emergency in_trance

Весь госпиталь Samsung сейчас — живой организм, продолжающий работать на чистом адреналине.  Залитый кофеином инстинкт выживания.  — Тэсан F, — гордо заявляет Джехен, заходя в почти пустую ординаторскую. Так, как будто это сомнительное достижение — его личная победа.  — Тэсан пытался отжать у ребенка твикс на первом этаже пять минут назад, — скучающим голосом констатирует единственный находящийся в небольшой комнате Риу. Он уводит глаза в сторону, но умудряется при этом не отрывать ручку от больничной карты, которую заполняет. Запястье дергается немного в сторону от неожиданного вторжения, но он вздыхает и продолжает писать:  “пациенту был назначен амитриптилин и бетагистин” И почему именно его ушам достается этот великий, победный и совершенно дебильный вывод?  — Что? — недоуменно переспрашивает Джехен, мгновенно теряя весь свой запал. Он замирает в нелепой позе, не успев доделать шаг. Все его тело выглядит пластилиновым и сплетающимся с воздухом необычным и несуразным способом. Наверное, такая пластичность нормальна для всех хирургов: будто вместе с мелкой моторикой их заставляют развивать навыки и впитывать мудрости древних йогов. — Он пытался отобрать что-то у ребенка?  Риу прикрывает уставшие веки под толстыми линзами очков.  — Ну ладно, это был не ребенок, а Унхак, но сути это не меняет.  — Тэсан отжал у Унхака шоколадку? В жизни не поверю, — немного порассуждав про себя, Джехен задумчиво качает головой. — Что угодно, но только не еду.  Риу хмыкает в свой индивидуалистской саркастичной манере. Когда он устаёт, становится живым исключением, доказывающим то правило, что у азиатов плохо с иронией.   — Я разве сказал, что у него получилось?  Джехен нетерпеливо цокает языком. На его подвижном лице всегда написано еще больше слов, чем он произносит вслух.  И дело тут вообще не в том, что вслух он говорит мало.  — Ладно, — знает же, что спорить с другом сейчас себе дороже. — И где он? — Плачет в углу.  Риу, на кармашке халата которого прикреплен бейдж с дурацким фото анфас и надписью “Ли Санхёк. Неврология”, даже не переспрашивает, кого из них двоих Джехен имеет в виду, только кивает неопределенно в сторону двери, скорее показывая этим настойчивую просьбу “хватит мне мешать”, чем указывая направление.  Джехен сначала хмурится, думает о чем-то, сощурившись, но потом своей активной жестикуляцией очень ясно выражает “пожалуйста, оставайся вот тут, на этом месте, вот прям на этом самом” и дополняет вербально, чтобы надавить на совесть всех сразу органов чувств:  — Ты только никуда не уходи, ладно? Я хотел вам сказать кое-что. Я сейчас. А потом разворачивается на одной пятке и быстрым неуклюжим шагом выходит из ординаторской. В коридор, где друг за другом в ряд выстраиваются белоснежные двери больничных палат.  Они как в бесконечной фрактальной прогрессии простираются до самого видимого горизонта, создавая эффект бескрайней симуляции и заставляя чувствовать себя безвольными NPC посреди давно раскрытой и уже пройденной карты.  Ну, Джехен не до конца понимает, что такое эта бесконечная фрактальная прогрессия, но Лихан именно так это и называет. Хотя Тэсан вот говорит, что ему ближе метафора из Майнкрафта. На этот счет Джехен тоже не совсем в курсе...  Кстати, Лихан.  Проходя мимо одной из пустых открытых палат, Джехен со словами “Привет, дело есть” вытаскивает пытающегося поменять наволочку в опустевшей палате друга и тащит его за собой на продолжение прохождения игры “собери покемонов”, актуальной во всем мире уже только для него одного. Выбеленные, неубранные и непривычно нерасчесанные волосы Лихана бьются о его вытянутое и угловатое лицо.  На улице за большими окнами первый снег освещает дороги лучше фонарных столбов и пар виден каждый раз, если забыться и неосмотрительно выдохнуть воздух ртом. Окутавший Сеул холод передается даже в оснащенное теплыми полами здание, поэтому Джехен по пути сильнее кутается в свой больничный халат, будто тот способен спасти его от промерзания.  В коридоре пахнет антисептиком, гудят стерильно-белого цвета продолговатые лампы, медсестры в форме и пациенты в больничных пижамах движутся мимо по воздуху словно сквозь мутную воду. Энергетик из автомата для всех здесь сейчас сродни святой воде, и даже странно слышать запах медицинского спирта ярче, чем таурина.  — Я вообще-то, — Лихан, на лицевой стороне двустороннего бейджа которого сегодня написано “Ким Донхён. Медбрат”, оборачивается назад, — работать пытался.  Одновременно с этими словами он покорно идет, куда ведут, потому что все еще не успел до конца обработать поступившую в мозг информацию и определить своё к ней отношение.  Но Джехен отмахивается от претензии:  — Незаправленная кровать это не умирающий пациент и не твои букашки из лаборатории. Подождет, это всего на три минуты. Тэсана не видел?  Он ведь всего лишь оторвал Лихана от подработки, а не вытащил из его шизоидной экспериментальной студии, так что тот точно ему простит.  Лихан тут же из удивленного (кончики его губ слегка дернулись наверх, так что вполне можно сказать “ахуевшего”) выражения тут же трансформируется в лик преисполнившегося старца, которому “давно всё уже понятно” и указывает на палату, вход в которую находится впереди и чуть слева по курсу в идеально прямом симуляционном коридоре.  Мимо на звенящих от напряжения колесиках пролетает каталка, которую дежурные хирурги бегом сопровождают в операционную. Джехен провожает эту процессию обеспокоенным взглядом. Со временем крики про замедленный пульс становятся фоновым шумом, но он все еще не может привыкнуть к этому до стадии полного игнорирования.   Так как нужная дверь оказывается приоткрытой, они оба просовывают туда свои любопытные носы. Лихан недоверчиво косится на пальцы Джехена, все еще сжимающие его рукав.  Иногда ему кажется, что Джехен – это такой отдельный вид инопланетянина, который остается на Земле только благодаря тому, что постоянно за кого-то держится.  Им открывается вид на белоснежную одиночную палату, в которой возле окна стоит Тэсан в длинном светло-голубом халате и внимательными глазами бегает по справкам с результатами анализов. Синяки под его глазами по-модному оттеняют выебистый цвет халата, и, если присмотреться внимательнее, выглядит он так, как будто бы и сам уже стал частью с остервенением набросившийся на Сеул эпидемии. Шум аппаратов у койки настраивается на ту же волну, что сбивчивые мысли Джехена и не даёт нормально соображать.  Мысль остается только на уровне зарождения: интуитивной эмоцией и ощущением под гул сердцебиения. «Это красиво» — Доктор, а со мной точно всё будет хорошо на операции? — спрашивает пожилой мужчина, лежащий на сбитой простыне больничной койки, охрипшим голосом. Тэсан кидает на него фирменный взгляд поверх своих бумажек и синяков.  — По теории вероятности, 50/50. Либо выживете либо нет, в основном зависит от удачи.  Изгибая бровь, Лихан поднимает голову на сконфуженного Джехена, который вдруг сильнее сжимает его рукав. Джехен же в ответ смотрит на него виновато, так, как будто бы это он тестирует теорию вероятности на пациентах.  Эмпатия — отвратительная вещь, если тебе нужно не сопереживать ближнему своему, а провалиться от стыда за него, потому что он сам опять это сделать почему-то не счел таким уж нужным.  Джехен успевает только пожать плечами, как оба вздрагивают от резко раздавшегося сзади голоса:  — Эй, замрите! Камера. Щелчок затвора.  Они даже понять ничего не успевают, когда Сонхо, подкравшийся к ним, уже вытаскивает снимок из полароидного фотоаппарата и кладет его в карман отличающегося от них, не накинутого небрежно, а аккуратно застегнутого на все пуговицы светло-зеленого халата.  — Вид сзади хорош, да? — тут же находится Джехен и подмигивает подошедшему самопровозглашенному фотографу. Они отвлекаются от открытой двери в палату, переставая следить за происходящим внутри.  Но странный подкат Сонхо игнорирует.  — Мне пришло сообщение, что вам что-то надо. Я не буду снова прятать вас от главврача в своей аптеке, имейте в виду.  — Это вообще не об этом, — отмахивается Джехен, — сейчас только Тэсан закончит морально уничтожать пациента и мы… — А я как раз, — Тэсан действительно выходит из палаты в этот самый момент, улыбаясь при этом так, будто занес случайно услышанную реплику Джехена в разряд неебических комплиментов. А потом удивленно рассматривает их всех троих по очереди. — Что вы тут все делаете? Вроде обычный случай перелома лучевой кости, я вполне способен с ним справиться, что за консилиум?  У него на бейджике, прикрепленном к карману, из которого торчит треугольником сложенный платок, написано “Хан Донмин. Травматология”. И он смотрит на них сверху вниз, потому что и без ботинок на массивной платформе выше всех, а уж с ними-то и подавно. У него смольные волосы, впалые скулы и никуда не девшиеся за пять минут синяки под черными глазами. Пальцы так сильно сжимают больничную карту, как будто Тэсан тоже остается в этом мире, только держась за какой-нибудь список.  Красиво.  За ним из палаты выглядывает любопытный пожилой мужчина.  — Доктор. Это собрание насчет меня?  Тэсан искривляет одну бровь домиком, при том, что вторая остается в абсолютном спокойствии:  — Ну вот, вы встали с постели, хотя я говорил этого не делать. Теперь шансы где-то 40/60, — резюмирует он, поджав губы.  Джехен подносит ладонь ко лбу, чтобы не видеть испуганное выражение лица пациента. Но с удивлением расширяет глаза, когда уже довольно бодрый и благодарный за шутки дедушка подмигивает своему врачу и уходит обратно в палату.  Если бы Тэсан умел разговаривать на человеческом, он бы сказал “с вами все будет хорошо”, но изобретать свой язык иногда интереснее.  Джехен все равно с детства мечтал стать переводчиком, а не врачом. Но с тех пор как узнал, что слово Gift означает на английском “подарок”, а на немецком “яд”, бросил эту провальную затею. Язык Тэсана странным образом для него одновременно далёкий, но и до костей понимаемый.  Чем, в конце концов, не стратегия: напугать пациента настолько, чтобы реальность показалась ему не такой уж и жуткой. Джехен останавливает внимательный взгляд на красивом лице, на котором все еще тенью мерцает улыбка. Ему кажется, что он видит даже след на лбу от того, как Тэсан вечно трет ладонью межбровку, когда задумывается на пару секунд над очередным срочным решением. Смотрит на него, смотрит, пока Лихан аккуратно не отдергивает его за плечо, заставляя очнуться. — Да, я хотел вам всем сказать кое-что, — оживает Джехен, и делает шаг в сторону ординаторской, чтобы пойти впереди, время от времени оборачиваясь и проверяя, как бы Лихан не свернул от них в первый же открытый дверной проем.  Вся их компания шагает мимо сестринского поста в сторону выхода на пожарную лестницу: туда, где начинаются комнаты отдыха и другие помещения для персонала. Сонхо с полароидом и ключом от местной аптеки, Тэсан с совершенно не нужным в его работе стетоскопом на шее (с ним халат выглядит более стильно для селфи) и Лихан, летающий в своих перепончатокрылых фантазиях, послушно следуют за Джехеном, который успевает вообразить себя той самой Элли по пути в Изумрудный город.  Во всяком случае, Риу, как настоящий волшебник, сейчас точно расскажет, кому из них чего не хватает.  Тэсану вот сердца, потому что..  — Надеюсь, ты позвал нас сказать, что у тебя день рождения, и ты купил нам халявной пиццы, — зевает Тэсан, даже не прикрывая рта, когда они наконец добираются до ординаторской. На десятой двенадцатичасовой смене подряд уже совсем не до джентльменских манер. Он плюхается на единственный диван, закидывая одну длинную ногу на другую.   — День рождения у меня четвертого декабря, и ты поздравлял меня буквально несколько дней назад, кстати. Короче, — убеждаясь, что Риу, закопанный в стопку больничных карт, за это время и с места не сдвинулся, Джехен жестами рассаживает остальных на неприветливые потрепанные кресла и вдыхает полной грудью, занимая место оратора перед зрителями. Ему только деревянной кафедры не хватает. Он резко взмахивает руками. — Ребята! Я не мог и подумать, что так быстро найду здесь близких людей. Я очень рад, что случилась эпидемия, — на этих словах Сонхо смотрит на него настолько ярко-удивленно, что Джехен откашливается. — Не в этом смысле! Я рад, что в Сеуле не хватает медицинских работников, потому что никто больше в этом участвовать не соглашается… В общем, — он снова взмахивает руками с невротичной улыбкой, какая обычно предшествует нервному срыву, — я благодарен стечению обстоятельств за то, что мы с вами работаем теперь все в этом ад… прекрасном месте, и что мы так быстро стали настоящей семьей. Мы такая классная команда, ведь правда? Все такие разные, но вместе мы можем всё!  Сонхо недоверчиво прищуривается и склоняет голову к плечу:  — Ты собрал нас, чтобы признаться в любви через чат GPT?  Джехен, ко всеобщему удивлению, совершенно искренне кивает:  — Почти. Но, в смысле, это я сам и от всего сердца! Я просто подумал: сейчас мы так много работаем. И мы все не из Сеула, даже не увидим свои семьи на Рождество. А что если мы устроим тайного Санту? Нууу, — Джехен чуть не подпрыгивает на месте, словно маленький восторженный ребенок. —  Ну неужели вам не хочется хоть какого-нибудь праздника?  Сейчас всем вокруг не до этого, в холле больницы даже ёлку с двумя облезлыми шариками еще не поставили.  — Да уж, зашибись тут праздник, — ворчит Риу, показавший нос из стопки бумажек, — у меня вот еще на двадцать смен вперед сегодня праздника привалило.  — Скукота, — зевает Тэсан, отворачиваясь.  Джехен ловит в его взгляде странные нотки: те, которые заметил еще с самого утра и которые заставили его остановить на чужом лице внимательный сканирующий взгляд. Несмотря на расстояние, он пытается заглянуть в глаза, которые Тэсан тут же отводит:   — На что ты злишься?  — Злюсь? Я? — Тэсан закрывает губы и придает своему лицу самое нейтральное выражение, — пфф. Но может хотя бы без этого детского сада? Не тайный Санта, а можем там, поспорим на что-нибудь…   — Вы с Джехеном на прошлой неделе уже поспорили, кто быстрее стабилизирует мутации учебного штамма вируса на бактериофаге в лаборатории Лихана, — Сонхо еще месяц будет использовать каждую возможность, чтобы припомнить им это фиаско. — А он, между прочим, воспитывал его как своего тамагочи.  — Было круто! — отвечают они почти хором. И уже оттаявший Тэсан продолжает гнуть свою линию, — ну правда, может придумаем что-то поинтереснее?  — Круто им было, — шепчет Лихан почти про себя, но этого никто не замечает. Джехен задумывается на секунду и вдруг стукает ладонью по столу, заставляя Риу недовольно вздрогнуть. На одной из больничных карт остается очень длинный кончик от буквы “ㄹ”.  — Идея! Давайте тогда сыграем в игру. Проигравший подарит подарок победителю. Ну как вам? И азарт, и унижение, как Тэсану нравится, и подарки, как Унхаку. Его же тоже позовем? Удивительная все-таки в Джехене есть способность: мириться с любой ебанцой ближнего своего. Подстраиваться под ебанцу. Сливаться с ней. Становиться ей..  — Замрите.  Уже знакомый всем заставляющий их тут же застыть голос Сонхо. Камера. Тихий щелчок. Лихан моргает несколько раз, словно его ослепила профессиональная фотовспышка: — Зачем ты всё фотографируешь?  Но отвечает ему не Сонхо, занятый теперь проявкой своего нового снимка, а сидящий рядом Тэсан: — Помнишь, кого играл в Клинике Брендан Фрейзер?  — А? — Ну, в сериале. Он там фотографировал все подряд, потому что ему очень нравилась жизнь в своей переменчивости, а Сонхо все фотографирует, потому что хотя бы на фотографиях мы можем блять замереть.  Смеются почему-то все кроме Сонхо и Лихана.  Довольный же своей шуткой Тэсан очень открыто и очень искренне улыбается: так, как можно поймать, только когда он по-настоящему расслабляется. А Джехен снова смотрит на него, смотрит и уже думает в своей голове, что, ну, буковку Т, ее ведь можно отломать с одной стороны и приделать эту черточку снизу и получится F, ну не так ведь и сложно. Не может же ему взять и захотеться просто так, без причины, обнять топорного, колючего и совсем ничего не понимающего в людях Тэсана за одну только улыбку.  — Давайте сделаем викторину, как в том канале на ютубе, ну, где есть категории и вопросы по степени сложности, и будем давать баллы за ответы, — вдруг подает голос Риу, все еще упрямо не отрываясь от своих карт. Он продолжает писать назначения, даже когда говорит, — давно хотел в такое поиграть. Как раз будет победитель и лузер.  Джехен, довольный этой (любой) идеей, обеспечивающей им совместное времяпрепровождение, расширяет глаза:  — По рукам! — И ногам. Внезапный стальной голос главврача заставляет их всех (кроме Лихана) вздрогнуть. Тэсан моментально подскакивает на ноги, и только голову не прячет как страус, просто потому что пять курсов меда заставили его кое-что запомнить о человеческой анатомии. Например, что пол – не песок, и будет больно.  — И что у вас тут за собрание?  Сразу после нескольких стуков острых шпилек по кафелю в помещение заходит женщина лет пятидисяти, выглядящая не более чем на сорок. Неизменный темно-красный тинт на ее губах отлично подчеркивает артикуляцию и смысл сообщений, который она хочет, чтобы доходил до всех сотрудников её учреждения. Блестящие волосы собраны в идеально зализанную “шишечку”: такую, какая бывает только у танцовщиц на соревнованиях.   — У нас у всех минимум по седьмой смене подряд, — прохныкивает Риу в свое оправдание.  — Это тридцать пять смен в сумме, — Тэсан поднимает палец вверх, но тут же прячет его, готовый сам себе откусить за то, что опять не предусмотрительно открыл рот.  — Тэсан-ши, я невероятно рада, что к последнему курсу меда вы смогли умножить семь на пять, — прямая осанка доктора Ким говорит о ней больше даже чем строгий тон слов, — а теперь за работу.  — Да, мэм.  Когда она уходит, даже непонятно, кто из оставшихся более устало вздыхает.  В конце ноября в Сеуле было зарегистрировано рекордное количество случаев заражения новым штаммом опасного гриппа. Медицинских сотрудников, палат и коек катастрофически не хватало, поэтому министерство здравоохранения приняло решение подключить к полноценной работе и ординаторов-старшекурсников. Пусть даже с другими специализациями, они были вызваны для того, чтобы разгрузить больницы и помочь снизить нагрузку на опытных врачей.  В мед институте и так не оставалось времени на жизнь, а теперь добавилась еще и незапланированная преддипломная практика с утра до ночи в стенах одного из самых больших госпиталей Сеула. Нехарактерный смешок Лихана вдруг раздается в повисшей тишине.  — Ты так боишься женщин? — спрашивает он у Тэсана, и по одним его глазам уже можно считать наслаждение той картиной, что Тэсан единственный подорвался с места и застыл как статуя при появлении главврача. Но на него Тэсан не смотрит.  Он продолжает растерянно и уязвимо смотреть на Джехена. И так и отвечает, глядя ему глаза и сбиваясь со своей ровной речи:  — Да нет вообще-то… я очень люблю женщин… обожаю просто, они лучшие… я с ними прям… вау… понятно?  Как будто адресовано это совсем не хихикающему Лихану.  — Понятно, — кивает удивленно Джехен. И тоже растерянно улыбается.   *** Поезд следует до станции Bojeong.  У Тэсана колюще-режущее настроение. Такое точно могло бы стать орудием убийства, выявленным после тщательной экспертизы, проведенной опытным судмедэкспертом.  И улыбка нервно-неровная. Такая, на которую бы Риу устало-понимающе вздохнул и даже не стал бы ничего спрашивать.  Сердцебиение чуть быстрее обычного. Такое Лихан точно бы принял уже за тахикардию.  Оскольчатый перелом со смещением мыслей.  И много еще чего, что помогает ему запомнить те медицинские термины, что он проспал за пять курсов на медицинском.  Не знал же он, что Сеул охватит дурацкая эпидемия и придется взрослеть раньше времени.  Ощущение: открытая рана без наложенных швов.    Полупустой поезд на станции, которую чаще зовешь просто “дом” проносится мимо под играющую в наушниках музыку и развевает не прижатые тяжелыми наушниками волосы.  Метро пахнет тормозной пылью, бетоном, кофе на вынос и удушающей смесью одеколонов, плохо задерживающихся на верхней одежде. Вжух. Сердце бьется в том же ритме: стука рельсов и бита в битсах.  В сонных зрачках смешиваются люди и электричество.  Никогда еще слово “усталость” не играло для Тэсана такими яркими красками. Обычно оно неинтересное, тянущее вниз, серое и унылое, и только сейчас вкалывается в вены разноцветными растворами с примесью всех возможных чувств. Усталость, уязвимость и страх могут стать извращенной версией вдохновения, и это его ординаторское открытие последних дней.  Надо будет спросить у Лихана, как это работает на уровне химии всяких гормонов.  Тэсан идет прямо по желтой линии, за которую строго настрого запрещено заходить при прибытии поезда, и представляет как падает на рельсы прямо перед машинистом. Если драматичность по жизни придумали не для него, то драматичность фантазии точно уживается с ним рука об руку.  В конце концов, он слишком красивый для того, чтобы его соскабливали с фар и лобового стекла спешащего поезда.  Воображение и возраст позволяет ему романтизировать и жизнь и смерть. И даже профессия подыгрывает расцветающими в голове бутонами свалившихся на голову обстоятельств.  Однако он раздраженно проскальзывает подошвой зимних кроссовок по желтой линии, потому что вообще-то уже взрослый и серьезный врач, и нельзя вот так просто полагаться во всем на суицид. На него ведь теперь у всех вокруг столько надежды. У него вдруг стало столько ответственности.  В вагоне на него смотрят: пацан, у которого точно был сложный перелом переносицы. Странная пожилая женщина в шубе из натурального меха. Иностранец и иностранка с походными рюкзаками, вероятно собирающиеся с самого утра взбираться на Пукхансан… …он что, один едет тут на работу и отбивает ногой по полу заевший в плей-листе гимн заебавшегося одиночества?  Холл станции Ирвон в начале седьмого утра стерильно светлый, только что отмытый уборщиками с ночной смены. На белой кафельной плитке проступают только оранжевые полосы, указывающие на третью ветку метро.  Все эти запутанные знаки и карты в азиатских подземках помогают заблудившимся определиться: “вы находитесь здесь”  Эти слова Тэсана всегда немного пугали. Потому что заставляли его вынужденно сузить геолокацию, в то время как образ сломанного компаса казался ему куда соблазнительнее.  На выходе со станции даже почти нет толкучки. Еще слишком рано.  Когда Тэсан видит взлохмаченную копну русых волос, поднимающуюся вместе с движением эскалатора, он успевает отвернуться, чтобы настроиться на гениальный отыгрыш случайной встречи. Пальцы подрагивают и совершенно по-подростковому дрожат коленки, заставляя забыть об усталости и недосыпе.  — Эй, привет! Как ты тут оказался?  Голос Джехена всегда плавный, даже если подскакивающий как на кочках или американских горках, которые Тэсан до романтизированной смерти боится.  — Я приехал на работу, — говорит он спокойно. И неосознанно расправляет и так широкие плечи под черным пальто.  Он выше, шире и больше вертлявого, юркого и хрупкого Джехена, и это еще один повод его не бояться.  Да ведь?  — Значит, мы приезжаем в одно время? — удивленно хлопает Джехен сонными глазами. — Ты с какой станции едешь? — он продолжает их диалог так, будто вчера тот и не заканчивался. Одновременно с этим выпутывается из проводных наушников и убирает их смятыми в карман. — Вот блин, мои Маршалы сломались, пришлось вспоминать это чудо доисторических технологий, прикинь? Совсем нет времени зайти купить новые. Да и денег, если честно.  Джехен нервно хихикает. А Тэсану кажется, что он очень умело увиливает от вопроса про станцию “дом”, который сам Джехен уже вероятно забыл в хаотичном потоке своих словомыслей.  — Я, видимо, приезжаю на поезде перед тобой. Успеваю подняться и взять кофе, видишь, — он одними глазами, не опуская головы, косится на отвратительную на ощупь для пересушенной кожи рук картонную подставку, на которой крепко держатся два стаканчика. — Раз уж так вышло, хочешь кофе? Мне сначала случайно один сделали с сахаром, я хотел Риу отдать, но он же и так уже бешеный. Иногда напоминает мне Твига из Саус парка. Помнишь? Там был персонаж, у которого постоянно дергался глаз.  Боже. Донмин, какая тупая стратегия: заговорить Мён Джехена. *эмодзи facepalm* Джехен же только улыбается, кивает и забирает любезно предложенный спасительный кофе. Из лампы Алладина, исполняющей желания, у них сейчас в доступе только пластиковая тара 0.3 с ванильным латте.  — Тогда, может всегда так будем встречаться?  Тон Джехена кажется веселым и непринужденным. И это удивительно, ведь он так очевидно и так сильно устал за все то время, что ни у кого из них нет выходных. — Ну раз уж так получи-илось, — пожимает плечами Тэсан и прячет взгляд, потому что боится, что Джехен и в зрачках увидит все его мысли. — Давай. Только не опаздывай, иначе я буду уходить один.  На импровизированном шестом курсе Тэсан поставил себе задачу куда сложнее, чем за одну ночь подготовиться к сдаче всей патологической физиологии: выяснить какой Джехен.  Объяснить это хотя бы себе.  Потому что вот даже сейчас.  Джехен улыбается как теплое солнышко. И совсем непонятно, как ему удается это в 6 утра в такой холод перед очередной изматывающей сменой в больнице. Он всегда выглядит легким, веселым и беззаботным. Кажется таким несобранным, а, как выясняется, всегда приезжает заранее. А еще он очень. Очень много болтает. По пути успевает взять Тэсана за руку, сделать вокруг него несколько кругов, ущипнуть за щеку и потащить за собой через дорогу.  Тэсану до дрожи интересно: о чем Джехен думает, когда просыпается утром?  Когда в полусне ударяет рукой по ненавистному будильнику и хнычет в подушку, что снова нужно вставать. Прокручивает ли в голове предстоящие ему операции. Как смотрит на смерть, что порой буквально проскальзывает сквозь его пальцы. И как с ней справляется.  Смотря на Джехена, на его дурачливый, немного нелепый вид, и пластилиновые движения, кажется, что он совершенно не умеет быть серьезным. Но люди будто так просто доверяет ему свои жизни?  Именно это Тэсану и предстоит выяснить.  С каждым шагом в сторону расположенной недалеко от метро больницы Samsung, проблемы и мысли в его опухшем от событий, знаний и чувств мозгу наслаиваются друг на друга и растут в геометрической прогрессии. И вот у входа, они, как большой отравленный слоеный пирог, готовы под праздничные улюлюканья лететь прямо в лицо.  Хорошо, что Джехен всегда приезжает заранее, и у Тэсана еще останется время заглянуть на седьмой этаж.  Щелчок. Кадр. Ординаторская.   Сонхо убирает полароид в карман своего светло-зеленого фармацевтического халата, чтобы изображение проявилось как можно лучше. И снова поднимает взгляд на собравшихся за пять минут до начала смены друзей.  — Кто оставил тут это тело?  — Тэсан! Это не труп. Это Лихан! — И я даже не сплю, — обиженно бурчит Лихан и тут же устало потягивается, пытаясь хоть немного размять затекшую после ночного дежурства шею. Он двигается чуть вбок, чтобы освободить Тэсану место на небольшом диване рядом с собой, чем тот сразу же охотно пользуется.  Не так уж и просто работать в лаборатории и на зарплату ассистента лаборанта оплачивать свою учебу в Университете Кореи. Поэтому Лихану приходится брать дополнительные смены в качестве медбрата, и о том, что такое “сон” он чаще читает в медицинских брошюрах, чем испытывает на собственном опыте.  Впрочем, как они все. Лихан немного не так представлял себе творческую научную деятельность, когда открывал детскую энциклопедию флоры и фауны в третьем классе, но ничего уже не поделаешь.  Тэсан чуть толкает его бедром, якобы ему не хватает места, но сам остается прижиматься теснее, не до конца отдавая даже самому себе отчет в том, что было бы мило, если бы вымотанный Лихан лег на него.  — Кстати, я знаете что придумал, — Джехен оказывается сзади, перегибается через спинку дивана, держа в одной руке красочный энергетик, и первый кладет подбородок Тэсану на удобное широкое плечо.  Что-то физически сводит внизу живота и даже не понятно, приятное ли это чувство.  За Джехена почему-то всегда хочется держаться в ответ.  Интересно, это у всех так? Очень сложно анализировать слова, когда все органы чувств пытаются в панике проанализировать сладковатый запах парфюма и контрастирующий с ним спокойный и уютный аромат стирального порошка.  Джехен пахнет как прогретый камином теплый дом, который окружен зимним лесом.  Тэсан чуть поворачивает голову и аккуратно опускает свою ладонь сверху на ладонь Джехена, чтобы придержать и уберечь от кувырка через спинку дивана на кафельный пол. Но договорить свою мысль тот все равно не успевает. Триггерный стук каблуков за стеной расширяет игровое пространство. — С началом рабочего дня, коллеги! Нас ждут еще тридцать госпитализированных за ночь пациентов в этом крыле, нужно сделать все необходимые анализы и собрать анамнез. С этим любой из вас справится.  Строгий голос главврача, который звучит еще более угрожающим, когда она пытается кого-то подбодрить, заставляет вздрогнуть и тут же убрать руку. На этот раз, место того, чтобы подорваться с места и метнуться вперед, Тэсан устало зевает:  — Да они же все просто чихают.  И закрывает ладонью рот, когда понимает, что уже почти вышедшая из комнаты доктор Ким его слышала.  — Да ладно, — пожимает плечами Риу. — Как по мне, лучше торчать целыми сутками здесь, чем в универе, — он, с кряхтением поднимаясь со своего запатентованного стула, сгребает в охапку кучу удивительным образом не перевешивающих его историй болезни, и стремится к исчезновению в дверном проеме следом за начальницей.  Тэсан выходит из кабинета последним, рассматривая подвижную спину напрыгнувшего на Лихана Джехена.  Он со всеми так. Набрасывается, обнимает, хватает за руки и ластится. Как тогда отличить его особенное к кому-то отношение?  Тэсан улыбается, глядя на то как ворчит Лихан, но-таки доносит легкое тело до поста медсестер, где они просят список поступивших за ночь пациентов.  И поворачивает в другую сторону.  В этих стенах чувствуешь себя очень важным, только важность эта ложится на плечи ответственностью за чужие жизни. Этого одновременно и хочешь, и очень боишься.  Если бы Тэсан умел разговаривать по-человечески, он бы сказал “это страшно” Щелчок. Кадр.  За прошедший бок о бок месяц стало привычкой собираться вместе не ради того, чтобы выбрать сорт пива для студенческой вечеринки, а для того, чтобы устроить диагностический Brainstorm, если вдруг кто-то оказывается в тупике.  Они команда, и совершенно точно решили, что попадаться на глаза главврачу будут только в самом самом крайнем из случаев. Это закон выживания.  — Я не понимаю. Откуда у него резко взялись все эти симптомы, — Джехен использует свою специальную “ноющую” интонацию. Только еще ножкой не бьет по полу, когда друзья собираются вокруг него.  — Что там у вас? — Тэсан забирает у него карту болезни и отворачивается, потому что знает, что Джехену придется встать на цыпочки и в привычном жесте положить голову на его плечо, чтобы увидеть написанное.  Тэсану тоже хочется чувствовать себя защищающим его покой. Пахнуть шерстяным пледом, только что снятым с обогревателя, и недавно заваренным чаем с мёдом. Быть теми деталями, которых не хватает теплому дому.  — Мужчина, сорок один год. Внезапная острая слабость, головокружение, затрудненное дыхание, тахикардия и даже покраснение кожи на шее. Тремор в пальцах, жалобы на металлический привкус во рту. Но никаких аллергий не выявлено. Давление скачет, но внешних травм нет, причина не механическая, — Тэсан наклоняет голову, сталкиваясь так макушками с действительно тут же повисшем на нем Джехене. — Я тоже ничего не понимаю.  — Паническая атака? — Риу как всегда делает свое любимое предположение в первую очередь, но тут же качает головой. — Нет, паника тут вторична. Он реально соматически реагирует… Он стоит чуть поодаль, взглядом как будто бы осуждая слипшихся в слишком тесный клубок остальных.  — Живот мягкий, перитонеальных симптомов нет… — бормочет про себя Джехен, перебирая одно и то же раз за разом.  — Анализы в норме. Электролиты в референсе. Я вообще не понимаю, откуда тремор… — подключается Лихан, который успел стащить для себя листки с последними анализами.  Даже если до команды Доктора Хауса им сейчас далеко, выглядят они, окружившие историю болезни, все равно достойно одного щелкающего снимка Сонхо.  