень языка и вторгаясь в глотку, игнорируя судорожное сопротивление мягких тканей. — Take it deep, — прорычал он, усиливая давление на затылок, заставляя Хана принять его целиком, до основания, ломая естественные защитные барьеры организма. — Open your throat. Let me feel the walls closing around me. ​Рвотный позыв, древний рефлекс отторжения, судорогой сжал мышцы пищевода, но Джуён лишь использовал этот спазм для усиления трения, превращая агонию ученого в источник собственного наслаждения. Глаза Хёнчжуна застлала мутная, горячая влага; слезные железы, реагируя на асфиксию, начали вырабатывать жидкость, и первые слезы, липкие и соленые, скатились по вискам, смешиваясь со слюной, стекающей по подбородку на дорогой, расшитый серебром бархат чужого камзола. Звуковой фон комнаты сузился до влажных, хлюпающих звуков, сдавленных, скулящих хрипов ученого и тяжелого, прерывистого дыхания вампира; эта какофония стала гимном полного распада личности, сведения сложного человеческого существа с его амбициями и знаниями до примитивной, биологической функции сосуда. ​Хан чувствовал, как твердый, горячий член Джуёна упирается в заднюю стенку гортани, как каждое поступательное движение растягивает его изнутри, причиняя тупую, распирающую боль, граничащую с экстазом саморазрушения, и его собственные руки, судорожно сжимающие бедра партнера, были единственным якорем, удерживающим его от падения в черную яму беспамятства. Сознание Хёнчжуна сжалось в пульсирующую точку в горле; он давился, легкие горели от гипоксии, из носа текла прозрачная слизь, смешиваясь со слезами, превращая его лицо в мокрую, жалкую маску страдания. ​Джуён, ощущая, как горло алхимика сжимает его в горячий, влажный капкан, ускорил темп, теряя остатки векового контроля; его пальцы до боли сжали волосы Хана, оттягивая голову назад до опасного хруста в шейных позвонках, выпрямляя пищевод для финального акта. — Смотри на меня, — приказ на русском прозвучал хрипло, почти неузнаваемо, вибрируя угрозой и обещанием. Хёнчжун с трудом поднял затуманенный, расфокусированный взгляд, в котором плескался животный ужас пополам с болезненной, мазохистской покорностью, и увидел искаженное лицо своего мучителя — маску чистого порока — за долю секунды до того, как сознание схлопнулось в черную дыру. ​Джуён сделал последний, глубокий толчок, удерживая Хана в этой позе с неумолимостью тисков, и горячая, густая субстанция толчками выплеснулась в горло ученого, обжигая слизистую подобно расплавленному свинцу, переливаясь через край губ, которые физически не могли сомкнуться. Вкус семени был горьким, как концентрированный хинин или полынь; Хёнчжун судорожно глотал, повинуясь инстинкту выживания и жестокой руке, не позволяющей отстраниться, пока последний спазм удовольствия не покинул тело вампира. Только тогда давление на затылок исчезло, оставляя фантомное ощущение тяжести. ​Хан безвольно отвалился назад, ударившись лопатками о резную ножку стола; его грудная клетка ходила ходуном, пытаясь втянуть воздух, который казался теперь слишком разреженным, непригодным для жизни. Он судорожно кашлял, пытаясь очистить дыхательные пути, и по его подбородку, впалым щекам и слипшимся ресницам медленно стекала белесая, вязкая жидкость, склеивая пряди волос, засыхая на коже стягивающей, блестящей коркой — видимая печать его окончательного падения, клеймо принадлежности, поставленное самым грязным и интимным способом. ​Он сидел на полу, прислонившись к дереву, с широко распахнутыми, остекленевшими глазами, не в силах сфокусировать взгляд на окружающих предметах; его разум, перегоревший от сенсорной перегрузки, отключился, оставив лишь вакуум, в котором гулко, набатом отдавался стук собственной крови в висках. Джуён, восстанавливая дыхание, с ленивой, аристократической небрежностью привел одежду в порядок, скрывая следы своей несдержанности, и сверху вниз, с высоты своего положения, посмотрел на алхимика, чье лицо было испачкано плодами его страсти. В звенящей тишине лаборатории, нарушаемой лишь сиплым, влажным дыханием Хёнчжуна, вампир медленно протянул руку и большим пальцем грубо, по-хозяйски размазал каплю семени по бледной щеке ученого, втирая ее в кожу как драгоценный бальзам. — A beautiful mess, — тихо произнес он, и в его голосе звучала странная, пугающая нежность собственника, любующегося сломанной, но драгоценной вещью. — Теперь ты действительно часть этого дома.