Камера.  — Не так давно была операция, — Тэсан вчитывается в анамнез, пытаясь не думать о теплом дыхании в свое ухо. — Может он тупо… — У него есть мозг, — прерывает его Джехен грустно и дошучивает уже шутку, которую начал. — Я его буквально видел, — он тяжело вздыхает. — Уверен, ничего запрещенного врачами он не делал.  И правда.  Джехену со второго курса разрешают ассистировать на самых сложных операциях, и сейчас он уже даже проводит простые собственные. Именно это никак и не укладывается у Тэсана в голове.  Джехен уже даже ассистировал на тяжелейших операциях на мозге, включая пациента, карта которого у них сейчас в руках.  Как это существо может быть лучшим, самым холодным и собранным, хирургом на всем их потоке?  Джехен, даже сейчас, как будто бы со всеми и ни с кем одновременно. Даже его скрытность – прямолинейная искренность. И Тэсану очень хочется понять про него всё: разложить для себя по полочкам, рассортировать, логически вычленить причины и следствия. Но Джехен совсем никак не поддается доступным его мышлению системам. Вместо этого только обнимает крепче и прижимается сильнее.  — Судя по записям из аптеки, я выдавал ему только антигистаминные. Ничего серьёзного. Никаких перекрёстных реакций быть не должно… — проговаривает Сонхо очевидное, но надеясь откопать там новые зацепки.  Они собираются вокруг нескольких листов бумаги как ведьмы у древнего проклятия, пытающиеся правильно прочесть заклинание. И Джехену в голову приходит видимо та же самая ассоциация, потому что он вздыхает, еще сильнее нажимая подбородком на плечо Тэсана:   — Я уже готов признать, что это магия. Похоже, придется идти к…  Дверь открывается дерганным рывком, но появившийся за ней Унхак в тапочках и с чаем совсем не торопится. Немая пантомима на шестерых сопровождается его удивленным взглядом, оценивающим всех по очереди. К говорящему киношному образу ему не хватает только закуренной сигареты. Он смотрит большими глазами на каждого, потом на свою чашку, до краев наполненную горячим чаем, потом снова на каждого. И громко вздыхает.  — Вы что, тут господина Пака из триста двадцать шестой обсуждаете? — спрашивает он, и довольная улыбка начинает расползаться по его артистично-подвижному лицу.  Видимо, на это он и рассчитывал.  — Да, я… — Джехен дергается, но Тэсан заводит руку за спину, чтобы перехватить его запястье и заставить замереть. Никто не должен спугнуть их гениального мальчика, как бы ни хотелось прибить его к черту.  — А вы никогда не слышали, как действуют антигистаминные второго поколения вместе с антидепрессантом, который он принимает? — специально натягивая на себя скучающее выражение, интересуется Унхак.  —- Каким… — Тэсан начинает листать записи еще раз.  — Ну вы спросили про операции, аллергии и т.д., когда собирали анамнез при поступлении. А про постоянную терапию ничего даже не уточнили.  Повисает гробовая тишина.  Джехен моргает. До него доходит быстрее всех.  — Чёрт. Он на венлафаксине? Унхак довольно кивает: — А вы сверху дали фексофенадин. И получили классическое усиление симпатической реакции: тахикардию, покраснение, дрожь, повышенную тревогу, металлический вкус и забитое дыхание.  Унхак, кстати, учится на программиста.  И вообще никакого отношения к врачебной практике не имеет. А еще по совместительству Унхак — сын злобного главврача: матери-одиночки, которая с пеленок приносила его на лекции на всех возможных медицинских конференциях. И говорит он теперь на трех языках с самого детства: на корейском, на врачебном и на выебистом. Говорят, профессор цитологии несколько раз даже просил Унхака заменять его на потоковых лекциях. Ну, Унхак говорит.  Он бесяче пожимает плечами, как будто собирается пояснить что-то, что очевидно даже ребенку:  — Базовая фармакология.  — Я тебя ненавижу, — шипит Тэсан, признавая собственно поражение.  — И я тебя тоже люблю! — Джехен отлипает наконец от теплого плеча и кидается в сторону своего спасителя. Налететь на Унхака с объятиями ему мешает только кружка с горячим чаем, но он все равно изворачивается, чтобы обнять его сбоку. — Я тебя второй день везде ищу, кстати. Будешь с нами играть в тайного санту для заебавшихся? Нужно составить свои вопросы для викторины, есть шанс заработать приз. — Вкусный? — воодушевляется Унхак. — Тогда буду конечно.  Как только с его лица спадает наигранное превосходство, каждому из них снова становится виден еще совсем недавно выросший ребенок с широкой улыбкой.  — Тогда с тебя пять вопросов по одной категории. Какой хочешь. Только давай не медицину… — взмаливается Сонхо.  Унхак подмигивает: — Конечно. Вы же все проиграете.   Щелчок. кадр.  *** Приватизация драматизации случается на станции желтой ветки Сеульского метрополитена. Полосы на вымытом за ночь с мылом кафеле — желтые нити судьбы.  Тэсан под любую музыку в своих наушниках снимает клип с собой в главной роли.   Вот он уже дает интервью Ли Хёри, и участвует в Беглецах, отбивает Хичолю пять на Всезнающих братьях после своей самой удачной шутки, снимает собственное шоу на Youtube. Его мечтает взять в постоянный каст “Нового Путешествия на Запад” сам На PD, но у него совсем нет на это времени.  Ведь он лучший врач во всем Сеуле.  Вот он собирается в командировку в далекую Австралию, чтобы прочитать там лекцию по консолидации переломов и нарушении сращивания. А перед выходом сжимает дома прохладную руку.  Он никогда в жизни не признается, о чем на самом деле большинство его фантазий.  На оранжевой ветке Тэсан снова видит растрепанную макушку на эскалаторе, справляется с заколотившимся быстрее сердцем и протягивает кофе усталой улыбке.  Как же киношно Джехен на него смотрит. Видимо, это остаточный эффект часа, проведенного в собственных фантазиях? Тэсан просто хочет, чтобы на него так смотрели, или это происходит на самом деле?  — Спасибо за кофе.  Джехен он какой?  Мягкий. Ранимый. Измотанный. У него выжженный взгляд и прохладные руки. В его движениях всегда несуразность и спешка. Но при этом он мягко обвивает собой любое доставшееся ему пространство, включая чужое личное.  Тэсан смотрит на Джехена внимательно, изучающе и очень взаимно.  — Эй! Эй, ты слышишь меня?! Он с глупой улыбкой снимает наушники, в которых заканчивается его любимая песня.  — Ты что-то сказал?  — Да… — Джехен принимающе вздыхает, — я сказал спасибо за кофе. А потом минут пять рассказывал, какую видел птичку около дома. Ты что, меня не слушал?    Щелчок. Кадр. Ординаторская.  — Круто же, что мир борется с СДВГ посредством Лихана.  — Тэсан! Тэсан довольно улыбается, потому что слышит несдержанное хрюканье Джехена позади себя.   Риу останавливается на своем крутящемся стуле и вдруг пристально в них всматривается: — А вы теперь всегда вместе приходите? — спрашивает он, уже воображая, как надевает на себя твидовое пальто Шерлока Холмса и смешную шапочку для охоты на оленей. — Надо же, думал вы не особо ладите.  Риу понимает слишком много, и ему очень не нравится таскать на себе этот груз ментальной ответственности  — Мы приезжаем на одном и том же поезде, так получается, — Тэсан быстро находит на что перевести тему. — Какой это у тебя кофе по счету?  — Сорок седьмой. — Риу вытаращивает глаза, становясь похоже на сумасшедшего ученого. — За неде-елю.   Считать как-то спокойнее. Это как количество выкуренных сигарет для кого-то.   У каждого из них свой ритуал в этом дурдоме.  Сонхо делает фотографии, чтобы подписать их после ручкой и вклеить в настоящий бумажный альбом: такой, какой был у его бабушки с дедушкой;Риу зачеркивает дни трагедии и комедии. В каждой их смене есть и то и то, но он оценивает с объективизимом смотрящего на динозавра метеорита. Если шутка Тэсана про Лихана сегодня была очень смешная, а в отделении никто не умер, значит день – комедийный;  Лихан ебнулся на теме часов. Он повесил их повсюду в лаборатории, в ординаторской, в комнате отдыха, настроил экран айфона, чтобы тот показывал время в семь часовых поясах одновременно, и надел на каждую руку по наручным часам; Унхак зачем-то, раз за разом, ходит на одни и те же лекции, материал с которых слышал уже по миллиону раз.  Тэсан на секунду задумывается, а что делает он сам и Джехен?  И тут же отмахивается. Наверное, им просто не так сильно важны привычки.  — У нас пять минут до начала рабочего дня, сосредоточились, — Джехен переворачивает лицом ко всем доску точно как в кабинете у Грегори Хауса, но исписанную не диагнозами, а большой таблицей с категориями тем для викторины. — Будем успевать играть в перерывах. Вчера все заполнили свое… — даже он тормозит, глядя на результат.  — Жесть.  Ну, вообще Сонхо думал все по-нормальному будет. Чтобы хитрость это было максимум тему загуглить и никому не выдать свои покрасневшие от стыда за это уши. А они что устроили?   Риу сделал рубрику «еда» Сонхо сделал рубрику «Правописание и этикет» Джехен сделал рубрику «Дружба» Тэсан сделал рубрику «лол» Лихан сделал рубрику «Риу» Унхак сделал рубрику «я» — Я не знаю, что вы там придумали за вопросы, но… — пока Джехен восторженно ржёт, Сонхо в ужасе рассматривает открывшееся перед ним полотно. — Количество очков… да вы серьезно…. Сонхо сделал баллы 10, 50, 100, 500, 1000: точно как подсмотрел в передаче на ютубе, про которую говорил Риу. Джехен сделал баллы “поцелуй от Джехена”, “объятия от Джехена”, “сходить в кино с Джехеном за его счет” и дальше по списку.  Тэсан сделал баллы 1 Тэсану, 2 Тэсану, 3 Тэсану, 4 Тэсану, 1000000000 Тэсану  Риу сделал баллы —5000, —1000, —500, —100, и —1 как самый главный подарок с его барского плеча.  Унхак сделал все одинаковые “поставлю за тебя диагноз, так уж и быть”  Лихан уснул на середине, потому что заполнял доску последним, и забыл дописать баллы.  — И каким это вообще образом мы будем вычислять победителя? — Сонхо почти взвизгивает, в ужасе рассматривая получившееся безобразие. — Всё же нужно привести к одному знаменателю. И разве не нужно было делать темы на общие знания. Это нечестно! В моменты, когда он чего-то не понимает, он превращается в капризного ребенка, и даже дергается как маленький, хотя самый старший из них. Он — единственный, кто уже работал в аптеке при больнице, когда началась эпидемия, и он же сейчас выглядит так, как будто готов вот-вот упасть спиной на пол и начать избивать его руками и ногами от их выкрутасов.  — И чем это вы тут занимаетесь? — звучит грозный голос главврача, прерывающий всё веселье. За криками друг на друга они не заметили даже стук каблуков.  Унхак с улыбкой закидывает в рот дольку шоколадки и изящным пируэтом падает за диван, чтобы не стать замеченным и не попасть под горячую руку своей по совместительству матери.  Щелчок. Камера.  Сегодня на Тэсана смотрели: ушиб мягких тканей, два плечевых вывиха, компрессионный перелом позвонков, растяжение голеностопа, сотрясение мозга и колотая рана из скорой.  Он весь день не видел знакомые лица, поэтому зайти поиздеваться над Лиханом в лабораторию казалось делом куда более важным чем впервые поесть. Приоритеты превыше всего.  — Я бы принес тебе кофе, но знаю, что он на тебя не действу… Однако в клинической лаборатории Тэсан встречает совсем не Лихана.  Джехен стоит в халате у углового стола, не изящно наклонившись к большому микроскопу.  Одно дело нарываться на встречи с ним, заранее их запланировав, и совсем другое: сталкиваться так случайно. Сердце моментально начинает стучать быстрее, и Тэсан только радуется, что они не в палате, потому что аппарат жизнеобеспечения, кажется, спалил бы его пульс и на расстоянии.  Несмотря на количество работы при эпидемии, из Джехена никуда так и не делось это природное любопытство.  — Что ты делаешь? — Тэсан склоняет голову набок и подходит ближе, чтобы попытаться рассмотреть. — Наблюдаю за эозинофилами, у них тут туса, — хихикает Джехен, не отрываясь от микроскопа. — У пациента аллергическая реакция, а тут осталось кровь после анализа. Ваааа, — он почти подскакивает на месте, когда видит то, что невооруженному буквально глазу Тэсана не видно, и хватает его за рукав. — Они начали нападать. Я как триллер смотрю! И как он вообще слова подбирает…  — А ты знал, что я умею угадывать группу крови по внешнему виду? — вместо того, чтобы поддержать уже начавшийся разгон про “маленьких самураев” в крови пациента, Тэсан задирает повыше точеный нос.  Джехен отрывается от своего развлечения и упирается руками в бока с осуждающим взглядом.  — Это невозможно.  — Спорим? — Тэсан улыбается слишком самодовольно.  Джехен байтится, достает первую попавшуюся пробирку из огромной коллекции Лихана в очереди на анализы и, посмотрев на маленькую приклеенную к ней бумажку, закрывает надпись ладонью.  — И какая же это?  — Хм, — Тэсан наклоняется, будто правда внимательно-внимательно рассматривает темно-красное, немного вязкое содержимое. — Вторая. Его собеседник распахивает ставшие круглыми глаза. Никак не комментирует вслух, только возвращает ее на место и берет следующую:  — Ладно, а эта?  Тэсан фыркает самодовольно:  — Очевидно же, четвертая. А есть посложнее кейс?  После еще нескольких раундов растерянный Джехен возвращает улики на место.  — Как ты это делаешь? Это же невозможно.  — Ладно, — Тэсан усмехается, расслабляется и указывает на стол с на первый взгляд хаотично расставленными пробирками. — На самом деле, я просто знаю, что Лихан использует колбы с крышечками одного и того же цвета для каждой группы крови.  Джехен ударяет себя по голове. Это был слишком очевидный фокус, заставивший его повестись как первоклассника. Видимо, человеку иногда и правда не мешает немного сна. Пять курсов медицинского могли бы научить его хотя бы этому.  — Зачем ты мне рассказал? Так я бы думал, что ты гений.  — А я и есть гений.  Джехен фыркает:  — Знаешь, что такое синдром саванта?  Тэсан возводит глаза к потолку, пытаясь вспомнить что-то из последних лекций.  — Нет, я, кажется, спал на этой паре.  С каждым своим словом он оказывается ближе, сам себе не отдавая в этом отчет. И вот уже пальцы невесомо цепляют рубашку Джехена, чтобы было удобнее тоже наклониться и посмотреть в микроскоп.  — Это когда кто-то с трудностями с социальной адаптацией невероятно хорош в одной какой-то сфере. Математике там например, музыке, угадывании крови по внешнему виду…  Да, они вместе смотрели “Человека дождя”, когда сбежали с пар на втором курсе. Тогда подруга Джехена позвала друга Тэсана, и вот как-то так всё получилось, что они, не зная еще даже имен друг друга, с разных направлений, делили один соленый попкорн, сидя на соседних местах. После этого не находилось ни одного разумного повода увидеться с Джехеном где-то, кроме редких случайных пересечений их разных компаний.  Не спрашивать же было на человеческом.  До Тэсана доходит.  — И ты хочешь сказать… эй!  Джехен смеется. Он, проходя рядом, тянется к чужому запястью, но отдергивает руку, и проскальзывает мимо, в итоге даже его не задев.  Почему он всегда всех трогает, а Тэсана иногда как будто боится? В те моменты, когда делает это не по инерции, а задумывается о том, что творит. На этот раз вместо стука пугающих шпилек раздается спокойный, слепленный из затвердевшего воска, голос Лихана:  — И что вы опять делаете в моей лаборатории?  Хотя он сам каждый раз дает им ключи.  *** Щелчок. Кадр. Локация: Здание больницы Samsung на рассвете.  Сонхо прячет полароид в карман большой дутой куртки и просовывает следом замерзшую ладонь. Шмыгая носом в теплый шарф, он снова делает шаг в сторону главного входа.  Всё меняется, когда отметка термометра впервые опускается ниже ноля градусов цельсия.   Даже работники метрополитена постарались, чтобы всё было украшено к Рождеству. На каждой станции стоит елка — цвета той ветки метро, которой станция принадлежит. На бездушных входах в подземку висят мигающие гирлянды, которые Тэсан замечает, потому что на улице всегда еще темно, когда он спускается к поездам.  Под ногами хлюпают остатки снегодождя. Каждый день в Сеуле становится всё холоднее и холоднее. Распаляющаяся в мыслях романтизация резко отрубается вместе с играющей песней.  Джехен пишет беглую, сбивчивую смс о том, чтобы Тэсан сегодня его не ждал. И не объясняет причин.  Не спрашивать же теперь по-человечески.  Ведь если бы Тэсан умел разговаривать, он бы сказал вслух о том, что ему приходится вставать на двадцать минут раньше каждое утро, чтобы почти случайно встретиться в самое подходящее время.  Это был принадлежащий только им, их ритуал, отсутствие которого, оказывается, выбивает его из колеи куда сильнее, чем он мог себе даже представить. Ни один из перебираемых в голове по пути на работу вариантов причин произошедшего его не устраивает.  *** Щелчок. Кадр. Общий план.  Больница в разрезе выглядит как сборный кукольный домик. Она похожа на большой муравейник, если не вглядываться слишком детально. Ведь муравьи всегда работают сообща и у них есть четкая цель. А здесь на каждом этаже царит преданархический хаос.  За последний день Тэсану достались все самые нелепые случаи: растяжение спины из-за того, что их охранник слишком резко встал со своего места, перелом локтевой кости во время занятий спортом, которым оказалась игра в шахматы (пациента треснул доской его оппонент), ушиб среднего пальца, полученный в процессе спора с автоматом по продаже рамена, и подозрение на трещину в запястье у жениха, который слишком усердно аплодировал на семейном торжестве родителей своей избранницы. У травматологов совсем не было бы работы, если бы человечество было не так изобретательно в собственной глупости.  Первое, что видит Тэсан, заходя в ординаторскую, — это то, как Унхак разбирает заваленный шкаф, и, не глядя, передает Лихану какие-то вещи, а тот меланхолично выкидывает их в окно, листая второй рукой тикток на телефоне. Тэсан замирает, поднимая брови так, что на лбу отчетливо проступают три борозды будущих морщин.  — А кто-нибудь мне объяснит…  — И мне, — просит Сонхо, заходя внутрь и демонстративно снимая со своей головы один из врачебных халатов.  Лихан вообще выглядит так как будто все в этом мире уже видел. И не то чтобы впечатлился.  Поэтому он смотрит на них, потом на то, что промахивается мимо подоконника, осознает свою ошибку, и начинает складывать халаты уже в пределах окружающего их ограниченного пространства.  Сонхо изумленно разводит руками:   — Как тебя вообще сюда работать взяли?  — А ты не слышал? Его везли в морг, — отвечает Тэсан с совершенно непроницаемым лицом. — И случайно оставили.  Но хихикает только Унхак, который, кажется, тоже не слишком расстроился из-за потери халатов.  Тэсан разочарованно оглядывается. Смешить Джехена кажется чем-то типа обретенного смысла жизни, хотя не совсем понятно, чем это вызвано. Наверное, тем, что его смех очень греет даже в условиях открытого посреди зимы Лиханом окна: немного неловкий и слишком уж громкий: гипертрофированный, но настоящий.  Если Джехен смеётся, это будто доказательство того, что мир всё ещё продолжает работать по старым правилам. И Тэсану хочется быть тому одной из причин.  Снова не находя привычное тепло рядом с собой, он спрашивает нарочито не заинтересовано:  — А где Джехен? Мы сегодня не будем играть? У нас же еще куча вопросов осталась. Унхак с победным кличем вытаскивает наконец из шкафа какую-то книжку, которую искал (видимо, сам давным-давно закопал ее туда подальше от глаз строгой матери), и чешет затылок:  — Так у него операция, он же был здесь всю ночь.  Тэсану становится уже слишком сложно скрыть удивление:  — Всю ночь?  — Ну да, — кивает Унхак. — Мне мама сказала. Думал, вы знаете. Хирургов не хватает, и его оставили в ночную смену. Там операция идет уже восьмой час.  Больше Тэсан ничего не слышит. По дороге к операционным он делает подсчет в своей голове и делает вывод, что так долго думает о каком-то парне, что в качестве обороны надо бы подмигнуть симпатичной медсестре на посту.  Однако в опустевшей операционной уставшая ассистентка говорит, что операция совсем недавно закончилась, и хирург должен быть в палате пациента в реанимации.  Тот стабилен.  — Тебя в детстве буллили прямые линии? — заходя в палату, бросает Тэсан, стараясь скрыть сбитое от быстрого шага дыхание. — И это швы, которые ты наложил?  Джехен сидит на стуле у больничной койки бледный как мел. Почти прозрачный, настолько, что кажется — если выключить верхний свет, он растворится в стерильной белизне вместе со стенами палаты. Покатые плечи опущены, ладони сцеплены друг с другом в замок между коленями.  Он даже не сразу реагирует на голос Тэсана. Моргает пару раз, медленно, как будто сам после наркоза, и только потом поднимает взгляд.  И вдруг солнечно улыбается. Театрально прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу:  — Художника может обидеть каждый. И вообще, заткнись, я прекрасно помню, что на практике на втором курсе ты зашил труп крестиком, об этом весь универ говорил.  Тэсан совсем теряется. Джехен перед ним обессиленный, приглушенный, истонченный, выгоревший, как будто бы среди всех здесь – самый раненный. И такой безумно при этом красивый, что воздух застывает и упирается в ребра. Темные следы недосыпа очерчивают его ясные глаза лучше любой подводки, подчеркивают пушистые ресницы и красивый разрез.   — Хочешь сказать, мужчины не могут вышивать крестиком?  — Да я же не об этом….  Странно еще, что у него вообще хватает сил смотреть на все эти гематомы, на органы под разрезанной кожей. На страдания, на слезы и на саму смерть.  Просто Джехен – он же противоположность термину психопатия.  Он, в отличие от всех них, не отгораживается от происходящего сарказмом и холодом. Чувствует боль всех как свою — страхом как эхом в голове и грудной клетке. Тэсан встречает такое впервые: для Джехена человек — не как для других хирургов: кожа, за ней подкожная клетчатка и мышцы. Он сразу же видит в мешке с костями амбиции, планы на будущее, чувства и смех.  Тэсану всегда кажется, что Джехен вот-вот сломается пополам из-за того, что держит в руках скальпель, который интерпретирует как чужое доверие, хотя никто его в этом не убеждал. Из-за того, что он смотрит на швы и открытые раны не из научного интереса, а потому что просто не может от них отвернуться.  Но, кажется, именно в этом и заключается его сила.  Преподаватель на потоковых лекциях по остеологии им говорил: Это место держится не на тех, кто не боится, а на тех, кто боится и делает.  Так вот, какой Джехен. И как они могут говорить на одном языке, но при этом как будто на совершенно разных?  У Джехена диалект-обволакивание, а у Тэсана то нападение, то оборона.    — Когда ты шутишь, ты очаровательный, знаешь? Вот это вот все про Лихана, про смерть, и про то что мы все умрем, и надежды нет, — Джехен хихикает, заставляя друга вынырнуть из транса, носящего его же имя.   Какое же реанимация абсурдное место для флирта. Но для кого-то такого нараспашку искреннего как сейчас Джехен — пожалуй, в самый раз.  — И ты находишь это милым? — растерянно спрашивает Тэсан.  — Я нахожу милым тебя. Не спрашивай, мне тоже кажется это очень странным.  Диалект Тэсана — понятный и колкий. Джехен такой мягкий и запутанный, как клубок сплетенных друг с другом наушников, оставшихся в кармане его толстовки. — Его привезли на скорой ночью. А все хирурги были на операциях. Мне пришлось… — начинает объяснять Джехен. — Прости, что не пришел утром.  Тэсан сквозь пелену несправедливости, упавшую на глаза, видит, что на чужом халате можно разглядеть багровые пятна крови.  Почему Джехен его не позвал?  Вместо того, чтобы задать по-человечески этот вопрос, Тэсан дожидается, пока Джехен проверит все швы, и выходит с ним в коридор. Здесь, в отсеке с VIP палатами, он находит мягкий диван, и уже через пару минут приходит со стаканчиком кофе из местного автомата.  — Вот, это тебе вместо того, что я не отдал сегодня в метро, — он всучивает кофе в подрагивающие ладони. А потом смотрит на то, как залпом вливает в себя всё содержимое стаканчика Джехен, и выкидывает тот в стоящую рядом мусорку. — Помнишь, что сказал нам профессор по остеологии на общем курсе? Он сказал еще кое-что.   “Когда вы попадете в больницу, вы будете взрослеть там каждый день. И ваша задача — этому сопротивляться” Тэсану никогда еще не было настолько страшно как сейчас, когда Джехен вдруг всхлипывает. Он не плачет, просто шмыгает носом, но Тэсану уже хочется найти с кем подраться, чтобы больше никогда этого не слышать.  Было бы куда легче, если бы Джехена просто кто-то обидел.  — Мы же.. только обычные люди. Мы не всесильны, — тихо говорит Джехен, перебирая собственные пальцы. — Что бы мы ни делали, как бы мы ни старались, есть так много вещей, которые мы не можем изменить.  У Тэсана не дергается ни один мускул.  — Это правда.  Джехен поднимает на него уставший затуманенный взгляд: — Эй. Если это слова поддержки, их надо чутка доработать.  Тэсан смеется. А Джехен всхлипывает и подается вперед. Его лоб упирается в широкое плечо в голубом халате.  — Слушай, — говорит он тихо, почти бормочет. — Нам же не обязательно было каждый день встречаться на пятнадцать минут заранее, да?  Тэсан бы улыбнулся, если бы не чувствовал, что всю мимику ему сейчас сковало льдами. Он боязливо поднимает одну руку, чтобы опустить ее на чужую хрупкую талию.  — Хочешь встречаться еще раньше? Я напишу запрос в Сеульское управление транспортом. Попрошу, чтобы они запустили поезд в 5:15. А то врачи не успевают спасать мир. Плечо Тэсана чувствует, что Джехен улыбается сквозь слезы усталости.  — Они тебе откажут, — он прокатывается лбом по плечу, чтобы по-кошачьи приластится ближе. —  Так что завтра опять в 6:30, да?  Они уже знают абсолютно точно, что идти ровно семь с половиной минут. Еще семь с половиной нужны для того, чтобы удостовериться, что они — самые ответственные люди во всей больнице и не могут не прийти раньше всех.  Джехен вдруг резко вцепляется пальцами в чужой халат, так, что ткань начинает трещать от захвата. И только тогда Тэсан смелеет и до того, чтобы поднять и вторую ладонь. Джехен оказывается в его руках полностью. Настолько близко, что можно прошептать на его ухо:  — Тебе нужно отдохнуть, ты двое суток не спал.  И если бы Тэсан умел разговаривать по-человечески, он бы сказал “Чье сердцебиение улавливают сейчас все приборы в этой больнице?”  *** Тэсан никогда не признается, что песня у него в наушниках играла максимально разрывающе-романтическая, когда на следующий день Джехен поднялся на эскалаторе, подошел и просто уронил голову ему на грудь.  Они простояли так семь с половиной запасных минут.  И уже на первой из них Тэсан понял, что ему до паники не хочется разжимать руки.  Думать о чувствах некогда, но как по-другому, когда тебе немногим больше чем двадцать лет.  Когда они только пришли на работу в эту больницу, строгая главврач с темно-красным тинтом на узких губах попросила поставить подпись в журнале за ознакомление с инструктажем по безопасности.  А почему там не было ни слова про все что происходит сейчас?  Единственным пунктом в этом журнале для Тэсана было бы с самого начала держаться от Джехена подальше.  Но зато теперь он начинает понимать, чем отличаются объятия Джехена для всех и для него.  Или просто хочет на это надеяться. Потому что всё еще совсем не догадывается, что делать с людьми которые смеются, когда им хорошо и плачут навзрыд, когда им этого хочется.   Джехен боится взять его за руку или слишком нарушить личное пространство во время работы. Но сейчас он его обнимает, и Тэсана не покидает чувство, что он делает это не только ради себя.  Щелчок. Кадр. Ординаторская.  В слоеном пироге из проблем еще так и не удалось дойти до сердцевины-начинки, сколько не вгрызайся зубами в края.  Нервозность достигает предела, потому что мыслям совсем уже непонятно за какой из поводов сойти с ума им цепляться.  — А это еще что? — спрашивает Тэсан, кидая на стол пачку незаполненных медицинских бланков.  И ни одной обновленной инструкции по безопасности для раскаленной нервной системы.  — Омела, — гордо говорит Сонхо, цепляя биндером последний листочек приличного куста, красующегося теперь у них над дверью.  — Та, под которой надо целоваться? — Тэсан кривится. — Вот это стандарт пак.  — Ну вообще, я хотел вас на ее фоне сфотографировать в рождественскую ночь, но если есть с кем целоваться — пожалуйста. Хотя что-то я сомневаюсь, — язвит Сонхо и, удерживая равновесие, спрыгивает со стремянки. — Вы что, американские фильмы не смотрели? Омелу вешают на Рождество, потому что она не умирает зимой. Символ надежды, продолжения жизни и… Господи, точно. Рождество.  В коридоре больницы даже стоят первые облезлые еловые ветки, видимо, кто-то из медсестер уже не выдержал полного отсутствия праздничной атмосферы.  — Ну да, — тянет Тэсан, — то самое Рождество. У медиков. Может, еще историкам предложим вместе его отпраздновать?  Большой дружной не скептической компанией без каких-либо признаков критического мышления.  *эмодзи нервная улыбка + палец вверх* — В Библии не написано, когда родился Иисус, — на автомате выдает справку Риу, который по инерции начинает заполнять и подсунутые ему Тэсаном больничные карты. — Папа Римский в четвертом веке от балды решил, что это будет двадцать пятое декабря. Потом, правда, все поняли, что Юлианский календарь не совпадает с солнцем, но традиция в католичестве перекочевала вместе с изменением летоисчисления. Вы знали, что православные празднуют Рождество 7 января? Они чисто наплевали на Солнце.  — Ура, — Тэсан поднимает руки и трясет ими, изображая неудержимую радость. — Др Ииисуса-а.  — Да дело же не в том, что это правда! — шипит Сонхо, — а… — А в том, что Тэсан упрямый и противный, да, — слышится сзади теплый, несмотря на издевательские нотки, голос. — Не слушайте его, круто будет отметить Рождество вместе.  Да с как можно большим количеством  стандарт паков.  Тэсан вздрагивает и замолкает. Джехен появляется всего на несколько мгновений. Он улыбается омеле, открывает шкаф, чтобы найти там плед, говорит, что очень замерз, и будет в комнате отдыха, потому что операция закончилась десять минут назад, а следующая только через пару часов. И исчезает.  — Он вообще дома бывает? — обеспокоенно спрашивает Сонхо. — По-моему, он сейчас даже спит тут. Хорошо, что я фармацевт, а не хирург, и у аптеки есть часы работы. Стой! Замри! Он быстро достает из кармана фотоаппарат и делает снимок сбитого с толку Тэсана на фоне пышного куста омелы.  Щелчок. Камера.  * Домой можно было бы уйти еще десять минут назад. Но семь с половиной понадобилось на то, чтобы решиться, и две с половиной — чтобы дойти до комнаты отдыха.  Перед глазами отвратительно-влажная пелена. Ощущение почти то же, что от утренней холодной росы, которая чувствуется после рассвета всем телом даже если ее не касаться.  На Тэсана сегодня смотрел и третий этаж рентгенологии, и перевязочная на шестом, и аппарат МРТ на девятом, и седьмой этаж.  Почему Джехену хватает сил, а ему нет?  Тэсан аккуратно приоткрывает дверь во всегда зашторенное помещение, в котором в ряд поставлены несколько двухэтажных кроватей. Дыхание немного спирает в районе рёберных хрящей, а он, к сожалению, в курсе чем это может закончиться.  Персоналу разрешается спать здесь между сменами, потому что многие просто не успевают уехать домой.  Джехен сопит в подушку на нижней полке одной из таких кроватей. У него взмокшие от беспокойного сна волосы и съехавшая с плеча простая футболка. Одеяло от резких движений почти скаталось к коленям.  Здесь еще пять свободных кроватей, они сейчас одни.  — Ммм, — Джехен от сна очень теплый, но глаза открыть не получается, даже когда кто-то берет теплое одеяло и накрывает его по самые плечи. А потом оказывается тоже под ним, прижимаясь сильнее.  — Нет свободных кроватей, — тихо говорит Тэсан и даже прикладывает указательный палец к губам Джехена, якобы “тшш, всех разбудишь”, а потом им же убирает мокрую челку со лба. — Я посплю с тобой, ладно?  Они — троп самого популярного фанфика с одним важным нюансом. Джехен, как и ожидалось, даже глаза не открывает. Только хватает Тэсана за руку и тянет ближе к себе. Он — как сквиш обтекаемой формы, закидывает на оказавшееся рядом теплое тело ногу и жмется к груди, чувствуя как его плечи укутывают в мягкую ткань.  Он — как ладони, согретые на морозе чужим дыханием.  Рядом с самым хаотичным и громким человеком на свете Тэсан чувствует себя спокойнее и увереннее всего.  Рядом с тем, кто всегда нараспашку, почему-то уютнее и защищеннее, как за высокой стеной. Тэсан обвивает рукой слишком страшно-хрупкую для его больших ладоней талию под одеялом. И закрывает глаза.  ***

Чат “Минздрав предупреждал” 

Новое уведомление

Riwoo: Давайте сходим в бар после работы, это уже невозможно 

Sungho: Завтра на смену к 7 утра 

Myung Jae: Ну давайте, правда, хотя бы на часик

Woonhak: Ну тут все согласны. А где Тэсан? 

Myung Jae: Мы через пять минут встретимся, я у него спрошу про бар

1 2: *эмодзи психопатичной улыбки” 

Телефон щелкает уведомлениями, но нет никаких сил их просмотреть. Тэсан вообще не понимает, кто на него там в вагоне смотрит. По венам разгоняется только:  усталость усталость усталость усталость усталость усталость Человек бежит в среднем со скоростью 12км/ч. Но Тэсан же не средний, и ноги у него куда длиннее чем у некоторых. Поэтому можно считать и 15. А значит, он должен успеть. Несмотря на то, что на желтой ветке сломался генератор, отключилось электричество и встали все поезда.  У С Т А Л О С Т Ь  У С Т А Л  О С Т Ь усталостьусталостьусталостьусталостьусталость  — Привет! Вот твой кофе.  Ты мне нужен Н У Ж Е Н  Н У Ж Е Н Нуженнуженнуженнуженнужен АААААААААААААААААААААААААААААААААА — Сегодня метро так медленно едет, аж бесит, да?  Тэсан – замеревше-наэлектризованный Джехен – заряженный статикой И как же красиво он смотрится на фоне всех этих вечно двигающихся эскалаторов и спешащих людей.  Нужно только перевести дыхание, чтобы не спалиться откровенным влюбленным взглядом.  Лучший фон для Джехена – огни горящих домов. Там же столько людей, историй и судеб. Лучший фон для Тэсана – широкие лиминальные пространства больницы, где все как бы “на общем фоне”, кроме него одного.  Тэсан Джехена наанализировался уже до такой степени, что совсем забыл, зачем вообще это ему было нужно. Но обстоятельства, хватая его за шкирку, как котенка макают в напоминание.  Рождество. Омела. Седьмой этаж. Пациент со сложным переломом. Джехен. Риу. Унхак. Сонхо. Лихан. Много кофе.  усталостьусталостьусталостьусталостьусталость  Общение между ними сейчас — как пальпация гематомы. Мысли — множественные вывихи, которые безуспешно пытаешься зафиксировать руками и здравыми смыслами.  По костям выводов расползаются трещины.  И какие еще там определения он проспал за пять курсов?  Щелчок. Кадр. Первый этаж.  — Там ваш друг. На крыше.  — Чего?! Только придя в больницу к началу смены, Тэсан с Джехеном оба срываются в сторону крыши. Когда поддается металлическая дверь, они видят, как Лихан стоит на самом краю и задумчиво смотрит вдаль.   По нему хрен поймешь, ему грустно сейчас или весело.  Это как будто уже не похер-фейс, а похер-жизнь.  — Эй! — Тэсан действительно пугается, и из-за этого пытается звучать как обычно саркастично-шутливо, — не прыгай, жизнь не так и плоха. Ты работаешь на двух работах, чтобы платить за Университет. Это целых… три счастья!  Джехен смотрит на него и не может поверить своим глазам и ушам. А потом начинает сам:  — Донхён, послушай. Всё то, что сейчас происходит, то что нам приходится переживать…   Лихан моргает несколько раз, как будто только сейчас их замечает. Оборачивается. Спокойно спрыгивает с карниза и смотрит какое-то время сканирующим взглядом. Но потом до него все-таки доходит.  — Да не собирался я прыгать, — спокойно говорит он, а после показывает на красивый горизонт рассветного Сеула, который они оба за паникой не успели даже заметить. — Сегодня идеальная инверсия температуры для тумана и рассветного брачного лёта крылатых особей муравьев. Видите, как раз на этой высоте образуется холодный слой воздуха и они как будто зависают в нем как в желе. Приглядитесь.   Так он тут не ради драмы.  Джехен начинает смеяться почти истерически, а Тэсан склоняется к своим коленям, опираясь на них ладонями для равновесия. Он поднимает голову и кривит губы в неестественной ухмылке:  — Понятно. Крылатые муравьи. А ты вообще спал сегодня?  — Это он так выглядит когда высыпается, — шутит Джехен за него.  А Лихан заторможено моргает длинными ресницами:  — Куда высыпаюсь?  Весь день сжимается до одного только события, когда теплым вечером Тэсан заполняет больничные карты, а Джехен засыпает на нем.

Чат “Минздрав предупреждал” 

Новое уведомление

Riwoo: В 21:00 в Пульсе. *эмодзи плюшевой утки с ножом*

Щелчок. Кадр. Бар Pulse. Пахнет пивом. Кислыми коктейлями и терпким виски. Древесиной из-за дешевой мебели и жиром фритюра, шипящим на кухне. Вроде как вокруг спиртовая холодная чистота, а вроде как вызывающая приступ брезгливости грязь.  Свет переливается в своих градациях: то лица сидящих с тобой за одним столом отчетливо видно, то они скрываются в таинственной темноте.  На круглом высоком столе стоит несколько стеклянных бутылок пива и закуски из маринованных перепелиных яиц, сушеных анчоусов, тонких ломтиков мяса, жареного тофу и персиков из магазинной упаковки.  ? *эмодзи недоумения* — Сонхо, ты серьезно? Ты ешь консервированные персики в баре?  Тэсан растягивает губы в ухмылке, появляющейся у него только под громкую музыку. Так романтизированно-драматичнее.  — Он пытается заесть нас консервантами. Чтобы в жизни появилась хоть какая-то стабильность.  Сонхо возвращает ему кривляюще-саркастичный взгляд. И съедает еще одну половинку от сладкого персика, глядя ему прямо в глаза.  Бесит, что всегда вроде как нужно пить и курить, чтобы поддерживать крутой образ. Тэсану вообще-то ни пить ни курить совершенно не нравится.  — И зачем мы вообще сюда пришли? — Джехен устало потягивается и берется за свою бутылку с пивом, но катает ее донышком по столу, вместо того, чтобы сделать глоток. Громкая музыка бьет по ушным перепонкам.  — А ты когда последний раз живую девушку видел? — спрашивает искренне-заинтересованно Риу. — Ммм, нет-нет, — он выставляет указательный палец перед чужим лицом, — медсестры не считаются. Пациентки тоже. И даже жены тех, кто лежит при смерти. Когда ты последний раз с кем-нибудь флиртовал?  Ну да, думает Тэсан, в университете с этим было куда как легче. Только что тут, что там мешается дурацкий Джехен, который сидит устало-расслабленно и иногда кладет свою руку на его колено, промахиваясь мимо своего собственного.  И это для него не флирт, а возможность остаться в реальности. Как подзарядка.  — Завтра Рождество, с кем вы собрались целоваться под омелой? — кивает Сонхо, поддерживая друга.  Правда Риу тут же сам его осекает: — Я вот с отчетами из лаборатории, — и мечтательно вздыхает в сторону стоящих у барной стойки девчонок, — но я хоть посмотреть.  — А я с Сохи, — воодушевленно кивает Унхак, закидывая в рот очередной орешек. — Что? Мне нравится девушка, мне нельзя?  Риу прищуривает на него взгляд: — Сколько тебе лет? Тебе вообще тут находиться-то можно?  — Двадцать вообще-то, и я не виноват в том, что вы лузеры, — Унхак выпрямляет спину и задирает вверх подбородок. — Вчера она сказала, что я самое милое, что она видела в жизни. Но негативизм Риу снова прибивает его к земле: — А ей сколько лет? Ей явно надо еще пожить. Поговорим, когда реально поцелуешься. А пока не мешай взрослым.  С таким настроем можно заранее переименовать “краш” в “крах” в списке контактов.  Унхак опускает вниз уголки губ, становясь похожим на грустный смайлик, и ищет поддержки, смотря на каждого поочередно:  — А друзья такими быть и должны?  Лихан кивает:  — Это именно то, что тебе предстоит узнать о взрослой жизни. Кому знать как не ему *хныкающий эмодзи* — Реально же, — вдруг оживает Сонхо и включается в разговор, потому что где-то в нем наконец пропадает вся порция консервированных персиков. — Ни у кого из нас нет отношений. Тут уже тоже впору применять твидовое пальто Шерлока Холмса. Джехен пожимает плечами:  — Ну, нас предупреждали в меде об этом побочном эффекте.  Вот по всем законам, ему отношений должно хотеться больше всего. Но он же спокойнее всего относится к их отсутствию?  — Ну вот! — вскрикивает Унхак. — А делаете вид, что такие взрослые и опытные! Хён, — обращается он к будто немного отлетевшему от канвы разговора Тэсану. — Никогда не слышал от тебя ничего про девушек. Какие тебе нравятся?  — Ставлю свое пиво на то, что те, которым говорят “невеста, вы можете поцеловать жениха”, — хихикает Риу.  Он понимает слишком уж много, и иногда наслаждается этим грузом ментальной ответственности. Больше всего Тэсану бы нравилось, если бы ему нравились девушки. Да и как их не любить? Взгляд невольно падает на длинные блестящие волосы и тонкую талию одной из тех, что стоит за барной стойкой с коктейлем и болтает с подругой.  — Хрупкие и милые, — говорит Тэсан, принимаясь просто описывать то, что видит перед собой. — С длинными волосами, чистой кожей и красивой улыбкой. Которые носят платья и минимум макияжа, я за естественность.  Что там еще клишированного несут айдолы в шоу, когда их просят назвать их идеальный тип?  Ну конечно, дело ведь вообще не морщинках в уголках глаз, особом взгляде и цепляющим до щекотного смеха слове-паразите в обаятельной речи. Все же влюбляются в чистую кожу.  Хотя это Корея, с них станется. Ну вообще да. О чем еще разговаривать молодым парням в баре?  Правда, Лихану, наверное, не интересно, вряд ли он вообще задумывался о том, что такое отношения, если они не у самок и самцов ночных мотыльков. Поэтому он и встает со своего места прямо посреди их разговора про девушек…  — Прошу меня простить, — и уходит куда-то в сторону. — Он что сейчас, серьезно?! — у всех пятерых челюсть отъезжает вниз как в анимации Уолта Диснея из девяностых. Риу распахивает обычно настороженно прищуренные глаза. — Он пошел спрашивать ее номер? Прям вот так? И она кажется согласилась! Чего?!  Тэсан снова коллекционирует на своем лбу все три будущие борозды удивления, и оплачивать косметолога ему видимо придется Лихану. Это же Корея.  — Чего? Серьезно? Так просто? Нееет, я этого так не оставлю, —  Унхак спрыгивает с высокого стула, закидывает в рот последний орешек и отправляется следом. Подруга уже улыбающейся Лихану девушки приветливо машет ему.  — Да вы издеваетесь, — Риу делает большой глоток для храбрости. — Я их до усрачки боюсь, но пойду хотя бы.. рядом постою.  Вечер превращается в соревнование.  — Так ладно, знаете что, я домой. У меня завтра сложный экзамен на квалификацию, если сдам его, буду не просто продавцом лекарств, а крутым продавцом. Понимаете, всё на кону, — не выдерживает Сонхо уже через несколько минут наблюдения за коллегами в совсем непривычной среде. — Увидимся, — он, наверное, надеется, что завтра это всё можно будет просто не обсуждать.  Джехен и Тэсан остаются вдвоем за круглым столиком.  Пауза.  На Тэсане черные потертые джинсы и удлинённая клетчатая рубашка, которую впервые за месяц появился повод не прятать под врачебный халат. Этот стиль очень идет его смольным волосам и дополняется цепочкой на шее в форме анатомически правильной сердечной мышцы.  Джехен с одеждой не парился. Уже какой день он надевает то, что выпадает на него утром из шкафа. Сегодня это мягкая розовая толстовка на молнии и светлые джинсы.  — Что думаешь? — спрашивает он сквозь повисшую вязкую тишину. — Может, нам тоже стоит первым подойти с кем-то заговорить? Мы же… парни, — он сам осознает нелепость своих слов и быстро добавляет. — Но к тебе, наверное, девчонки всегда сами подходят.  Куда-то девается вся эта джехеновская нарочитая легкость, а на ее место приходят неуверенность, смущение и отсутствие опыта. Вместо своего обычного расслабления он вытягивается как нервная струна.  — Это почему? — искренне удивляется Тэсан.  И смущает этим еще больше. — Ну… ты же красивый.  … — Мальчики, о чем разговариваете? — словно из воздуха рядом с ними материализуется миниатюрная блондинка со стильным каре в коротком блестящем платье. Одна из компании, в которую без проблем влился Лихан.  — Мы… обсуждали наши хобби, — улыбается Джехен дружелюбно. И это выглядит настолько нелепо, что Тэсану хочется помыть с мылом картинку перед глазами. Джехен совсем не такой, когда искренне расслабленный и непринужденный, сейчас он эту расслабленность только играет. — А ты чем занимаешься в свободное время? Я, кстати, Джехен.  Как на вводном занятии языковых курсов. Хай, Хеллоу, Хау ар ю.  — Ну, — девушка находится очень быстро, довольная, что разговор начал клеится. — Я люблю смотреть дорамы с Пак Богомом, снимаю тиктоки про луки и макияж. Тебе интересны бренды одежды? Я Сона.  Да ладно. Их всех что, на одном конвейере выпускают? Или выдают всем одну методичку?  Ладно, это ж Корея. С нее бы сталось.  Тэсан сегодня увидел несколько десятков миловидных мордашек, а перед глазами почему-то все еще остается грустный умный взгляд Джехена вчерашним вечером и горит прикосновение, который тот ему подарил, когда положил голову на его спину в замеревшем теплом освещении ординаторской.  Да что в этом Джехене такого, что его не вывести из мыслей никакими средствами? Отвлекаясь от их детсадовского смолтока, Тэсан вздрагивает, когда Джехен с криками начинает дергать его за рукав.  — Эй, эй. Мне мерещится?! Тэсан в какой раз раскрывает от удивления рот.  — Лихан с ней целуется?! Серьезно? Уже?!  — У вашего этого Лихана… очень нестандартное мышление, — улыбается прицепившаяся к ним собеседница и подмигивает. — Может быть, дело в этом? Он как раз во вкусе моей подруги, но вот ты…  — Он же медбрат, это вообще не сексуально звучит! — Тэсан даже не обращает внимание на то, что она обращается к нему.  — Походу, так думаешь только ты, — с не меньшим энтузиазмом поддакивает Джехен, наблюдая за тем, как длинные пальцы их лаборанта зарываются в густые и блестящие девчачьи волосы.  И вот как потом это развидеть? — А вы могли когда-нибудь подумать, что среди нас всех Лихан лучше всего разговаривает с женщинами? — немного пьяно (то ли от алкоголя, то ли от атмосферы) улыбается подошедший к ним Риу. Он даже опускает руку на талию Соны, которая недовольно смотрит на полностью проигнорировавшего ее Тэсана. Музыка продолжает вызывать фоновую тахикардию.  — Нет бро, — Джехен ударяет Риу по плечу. — Мы же не лохи какие-нибудь. Я с вами.  Он спрыгивает со стула и оборачивается, чтобы позвать Тэсана с собой, но тот лишь отрицательно ведет головой.  — Удачи, — он выдавливает из себя улыбку, и даже приподнимает бутылку с пивом в качестве напутствия.  Остается только незаметно выскользнуть из этого места, где воздух настолько спертый, что давит на легкие даже снаружи.  Фокус. Щелчок.  Риу незаметно фотографирует Лихана, который кладет руку на мягкую щеку и углубляет настойчивый поцелуй.  * После бара — как в отходняке. Глаза и уши отдыхают на приглушенных звуках и серых красках улицы. Фары машин режут ночной полумрак желтыми мазками. Красные стоп-сигналы тянутся вслед, и даже в них Тэсану видятся следы от наложенных швов. От асфальта тянет пронзающим холодом. Он чувствует это, потому что сидит на бордюре перед Family Mart с баночкой колы лайт и смотрит на то, как мелькают перед ним лица прохожих. Размытые, неполноценные, будто кто-то случайно прокрутил пленку не на той скорости в кинотеатре. Доперенадраматизировал Джехен материализуется из воздуха, плюхается рядом и чокается своей банкой колы с чужой. Как он вообще его нашел? Тэсан хмыкает: — Отшила?  — Она сказала, что я очень милый. — Уууу, — он трубочкой складывает губы, будто понимает весь тайный женский язык. — не завидую.  На самом деле, он понимает язык Джехена, но настолько интуитивно, что точно не претендует еще на роль переводчика. Выучить непривычный диалект бывает куда сложнее, чем новый язык. В первом случае приходится ломать уже имеющиеся у тебя привычки и установки, произношение, грамматику, темп. Это хуже чем курс «с нуля для чайников» — Даже не узнала, что я классно целуюсь, — вздыхает Джехен.   Тэсан облизывает в очередной раз уже превратившиеся в наждачку на морозе губы. Он только-только выкинул ядрено-мятную жвачку – попытку сравнять температуру внутри и снаружи, и теперь во рту ощущение как от онемения после анестезиолога. Он поворачивает голову к внимательно смотрящему на него Джехену:  — Откуда ты это знаешь?  Тот всеми силами пародирует из себя величайшего соблазнителя во вселенной, заставляя собеседника фыркнуть.   — Знаю и всё. Что, хочешь проверить?  Тэсан смотрит на него, не моргая, а потом усмехается и снова опускает голову к бордюру.  С лица Джехена сползает улыбка.  — Чего ты такой грустный?  У него такой внимательно-изучающий взгляд. Подкупает и бесит одновременно то, что ему действительно искренне интересно.  Он готов слушать и задавать вопросы. А это то, что Тэсану иногда не приходит и в голову в связи с заводскими настройками.  — Сериал досмотрел, — отвечает Тэсан одну из “правд”. Чтобы найти причину, ему нужно мысленно засунуть руку в черную коробку с шариками как в лотерее и выбрать ту, которую можно назвать в данный момент. — Ненавижу концовки, их всегда снимают просто отвратительно, будто вот-вот конец света. Как будто специально так, чтобы ты нажал на кнопку «стоп» с полным ощущением, что жизнь закончилась.  Если не твоя, то чья-то — точно.  Концовки чего угодно — полное дерьмо. Неопределенность, незаконченность, пусть нервирующая и расшатывающая, все равно куда приятнее. Остается всего несколько считанных часов до Рождества. Интересно, вдруг ему все-таки позволено его новогоднее чудо? Ведь рождественские комедии все так похожи друг на друга, словно они никогда и не заканчиваются.  Жаль, что он сейчас все мысли готов отправлять лишь на одно желание.  Седьмой этаж.   Джехен ничего не отвечает. Тэсану от этого становится неловко в квадрате, поэтому он бодает его плечом и хихикает:   — Ну не расстраивайся. Может, Лихан свою просто обездвижил, чтобы все получилось? Я своими глазами видел. Если поставить его рядом с кофе — кофе успокаивается и ловит дзен.  — Знаешь, — Джехен возвращает себе самый мягкий тон из своего зефирного арсенала, — ты такой очаровательный, когда шутишь.  Да, он уже говорил.  — Здесь очень холодно, — вдруг заключает Тэсан, смотря на посиневшие губы, — ты замерз. Пора вызывать такси, — он поднимается с места, и открывает приложение. Встряхивает несколько раз отказывающийся работать на холоде телефон. — Здесь нет точки посадки, надо пройти…  Все шаги делаются на автомате, сами собой. Все жесты — интуитивные.  Нет столько алкоголя в крови от одной выпитой бутылки пива, сколько мерещится опьянения.  Куртка трется о ткань пальто, потому что руки сами переплетаются между собой. Пальцы цепляются друг за друга. А за углом от Family Mart в свободном от мыслей и освещения месте можно остановиться возле стены.  Так вот чем отличается Джехен, хватающий всех за руки на работе, и Джехен, который тянет за руку, чтобы приблизить лицо к лицу.  Его никто не прижимает к бетонной стене. Он сам вжимается в нее спиной, и подзывает ближе. Тонкие пальцы ложатся на щеку подчиняющегося Тэсана.   — Жесть, какие мы лохи. Если некого будет целовать под омелой, придется целоваться друг с другом.  — Ужас, — поддакивает Тэсан.  Колени подкашиваются, мозг вскипает как работающий на переделе процессор компьютера.  — Чего это ужас? — игриво обижается Джехен. — Я правда классно целуюсь.  По его волосам уже скользят дрожащие от холода ладони.  — Надеюсь, если ты выиграешь викторину, это не будет твое желание, — Тэсан даже в миллиметре от поражения не сдается.   — Это вообще-то приз, а не наказание.   На них не падает свет, но падают мягкие хлопья снежинок. Одну из таких срочно нужно убрать с нижней губы.  — Иди скажи это той девчонке, которая тебя отшила.  Джехен смеется. Цепляется пальцами за ворот чужого черного плотного пальто. Расстегивает его и проникает пальцами к вафельной рубашке, чтобы оплести талию.  — Мы поцелуемся как пьяные подростки?  — Мы и есть,— Джехен смахивает с черных волос снег и возвращает холодные ладони на щеки, — пьяные подростки.  — Но здесь нет омелы. — Ну… — парирует он, кивая в сторону, — вон сакура. Через полгода будет очень красивой.  — Это липа. Мысли в накаляющейся голове растоплены как масло на сковородке.  Джехен целуется слишком странно, размашисто и мокро. Или так и должно быть? Если бы еще Тэсан знал, какие критерии.  Он даже представить себе не мог, что тактильно в нем столько мягкости-нежности. Что он может целовать точечно, поочередно нижнюю и верхнюю губу, уголок рта, а потом прикасаться лбом ко лбу и чуть не мурчать, прося продолжения.  Ладони Джехена намного меньше его ладоней, спина тоньше и к нему приходится наклоняться, чтобы целовать дальше. Аккуратно-аккуратно, хотя совсем не из страха Джехена сломать – скорее самому не сломаться.  Поцелуй выходит с привкусом первых заморозков из-за выкинутой недавно жвачки.  Если бы Тэсан не потерял сейчас дар речи, он бы сказал “пожалуйста” Очень хочется, чтобы сезоны любимых сериалов никогда не заканчивались.  *** Паника паника паника паника паника.  А всё типа: апокалипсис, смерть, Рождество и Мён Джехен могли случиться как-нибудь ну, не одновременно?  Тэсан уже даже усталости и похмелья не чувствует.  Что делать с людьми которые смеются, когда им хорошо? Плачут навзрыд когда им этого хочется? И, господи еб твою мать, целуют тебя, когда это вдруг приходит им в голову? Это было нормально? Для него в порядке вещей? И что теперь с этим делать?  Боже, если у тебя правда др, можно как-нибудь ну, всем по подарку?  Тэсан переминается с ноги на ногу в вестибюле станции метро и нервно поглядывает на часы в телефоне. Белки глаз саднит, и ресницы тянут отяжелевшие веки вниз. Spotify оповещает об играющей мелодии без раздражающих слов, ему сегодня их еще слушать слишком уж много: изнутри и снаружи. Он уже знает, что как только песня закончится, на предпоследнем аккорде он поднимет голову и… — Привет! Фух, сегодня чуть не опоздал на свой поезд.  Джехен тараторит расслабленно и непринужденно. Хватает один из стаканчиков кофе как ни в чем не бывало.  — Представляешь, я пролил на себя воду, а потом не мог найти тряпку… И поцеловал меня, блять, вчера.  Может на этом как-нибудь сакцентируемся?!  Тэсан снимает большие наушники и разворачивается, чтобы подняться по лестнице на мороз. Ему даже посмотреть страшно в сторону где находится бар Pulse и круглосуточный Family Mart.  — Какая разница? Ты же успел, — говорит он безразлично, накидывая капюшон, прежде чем выйти из вестибюля, и все еще не смотря на своего собеседника.  — А? — Джехен выходит следом за ним на улицу и удивленно пытается заглянуть в глаза.  — Ну, ты же успел, зачем тогда ты мне это рассказываешь? — Тэсан даже на него в ответ — не пытается повернуть голову. В его языке защитой надо отвечать, даже если никто не нападает.  — Просто… — говорит уже тише Джехен, одергивая руку как ребенок, — просто рассказываю…  Уже на входе в больницу он останавливается, носком ботинка нажимает на педаль мусорной урны, залпом допивает оставшийся кофе и кидает пустой стакан к еще нескольким таким же. Озадаченно и расстроенно смотрит Тэсану вслед.  Щелчок. Кадр. Ординаторская.  — О нет, сестра, несите реанимационный набор! Срочно, дефибриллятор! Лихан опускает медицинскую карту, которую читает, чтобы недовольно посмотреть на в очередной раз устроившего цирк Тэсана.  — Да я не мертвый, — шипит он сквозь зубы.  — Да мы вчера уже поняли, — Тэсан саркастично расширяет глаза.  — Ответь ему уже, — безэмоционально советует Риу Лихану, заполняя очередные бумажки, которые он, вероятно, колдует, чтобы всегда иметь причину быть отстраненным от разговора, — тебе что, нечего в нем стебать?  — Мммм, — Тэсан срывает с вешалки свой халат так резко, что чуть рвет его по шву. — Пока он думает, мы как раз можем в отпуск сходить.  Сегодня он настолько игольчато-раздраженный, что не стоило попадать ему под… — Замрите, — слышится обыденный голос Сонхо.  — Да хватит уже! — Тэсан поворачивается слишком резко. И не специально выбивает фотоаппарат из чужих рук.  Треск пластмассы эхом расползается по всему полу. Полароид разбивается на части, которые остаются жалобно покачиваться на кафеле. Несколько из них испуганно залетают под широкий диван.  Тэсан немеет.  — Черт, — говорит он. Еще этого не хватало. — Черт, прости, я не хотел, просто ты так не вовремя. Я не знаю… что мне сейчас сделать? Чтобы это нивелировать. Ну, хочешь, ударь меня тоже?  Было бы неплохо, если бы его сейчас кто-нибудь тоже выкинул на пол с таким же эффектом. А то целиком он испуганный под диван не помещается.  Сонхо пожимает плечами. Он, конечно, расстроенный, но как будто уже сейчас рационально понимающий, что злиться нет смысла.  — Мне же не пять лет, — говорит он. — Зачем мне тебя бить?  И молча уходит, оставляя Тэсана мучиться не отмщенным чувством вины.  — Что с тобой такое? — ради этой сцены даже Риу выныривает из своих бумажек и смотрит прямо в упор. — И где Джехен? Вы что, поругались?  — Поругались? — Тэсан цокает языком и опускается на корточки, чтобы сгрести улики своего первого убийства с кафеля. — Его же вчера девушка прокатила, вот он наверное и дуется.  — Девушка? — удивляется уже Лихан. — Он не подходил вчера ни к одной.  * Кадры приходится теперь запоминать только глазами.  Времени подумать о том, что предстоит вечером, совсем нет. Это самое дурацкое Рождество во всей не такой уж долгой жизни Тэсана. Травмпункт всегда забит в это время: спешащие за подарками машины сбивают друг друга на скользких улицах, дети неудачно катаются с импровизированных горок на площади. Пациент следует за пациентом как заражающие друг друга зомби. Приходится успевать принимать не только у себя, но и помогать с общей практикой.  — У вас кататравма, — комментирует Тэсан то, что пишет в палате перед мужчиной с перебинтованной ногой.  — Кототравма? Типа… мяу? Тэсан смотрит на него поверх бумажек и синяков и кривится:   — Я б на вашем месте тоже суициднулся.  — Эй! — возражает мужчина. — Я упал с забора, это случайность.  — Знаю, — кивает Тэсан. — Иначе бы я так не сказал.  Он выходит из палаты под догоняющее его “так ваш профессиональный совет ждать и надеяться на лучшее?”, хочет уже что-то ответить, но весь коридор заливается вдруг красным как тинт главврача светом. 

ВНИМАНИЕ

ВНИМАНИЕ

Раздается оглушающий сигнал тревоги

ОБЪЯВЛЕН КАРАНТИН 

ЗОНА B

ВЫЯВЛЕНО ОПАСНОЕ ВЕЩЕСТВО 

ВЫХОД И ВХОД В ЗДАНИЕ ЗАПРЕЩЕН 

ПОВТОРЯЮ 

ВЫХОД И ВХОД В ЗДАНИЕ ЗАПРЕЩЕН

ДВЕРИ ЗАБЛОКИРОВАНЫ 

Вокруг начинают суетиться люди. Медсестры убегают со своего поста, чтобы успокоить испуганных пациентов.  Сонхо тут же выныривает из-под поднимающейся столешницы в аптечном закутке и находит Тэсана на шестом этаже.  — Что происходит?  — Понятия не имею.  Тэсан оглядывается по сторонам, и выдыхает, когда видит вдруг медленно идущего к ним Лихана.  — Не-ет, — тянет он. Если бы это было для них в первый раз. 

ВНИМАНИЕ

ВНИМАНИЕ

Лихан только совсем чуть-чуть виновато закидывает ладонь за голову, пока на его лице переливается красный тревожный свет.  — Система безопасности драматизирует, — смущенно говорит он *эмодзи пальчик к пальчику*. — Я всего лишь оставил криогенный хладагент в лаборатории… не настолько он и ядовитый. Мне нужен бланк заявки на 20 упаковок вакуумного герметика, и проблема будет решена. 

ВЫХОД И ВХОД В ЗДАНИЕ ЗАПРЕЩЕН 

ПОВТОРЯЮ 

ВЫХОД И ВХОД В ЗДАНИЕ ЗАПРЕЩЕН 

— Да ты серьезно…  Все мешается одну картинку. Двери больницы опечатываются и закрываются для входа и выхода. На них опускается срабатывающая автоматически решетка.  Тэсан открывает телефон, в котором писал матери смс о том, что операция начнется вот-вот, и не отправляет сообщение. Вместо этого он срывается на седьмой этаж по пожарной лестнице. Лифты блокируются.  Все звуки вокруг смешиваются в хаотичную кашу.  — Доктор Мён! Палата 733. Удаление желчного пузыря. Операция в расписании, откладывать нельзя.  Нет, нет, нет, это уже точно слишком. Это уже вообще какой-то абсурд. Расписание. Операция. Джехен должен был ассистировать, а не проводить ее.  Тэсан догоняет медсестру, связывающуюся с кем-то по рации.  — Что происходит?  Она работает на седьмом этаже, и всё про него знает.  — Не переживаете. Хирург Ли остался в закрытой операционной в корпусе A, операцию передали хирургу Мён Джехену. Кажется, вы знакомы с ним, доктор? Он уже моет руки. Все действуют по регламенту. Кровь застывает. И как ему люди доверяют жизни свои и своих близких?  Это Тэсану и предстоит выяснить, да? Ну не так же буквально. Джехен он какой?  Мягкий, ласковый, тревожный. И у него самые ровные швы, из всех что Тэсан видел.  Надо было еще тогда ему об этом сказать.  Над дверью, до которой он добегает со скоростью все 15км/ч, висит табличка:

НЕ ВХОДИТЬ 

ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ 

Мигает красная лампочка.  Прием новых пациентов заканчивается, потому что никто не может попасть в здание, все сломанные руки и перебинтованные головы перенаправляют в госпиталь Ёнсэ. Вокруг быстро затихает поднявшаяся было паника. Люди успокаиваются и группируются в тесные кучки, чтобы сыграть во что-нибудь или доесть последнее, что осталось от обеда в столовой. Тэсан падает на стул в коридоре и зарывается руками в свои черные волосы.  Больница на скорую руку украшена к рождеству (ее буквально украшали работники скорой): рядом с операционной стоит нелепая фигурка Санта Клауса, протягивающего ему пластмассовый подарок с розовым бантиком. Перила криво оплетены мигающими гирляндами, мимо которых точно нельзя проходить пациентам с эпилепсией. На двери каждой палаты висят самодельные открытки: от детей из художественной школы.  “Выздоравливайте” “Не болейте” “Пусть в Новом году всё будет хорошо” Тэсан не шевелится несколько часов. Не отвечает на сообщения в чате с вопросом, куда он пропал, смотрит в одну точку и сжимает друг с другом вспотевшие ладони.  Отмирает только тогда, когда кто-то касается прохладными пальцами его лба. А после рисует прямоугольник в воздухе размером с лист А4 на уровне его лица.  Он поднимает воспаленные глаза.  — Что ты делаешь?  — Вешаю на тебя табличку. “Технический перерыв. Ведутся работы по рефлексии” Абонент недоступен.  Но Тэсан наоборот оживает.  — Ты здесь давно?  — Уже минут пять. Я как главный хирург на операции обязан сообщить близким все новости, — Джехен садится рядом и бодает его макушкой в плечо. — Эй. Отомри. Всё прошло хорошо.  Тэсан и так это уже по нему понял. И сейчас скорее пытается не грохнуться в обморок от облегчения. Он склоняется головой к коленям и снова зарывается пальцами в волосы.  Выдыхает только:  — Ты знал?  — Что это твой отец? Конечно, я знал, — Джехен смотрит на него, не отводя глаз. — Уже неделю как. Фамилия не такая уж частая, и ты вечно пропадал на седьмом этаже, хотя для тебя тут совсем нет работы. Я уже давно просмотрел анамнез пациентов Доктора Ли, чтобы удостовериться в своей теории.  Тэсан только повторяет как болванчик, но уже с утверждением:  — Ты знал. — Да, и я чуть не умер от страха, — Джехен закрывает глаза как человек, который о чем-то жалеет. — Я… прости, я вообще непрофессионально себя сейчас веду. Как будто все слова забыл. У тебя есть какие-то вопросы по операции?  — Ммм, — кивает Тэсан. Облегчение прокатывается по нему как каучуковый шарик, расслабляя мышцы и заставляя разжаться напряженные нервы. Он улыбается и прищуривает один глаз, поворачиваясь к Джехену. — Всегда было интересно, что у него там внутри вместо сердца? Большой обугленный булыжник, да?  Джехен смеется в голос. Так звонко, что Тэсан оборачивается по сторонам, чтобы убедиться что никому до них нет дела.  Если воющая сирена – сигнал тревоги, то его смех – сигнал о долгожданном спокойствии. О том, что мир все еще на месте.  — VIP палата, — говорит Джехен, присвистывая. — Твой отец крутится в серьезных кругах? Тэсан только закатывает глаза:  — Девятый его любимый.  Его бояться расспрашивать дальше, поэтому он раскалывается сам:  — Не то чтобы я в курсе. Мы… давно не общались. С того момента как они развелись с мамой, он ушел в бизнес, стал вечно занят. У него другая семья и… они вроде где-то за границей сейчас. Я мало что вообще о нем знал, опека закончилась с моим совершеннолетием. А тут он попал в больницу и… Он пугается. Потому что глаза ни с того ни с сего застилает влажная пелена. Замолкает, чтобы перевести дыхание. А Джехен, воспользовавшись этой паузой, аккуратно тянется к нему. Обвивает руками спину и прижимается ближе, уговаривая этим жестом себя самого при нем не бояться.  Как Тэсан это допустил? Как он буквально доверил все что у него есть в руки Джехена? Вместе с собой.    Так вот какой Джехен.  Тэсан прикрывает глаза на пару минут, пока сковавший его спазм не пройдет. А потом, как зачарованный, поворачивает немного голову и на долю секунды прикасается губами к мягкой щеке. Кожа на ней тут же вспыхивает.  Джехен нервно хихикает: — Только не говори потом, что это отец попросил тебя меня отблагодарить.  Но руки не расцепляет.  Тэсан пальцем показывает ему на омелу, прикрепленную над ними.  — С Рождеством.  Может, лучше уж стандарт-пак, чем свалка за фэмили мартом? Джехен выпутывается немного из его рук и вдруг очень громко хрюкает от чего-то, пришедшего ему в голову:  — Знаешь, это было самое оригинальное знакомство с родителями за всю историю.  ***  — Джехен точно T, — кивает Тэсан со знанием дела, заходя в почти пустую ординаторскую.  Так, как будто этот сомнительное достижение — его личная победа.    — Джехен сегодня сказал, что инопланетяне точно существуют потому что Вселенная не могла сделать нас одинокими, Тэсан, — мягко, настолько, насколько умеет, немного учительским тоном пытается вправить ему поплывшие мозги Сонхо.  — Ну инопланетяне ведь действительно существуют, — подтверждает Лихан, развалившийся на диване. И вдруг серьезно задумывается. — Правда, сомневаюсь, что по этой причине.  — А, боже!! Труп разговаривает! — Тэсан, довольный своей очередной шуткой, закидывает в рот чипсину со стола, поднимает ноги амебно подчиняющегося Лихана и перекладывает их на стол, чтобы освободить себе место на мягком диване. — Подождите, Джехен вам что сказал?! Ну и подумаешь, все равно эта дурацкая система, которую корейцы упростили, а потом возвели в культ, не работает. В конце концов, можно оторвать от F палочку и приделать с другой стороны, чтобы получить Т, подумаешь. Не так и сложно.  Видя, что Сонхо закончил перебирать какие-то папки с отчетами и собирается уходить, Тэсан его окликает:  — Хён, стой. Я принес тебе кое-что, — он лезет в рюкзак, который взял с собой.  Щелчок. Ординаторская.  С довольной улыбкой опускает камеру и протягивает Сонхо начавшийся проявляться снимок. А после отдает и новый фотоаппарат. Точно такой же, как был у него.  Лихану удалось уговорить систему безопасности разблокировать двери только под утро, и Тэсан, проведший всю Рождественскую ночь в палате отца, сразу же перевел стипендию со счета. Он попросил Джехена сходить с ним в ближайший магазин техники, чтобы купить новый полароид.  С неловким “прости” он отдает фотоаппарат владельцу и тут же тупит виноватый взгляд в пол. Хочется объяснить что-то про свое состояние накануне, но слова на человеческом языке не даются.  Сонхо пожимает плечами, мимикой явно очень радуясь подарку, на который совсем не рассчитывал:  — Спасибо тебе. Я и не злился. Он передумывает уходить окончательно, когда в ординаторскую заходят две недостающие детали их пазла. Вечно взъерошенный и довольный Унхак и сонный, уставший Джехен.  Сонхо несколько раз хлопает в ладоши перед лицом Риу, чтобы выдернуть и его из заполнения бумажек, а сам выдвигает на середину комнаты их диагностическую доску с импровизированной викториной. — А вы в курсе, что я победил?  — Как это интересно ты вычислил победителя, если я ответил на пять вопросов и теперь у меня 341 балл, обнимашки от Джехена, десять из них я должен отдать Тэсану с поклоном в пол и перечислить пять баксов на освоение Марса? В какой вселенной есть такая мера исчисления баллов?  Ну, может Риу не очень обрадовался тому, что его оторвали от его бумажек.  — Я подписал вот тут с обратной стороны, нормальные баллы, это же очевидно, — как прописную истину объясняет Сонхо. — И ответил на все вопросы, которые мне доставались. Вот, я всё записывал. Так что я победил. А проиграли вы все, потому что нарушили правила.  За это время они успели ответить на кучу вопросов. Среди них было задание сказать каждому по три комплимента (Джехен *эмодзи разводит руками*), знать любимый цвет Унхака и фразу, которую Риу Лихану сказал при первой встрече, одновременно с этим правильно написать слово пневмоноультрамикроскопиксиликовулканокониоз и ответ на “какого черта мы пошли в мед”.  Короче, спорить с Сонхо себе дороже.  — Ладно, — тем более суть была вообще не в победителе. Джехен воодушевленно кивает и соглашается. — Желание будет?  Сонхо хитро улыбается и становится похож на увидевшего полную сметаны долину кота. Он сжимает новый фотоаппарат одной рукой, а второй указывает на дверь.  — Нам уйти?  — Быстро все под омелу.  Начинается общее копошение. Ворчание “эй, я же в халате” от Унхака, который единственный в халате не во врачебном, а своем домашнем, и его “сосаться ты нас тоже заставишь?”  “Кто-то мне кажется и не против” от Риу, который понимает слишком много и уже жонглирует этим своим грузом ментальной ответственности.  Сонхо переворачивает камеру, чтобы сделать селфи со всеми.  — Насчет раз два три.  “С днем рождения Иисус!” вместо “Кимчи” — идея Тэсана.  — Теперь всё готово. Стойте, — Сонхо достает с полки заваленного хламом шкафа большой альбом и приклеивает туда последнюю фотографию. — Вот. С нового года хочу начать новый.  Тэсан первым с интересном забирает из его рук книгу и усаживается на диван. Тут же ощущает, как его облепляют со всех сторон. Лихан садится справа, Риу — слева. Сонхо опускается на пол, чтобы следить внимательно за реакциями и выражениями лиц. Джехен и Унхак нависает сзади. Русые волосы лезут Тэсану в глаза.  Они чувствуют себя рассматривающими фотоальбом прабабушки, нечаянно найденный на чердаке, хотя листают события прошедшего месяца.  На первом фото они впятером стоят перед своей первой сменой в одних халатах лицом к больнице и показывают пальцами на ее вход.  Они попросили тогда Унхака, случайно встреченного у входа, их сфотографировать. А на следующем он уже ворует сосиску из тарелки Джехена на обеденном перерыве. Джехен, который размашистыми жестами объясняет что-то Сонхо — так рьяно, что его руки размазываются на не очень хорошо проявленном снимке.  Макушка Риу над стопкой больничных карт.  Снимок, засвеченный белым, из коридора, в котором Лихан смотрит в камеру, поворачиваясь на ходу.  Унхак смеется, закинув голову.  Сонхо указательным пальцем отчитывает Тэсана за что-то. Задний ряд кресел на конференции и попытки их пятерых незаметно открыть пачку чипсов. Не без Унхака, которого вообще не должно быть на лекции, а без Сонхо, который фотографирует их с первых рядов.  Пожарная лестница и съезжающий по перилам Риу.  Лихан на крыше, смотрящий куда-то вдаль.  Крупным планом ладони Тэсана, обхватывающие стакан с кофе. Случайно одинаковые кроссовки Сонхо и Унхака, носок к носку. Джехен, заснувший в пустой палате сидя и уронив голову на койку.  Снег за окном лаборатории. Пробирки с дурацкими подписями.  Сидящие рядом на диване и увлеченно о чем-то спорящие Тэсан и Джехен. Тэсану кажется, что про него даже здесь все настолько отвратительно очевидно, словно он словами, на человеческом языке, проговаривает друзьям то, о чем думает.  О Джехене.  Каждый этот снимок и каждый момент он смотрит только в одну сторону, независимо от того, кто из них находится в кадре, а кто — вне его.  — Это так круто! — Унхак почти вскрикивает и театрально вытирает рукавами сухие щеки. — Это лучше инстаграма. Я, кажется, сейчас разревусь.   Он такой нараспашку. Куда лучше говорит на языке Джехена, чем спустя столько времени практики удается Тэсану.  Сонхо по-взрослому усмехается:  — Да, я знал, что это стоит того, чтобы вас всех бесить.  — Смотрите, — Риу привлекает всеобщее внимание, когда тычет в одну из фотографий. — Я помню этот момент. Лихан кидает в Тэсана отвертку, это будет моя любимая! Джехен смеется прямо над ухом:  — И что ты ему тогда сказал?  Но Риу отвечает за замершего от тактильного ощущения шепота друга:  — Что-то про маховик эмоций, который Лихан забыл в морозилке рядом с мороженым.  Он уже говорил что-то там про юмор и травматолога. Что шутки у Тэсана как гипс: фиксирует то, что иначе хрустит и ломается по линии сгиба.  Если бы только уметь разговаривать по-человечески.. * Камера. Щелчок.  Всё снова встает на свои места.  К позднему вечеру коридоры больницы с облегчением выдыхают. Длинные лампы горят все тем же стерильным светом, но теперь он кажется мягче. В гирлянде, скотчем приклеенной к сестринскому посту гаснет зеленая лампочка и теперь она излучает только тревожный красный цвет.  С такой больницей у них и Рождество заболело.  Пахнет спиртом, кофе и апельсиновой кожурой. Лента с криво вырезанными на ночной смене бумажными ангелами висит аркой над лабораторией, куда тихо заходит после смены Тэсан.  Лихан неподвижно пялится в микроскоп. Он не шевелится ни единым мускулом. Его сосредоточенность не отличишь от анабиоза.  Тэсану иногда кажется, что если приложить к его груди стетоскоп, услышишь как пульс поет буддийскую мантру. — Эй.  Лихан настолько упрямый, что перед ним даже хаос сдается. Всё вокруг застывает и замирает. Но Тэсан тоже упрямый, это их единственный общий язык. Он зовет еще раз.  — Э-эй.  — Ммм, — Лихан упирается лбом в микроскоп. Подходя сбоку, Тэсан видит, что у него даже глаза не открываются.  — Сколько ты не спал? Ты всегда либо в лаборатории либо на смене. Лихан говорит все также меланхолично:  — За учебу надо платить.  — Да, я… — Тэсан хочет что-то съязвить, но вместо этого отставляет в сторону стакан с кофе, который без шуток уже не поможет, и подходит ближе. — Смотри какой шарф я купил, — он снимает предусмотрительно захваченный с собой белый пушистый шарф с шеи и кладет его на стол рядом с другом.  Лихан хочет только дотронуться щекой, чтобы потрогать мягкость ткани, но голова перевешивает и безвольно падает на появившуюся подушку. Даже до трех считать не надо, пока веки сомкнутся друг с другом.  Тэсан усмехается, совсем себе не свойственно по-доброму. Для такой улыбки ему каждый раз по ощущениям приходится снять с себя слой защитного эпидермиса.  Он ведь думал, что Лихан — консервация концентрации, а надо было только посмотреть на него чуть подольше.  Оставляя его спать головой на столе, Тэсан забирает кофе себе и под дребезжания холодильников для растворов принимается заполнять лабораторные отчеты.  * Когда он выходит в коридор, за окном уже даже редкий мокрый снег не пробивает сгустившуюся темноту. Через час метро закроется.  Тэсан заходит в комнату отдыха и снова застает Джехена в его любимой позе, в обнимку с подушкой, а не головой на ней как нормальные люди. Всего закутанного в скомканное одеяло.  Вот сейчас уже точно можно говорить о том, что у всех заканчиваются силы. Одному Тэсану подкинули буста, от которого сердце никак не сдается качать кровь по венам.  Он трясет за плечи, зовет, хмурится.  Если Джехен сейчас не встает, они опоздают на последний поезд, и придется снова торчать здесь всю ночь. — Джехен. Джехеееен, — тянет Тэсан почти по-детски раздраженно, — Ну сколько можно, ты же старше, почему я должен вечно тебя будить.  Только после этих слов на него открывается сонный взгляд.  Джехен перекладывается головой к нему на колени и неразборчиво сопит:  — Отвези меня домой.  * Метрополитен теперь не кажется таким уж драматичным. Скорее спокойным и готовящимся ко сну вместе со всем своим городом. Съемная квартира Джехена находится почти за городом, на противоположном конце оранжевой ветки. Здесь не красиво, не стильно и не то чтобы уютно.  Заходя в нее, ощущаешь себя как в 60-х. За это явно скинули несколько тысяч вон арендной платы. Но в этом есть и свои плюсы.  Обувь стоит в коридоре полукругом. Из него сразу же видно совсем маленький закуток кухни. На столешнице в хаотичном порядке стоят кружки с разными дурацкими логотипами: супермаркета на углу, стафф мед конференции и Джи драгона. Магниты на холодильнике не сувенирные, только реклама доставки, визитка из барбершопа и какие-то подписи маркером. Здесь же одна из их общих полароидных фотографий, стащенная у Сонхо. На ней Тэсан смотрит на Джехена, но сложно ставить на то, что это не вероятностное совпадение.  Потому что там точно не 50/50.  Здесь ни одной парной или хотя бы сочетающейся друг с другом вещи.  — Ты живешь здесь?  Джехен усмехается.  — Я пытаюсь.  Это место – скорее временный хаб, живут они сейчас в больнице.  Он включает гирлянду желтого цвета над маленькой кухней и набирает в чайник воды.  Окно рядом выходит во двор, где всегда горят хаотичным меняющимся узором чужие квартиры. Свет от них ночью падает на пол неровными прямоугольниками.  Лучший фон для Джехена – горящие огни многоэтажек.  В комнате диван-кровать, который скрипит при каждом движении, будто ворчливо комментирует каждое их действие и взгляд. По всем горизонтальным поверхностям, включая пол, раскиданы учебники, тетради и распечатки. Тэсан улыбается, когда так живо представляет себе как Джехен скрюченный ползает по полу в поисках симптомов рабдомиолиза. Желание коснуться — единственное о чем он может думать, волнение волнами подступает к горлу, но решиться на это… — Помнишь, что завтра нужно сдать промежуточный зачет по остеологии? — Наверное, боже-таки подарил на свой др Тэсану Джехена, которому не нужно ни на что решаться.  — Чего ты там не знаешь? Или ты позвал меня к себе, как, — Тэсан опирается рукой на скрипучий диван и приподнимает брови, — лучшего травматолога?  — Ну да, — кивает Джехен очень просто. Подсвечивающий воду чайник закипает, щелкает и отключается. А он поворачивается лицом к комнате. — Я постоянно забываю латинские названия. Тэсан, конечно, отвратительно плох в намеках, но не настолько же.  Ему хочется дернуть Джехена на себя, но в голове тут же срабатывает стоп-сигнал: нельзя обращаться с ним резко.  Поэтому он подходит медленно. Берет за предплечья и аккуратно пододвигает к подоконнику, чтобы поставить на фон горящих окон. Джехен же обеими руками берет его за запястье правой руки и поднимает ее к своему лицу.  — Эту помню, — он проводит чужими пальцами по своей переносице, — и эту, — кладет большую ладонь на свою скулу и прикрывает глаза. — А дальше…  А дальше Тэсан задерживает дыхание и возвращает силу своей безвольно подчиняющейся руке. Ведет ей так, словно Джехен — анатомический атлас. Пальцами проводит под шеей, совсем немного забираясь под простую серую футболку.  — Это Clavicula. Ключица, — спускается по локтю вниз и поднимает к себе чужую руку. Поворачивает ладонью вниз и вверх. — Лучевая кость. Radius. Локтевая. Ulna, — снова движется вверх и останавливает пальцы на хрупких выступающих позвонках на задней части шеи, под русыми волосами. Проговаривает вслух идеально вызубренное, — proximalis, media, distalis. Это vertebrae cervicales, шейные позвонки, — оставляя одну руку на шее, второй он подцепляет подбородок и заставляет посмотреть наверх. — Один из них называется атлант. В честь того кто держал небо, как ему приходится держать голову, — продолжая держать пальцами за подбородок, он аккуратно поворачивает голову влево и вправо, пока рукой на шее спускается на сантиметр ниже,— а это Axis, благодаря ему мы можем смотреть в стороны, — [но тебе он не нужен]. Тэсан с улыбкой замечает, как снова прикрывает Джехен глаза. Опускает руку еще ниже, чтобы положить на верх теплой спины. — Scapula. Одна из самых красивых костей, — аккуратно ведет по боку, чтобы оказаться ладонью на груди, — Costae. Рёбра. Под ними что-то бьется так отчаянно, что в животе сводит спазм: этих самых порхающих бабочек там закручивает водоворот. Будь тут Лихан, он наверняка бы сказал, что у Тэсана и сердце — больше не мышца, а кость. Для Джехена сердце больше идея, чем практика.  — Vertebrae lumbales — поясничные позвонки, — ладони скользят к низу спины. Тэсан чувствует реакцию чужого тела на себя и от этого темнеет в глазах.   — Тазовая кость — os coxae. Состоит из…  Джехен резким движением перехватывает руку, добравшуюся до кромки его джинсов. Чуть подныривая и тянясь выше, он наконец целует в губы и не дает ни секунды на раздумья, сам шире раскрывая рот и углубляя поцелуй. Тэсан удивленно мычит и только отвечает на поцелуй, пытаясь понять, куда девать руки. Они подцепляют шлевки на джинсах. Думать ни о чем не получается. Все латинские слова, выученные с таким трудом, одним мигом улетучиваются из ватной головы.  Джехен зарывается пальцами в черный бардак на голове, когда Тэсан отрывается от его губ и прикасается распухшими своими к ключице. Поднимает на него вопросительный взгляд. И черт знает в чем там был вопрос, но… Надо же вспомнить то, что так резко забылось.  — Clavicula, — выдыхает Джехен. Ему так сильно надо прижать чужое тело к себе поближе, чтобы почувствовать давление, настолько же, насколько страшно это сделать. Тэсан искренне улыбается от неожиданности, — vertebrae cervicales, — но Джехен упрямо продолжает повторять выученный материал. А Тэсан начинает следовать этим указаниям. Аккуратно наклоняет чужую голову, чтобы добраться губами до шейных позвонков. Теплое дыхание щекочет чувствительную кожу. — Costae, — пальцы и губы спускаются ниже. Проникают под футболку, чтобы точно посчитать каждое ребро. Даже от нечаянного прикосновения внизу Джехен жалобно стонет и закидывает голову. Все тело покрывается мурашками от страха и удовольствия. Он как карта сокровищ, которая может бесконечно показывать где искать, — os… — выдыхает он сбивчиво, — coxae… или как там…  Тэсан послушно опускает на бедра и сводит после этого вместе свои ладони, чтобы очертить тазовые кости. Руки чувствуют возбуждение, а органы слуха настраиваются только на просящие стоны. Пальцы резко сжимаются сильнее, чтобы еще ярче прошибить себя этим звуком как током. Джехен хватается за его плечи, хватая ртом закончившийся воздух.  На языке Тэсана «сделай мне приятно» это «позволь мне сделать приятно тебе». Он никогда в жизни даже в фантазиях не видел ничего сексуальнее, чем такую отзывчивость на свои ритмичные прикосновения.  На заднем размытом плане гаснет одно окно, но искорка загорается вместо этого в темных зрачках.  Пространство Джехена дает разрешение на еще больше Джехена в открытом доступе. У него, пластилиново извивающегося, суставы как будто подвижнее чем у других людей. Как и вечно возбужденная психика. Он весь ярче, чувствительнее и ранимее.  Тэсан сжимает длинными пальцами хрупкую талию, чтобы не давать дергаться слишком сильно, а сам продолжает гладить, сжимать и давить.  Дом в разрезе похож на кукольный домик.  Город в разрезе похож на атмосферную симуляцию.  Мир в разрезе похож на чью-то разбушевавшуюся фантазию.  Разбушевавшаяся фантазия Тэсана дрожащей рукой тянется к розетке, чтобы выдернуть оттуда гирлянду и отключить последний тусклый свет в комнате. В Джехене есть что-то настолько простое, что заставляет чувствовать его к себе непозволительно близко. Плевать он хотел на закон физики о том, что элементарные частицы никогда не соприкасаются до конца.  С каждым ласковым поцелуем Тэсану хочется выкинуть все свои прослушанные часы старого рока на Спотифае и стать самой простой попсовой песенкой про любовь. Наверное, никто не стонет откровеннее и искреннее чем Джехен. Но ему совсем, вообще не хочется этого проверять.  На глазах выступают сентиментальные слезы.  Джехен подстраивается под все его движения. Извивается, захлебывается, целует рвано, но все равно очень мягко.    Почти танцует, толкаясь вперед. У него квартира – сцена, и камерный театр одного актера. Он рожден для того, чтобы на него смотреть самыми влюбленными глазами и не находить слов.  — Поцелуй меня, пожалуйста, — шепчет Тэсан, сам не узнавая свой голос, когда Джехен слишком сосредотачивается на своих ощущениях.  Тэсан же про все в своей жизни снимает клип под играющую в наушниках музыку. И сейчас он слышит мелодию, когда дрожащие руки хаотично гладят его по лицу и губы целуют успокаивающе и благодарно.  Джехен как будто бы всегда отдает и на него так завораживающе смотреть, когда он только беззащитно и просяще жадно берет. Почти требует.  Мелодия сменяет темп, когда Тэсан проводит кончиками пальцев по уже оголенному боку, чувствует как чуть влажная кожа выскальзывает из его пальцев вниз, и ему остается держаться только за копну растрепанных русых волос. На его возбуждении смыкаются аккуратные губы.  Хочется открывать дверь в эту квартиру своим ключом. Оставлять на холодильнике записки-заметки. Вместе искать симптомы рабдомиолиза, ползая по полу, а потом целоваться в горе медицинских бумажек. Тэсан себе Джехена надраматизировал и переинтерпретировал, потому что Джехен – вечное многообещающее начало сезона любимого сериала. Гиперболизировал и катастрофизировал, передозировал чувствами, сделал диагнозом и сам себя довел до симптоматики. Превратил в собственный экстренный случай. Потому что Джехен для него – акт какого угодно творчества мысли и действия.  В глазах настолько темно, что начинаешь и видеть возбужденной до предела кожей. Темпы зацикливаются. Нервные окончания погружаются во влажную глубину рта. Пальцы со стонами сжимаются в волосах.   *эмодзи взрыва*  Постапокалипсис.  Тэсан чувствует как веки смыкаются, но продолжает перебирать мягкие волосы на лежащей на его груди голове, пока Джехен обессилено приподнимается и аккуратно целует его оголенное плечо. *** Тэсан знает теперь как выглядит Джехен когда просыпается. Когда в полусне ударяет рукой по ненавистному будильнику и хнычет в подушку, жалуясь на то, что нужно вставать.  На них в вагоне смотрят: стажер корейской армии, мужчина в дорогом костюме, спящий на ходу, девочка-школьница с огромным рюкзаком, что выглядит тяжелее ее самой, с кучей плюшевых навесов, две без умолку трещащие аджумы.  Параллельные жизни, вынужденные существовать в одном кадре на несколько станций.  Джехен с Тэсаном сидят друг напротив друга, все остановки смотря прямо перед собой. И иногда улыбаясь украдкой. В те моменты, когда вспоминается, что никто вокруг не знает их тайну.  *эмодзи с глазами-сердечками* После подъема на эскалаторе Джехен намеренно идет в неверную сторону, чтобы дать Тэсану время зайти за кофе. До их встречи еще две минуты.  Если бы Тэсан умел разговаривать по-человечески, он бы сказал “я так хочу взять тебя за руку” Но переводчик сам настраивается на эту волну.  Джехен делает вид, что здоровается с ним в спешке и тянется за кофе, но вместо стакана Тэсан протягивает свою свободную ладонь и берет его за руку.  Джехен он какой?  У него обостренное чувство справедливости, почти всегда взгляд такой, как будто он что-то только что придумал, непростительно много энергии. Он искренне радуется и плачет, а еще целует тебя когда ему вздумается.  А Тэсан он какой? Не только же в Джехена влюбленный. Упрямый, завуалированный и боязливый, каким бы ни хотел казаться непробиваемым и прямым. Живой и контрастный.  Сила Джехена не в том, что он себя любит, а в том, что принимает  Сила Тэсана не в том, что он себя принимает, а в том, что любит Если они вообще совсем-совсем разные, почему у них получается на языках друг друга так хорошо говорить?  Дело в том, что Тэсан в людях вообще ничерта не понимает, но все очень чувствует. И он уже готов претендовать на роль переводчика.  Их диалекты — разговорный и официальный стиль.  — Кстати, — говорит Тэсан, забирая в карман пальто только свою руку на подходе к больнице. — Мне Сонхо рассказал. С чего ты решил, что я F?  Джехен цокает языком на это пренебрежение.  — Ну, потому что мне показалось, ты становишься более внимательным и более чутким. А ты как мог подумать, что я могу быть Т? — Ну… — Тэсан задумывается, — я вдруг понял, что ты не такой и тупой.  Джехен сжимает губы в тонкую полоску и со всей силы врезается в чужое плечо: — Ты вообще не F! Ни разу просто!  — А ты не Т!  Когда Джехен перестает делать жалкие попытки свалить Тэсана в снег, он сдувает с лица челку и говорит:  — Риу мне сказал, что это мы так пытаемся объяснить то, что меняемся друг из-за друга. Что начинаем лучше друг друга понимать, потому что прислушиваемся и потому что нам это важно.   Ох уж этот Санхёк и его груз ментальной ответственности.  — Уверен, — фыркает Тэсан, пропуская Джехена вперед себя на входе в больницу, — его врачебный прием это стендап.  — Пора уже искать ему менеджера.  К началу нового григориански календарного года эпидемия постепенно пошла на спад. Пациентов стало меньше. А воздуха в коридорах госпиталя немного больше.  щелчок. камера. ординаторская.  — Это всё нужно заполнить. Оказывается, половина врачей уходила домой вовремя все это время, — с этими словами Риу кидает на стол огромную стопку больничных карт.  Они вшестером как градация реакции на стресс, учебное пособие: Унхак — “всё лучше всех!” Джехен — “мы обязательно справимся” *эмодзи сжатого кулачка* Сонхо — “всё в порядке”  Риу — “ну не вешаться же теперь”  Лихан — “мне не нравится”  Тэсан — “ну и пиздец” щелчок. камера.  На пальцах болят мозоли от ручки. Для кого в двадцать первом веке вообще придумывали компьютерные технологии? Тэсан хмурится, когда смотрит на красный след на своем пальце. Ему же еще трогать вечером мягкую-мягкую кожу.  Он прокручивается на стуле, закидывает голову к потолку, чтобы размять шею, а потом поворачивается к остальным. Забавная на его глазах складывается картина.  — Мы сейчас как пирамида Маслоу, — хихикает он.  Там как раз столько уровней.  Лихан отвечает за физиологические потребности и выживание; Сонхо – защита от внешних угроз; Джехен — любовь и принадлежность;  Уважение — Риу; — А ты? — спрашивает с укоризной любовь и принадлежность.  — Ну, — Тэсан нарочито обмахивает себя ладонями, — я самоактуализация конечно. Саморазвитие там, и вот это всё. — Вы о чем?  На пороге появляется Унхак в тапочках и с чашкой горячего чая. Он отходил на перерыв, хотя вообще не должен был им тут помогать.  А Унхак… просто за гранью. Это как уже пройти все круги сансары и чилить в нирване, куда там пирамиде потребностей.  — Тэсан возомнил себя верхушкой пирамиды Маслоу, — резюмирует Риу.  Унхак пожимает плечами.  — Странно, что не пирамиды Хеопса.  — Думаешь, он тоже… того? — Джехен наклоняется к уху Сонхо с заговорщическим шепотом. — Инопланетян?  Пока Сонхо закатывает глаза, Лихан встает слишком резко, чтобы тоже взять стопку новых бланков со стола.  — Тэсан-а, — зовет он, прищуриваясь, смотря на лицо перед собой и чуть качнувшись в сторону. — Тебе плохо?  — Почему? — настороженно удивляется Тэсан.  Лихан кривится вроде как “ну очевидно же” — Ты не в фокусе.  — Эй, эй, — Тэсан его почти ловит, хватая за плечи, и аккуратно усаживает на диван. — Давай ка ты пока тут посидишь, а мы поработаем.  щелчок. камера. крыша.  На Сеул опускаются первые намеки сумерек. И теперь можно найти десять минут, чтобы подняться сюда с салатом и одноразовыми приборами из местной столовой.  — Хочешь, устроим сегодня вечером эксперимент в лаборатории Лихана? — глаза Тэсана блестят счастливыми заговорщическими искорками.  — Это ты так завуалированно сообщаешь мне, что хочешь ему помочь?  Да Джехену уже диплом этого переводчика на человеческий получать можно.  Тэсан ничего не отвечает, только отворачивается и отправляет в рот помидорку черри из местного Цезаря.  — Знаешь, как я впервые узнал про тебя в университете? — вспоминает он, чтобы перевести тему. — Чхве сонсенним сказала “Ты точно как Мён Джехен!”, я видела уже сто вариантов как студенты выкручиваются на этих докладах, а вы умудряетесь быть сто первым и сто вторым.  Во многих языках же слова звучат одинаково.  Джехен улыбается как солнышко. Он как стерильная повязка с обезболивающим на нарывающую рану.   Ну, может он и есть тот самый инопланетянин, которого отправили на землю, и он остается тут только благодаря тому, что за кого-то держится.  Джехен сейчас должен сказать по идее “ты очаровательный, когда…”, но говорит:  — Ты изменился.  Тэсан хмыкает:  — Хоть в лучшую сторону? Ответ не заставляет себя ждать ни секунды.  — В мою сторону.  — Иногда мне кажется, — Тэсан кривится и указательным пальцем тыкает в чужой лоб, — что тебе в голову забыли добавить встроенный фильтр. И слова идут из мыслей сразу в рот. Он наигранно раздражается, но Джехена в таком состоянии уже не остановить. Он когда просто «привет»-то говорит — уже флиртует, а когда как сейчас прищуривается и начинает играть бровями…  — Может, направить свои слова сразу в какой-нибудь другой рот? Тэсан ударяет себя по лбу сразу двумя ладонями.  — Боже, Джехен.  Но тот только смеется. Крадет последнюю помидорку черри из чужого салата и откидывается на карниз, основание которого служит им спинкой лавочки.  — Чем займемся в завтрашние семь с половиной минут? — Зачем разговаривать по-человечески, если можно разговаривать так, чтобы понимали только они. Не дожидаясь ответа, Джехен вдруг резко становится серьезнее. Он давно должен был спросить. — Тебе ведь удобнее приезжать на станцию Сусео из дома, я прав? На желтую ветку. Ты выходил раньше каждый раз и подходил к станции, на которую приезжаю я, да? Бесполезно отпираться, когда так очевидно пойман с поличным. Тэсан даже смеется:   — Один раз поезд на моей ветке сломался и мне пришлось бежать два километра, чтобы успеть ко времени твоего приезда.  — Блин, — Джехен вздыхает, — в какого же придурка я умудрился влюбиться. На этих словах он быстро сжимает в руке пустой контейнер, поднимается и исчезает за дверью, ведущей на пожарную лестницу.  Тэсан остается сидеть неподвижно, замерев как каменная статуя в той же нелепой позе, в которой его застали эти слова.   — Привет, — появившийся на крыше Лихан в темных очках подмигивает и очень по-живому смеется. — Косплеишь труп?