Треск

Чанбин никогда не курил взатяг. Чан никогда не влюблялся по-настоящему. Они оба ненавидели крепкие сигареты и слабый алкоголь. Ненавидели всей душой леденящие душу холода и невыносимую жару. Не любили крайности, но являлись ими. Чанбину двадцать два. Он носит чёрную кожанку, пахнет ментоловыми сигаретами и ненавидит людей. Чану девятнадцать. Он обожает волейбол, вкус горчащего светлого пива на языке и фотографировать людей. Точнее, одного человека — Со Чанбина.

***

Чанбину двадцать два. Он всё ещё любит приторно-сладкие шоколадные конфеты, просыпаться до будильника и засыпать до того, как стрелка часов перевалит за двенадцать ночи. Чану девятнадцать. Он начинает проклинать вступительные экзамены, кофе, который не бодрит, а усыпляет, и допросы матери о том, кем он будет. Чанбину двадцать два с хвостиком. Он начинает любить запах сирени, горький шоколад и вкус спиртного на губах, когда Чан невзначай мажет по его губам на одной из тысячи прогулок, таких же, как и остальные. Чану почти двадцать. Он начинает пахнуть ментоловыми сигаретами, а в его кармане куртки появляются блестящие фантики. Чанбину двадцать три, когда он берёт за руку Чана и впервые не отпускает так долго. Он ведёт его на крышу невысокого заброшенного дома. Стелит мягкий плед и предлагает посмотреть на звёзды. Чану уже двадцать. Он никогда ни в кого не влюблялся. Только в фотографии, их любить безопасно. Чанбин эту мнимую безопасность рушит, когда без слов валит на спину Чана и выдыхает сигаретный дым ему в лицо. Чан смотрит так долго, но его глаза не выражают ничего. Чанбин смотрит так же, а потом отстраняется. Ничего не случилось, но их безмолвные посиделки всегда ощущались по-особенному. А сейчас… Сейчас Чан смотрит на звёзды и находит созвездие Малой Медведицы, которое он хочет сфотографировать фотоаппаратом. Но вместо него на фотографиях почему-то снова оказывается Чанбин. Чанбину исполняется двадцать четыре. Он всё ещё носит кожанку, ненавидит мороз и любит ловить сигаретный дым в чужих смоляных волосах. Чану двадцать один. Он всё ещё не знает, кем он хочет быть и с кем. Теперь он любит фотографировать природу, бездомных собак и звёзды. На день рождения Чанбина он приносит клубничный кекс с цифрами «2» и «4» в виде свечей. А ещё зачем-то обматывает шею старшего розовой лентой и завязывает на ней бант. Чану двадцать один. И он до сих пор не знает, что означает слово «любовь». В объятиях Чанбина тепло. Чан любит тепло. А ещё дым от ментоловых сигарет в своих волосах. Чанбину двадцать четыре. Ему не нравится ни груз ответственности, ни тихое «Я не знаю, что чувствую к тебе. Я не чувствую ничего. Ни к тебе. Ни к остальным». Чанбину уже несколько месяцев двадцать четыре. Он бросил курить. Не потому что перестал любить сигареты, а потому что нашёл нечто большее в запечатанном запахе никотина на чужих кудряшках. Чанбин жуёт жвачку с эвкалиптом, а потом притягивает к себе за затылок Чана. Они давно не делились запахами друг с другом. Не мешали конфеты. Не курили одну сигарету на двоих, а потом не пытались распробовать вкус на губах друг друга. Чанбин делится. Делится жвачкой, квартирой, своим рабочим местом и сердцем. Чан не принимает. Он просто существует в мире старшего, делает видимость, что он тоже этого хочет, но однажды он ломается. Спички тоже бывает ломаются до того, как подожжёшь их фитиль. Чанбину двадцать четыре с хвостиком. Он лежит над больничной койкой и целует разбитые костяшки. Смотрит так подолгу на спокойное исхудалое лицо, переломы и поникший взгляд. Чану двадцать один с половиной. Он думает, что это самая большая неудача в его жизни. Чанбин же хватается за последние крупицы надежды. Впервые верит в судьбу. Чану почти двадцать два. Он ненавидит привкус таблеток, отсутствие алкоголя и излишнюю опеку Чанбина. Чан начинает курить крепкие сигареты и глушит их таким же горьким кофейным напитком. Чанбину всё ещё двадцать четыре. Он увольняется с работы, переходит на дистанционку и начинает курить взатяг вместе с Чаном. Тут-то пальцы умело соприкасаются в привычном танце, а густой дым оседает, как раньше, в уже осветлённых, но таких же кудрявых волосах. Чанбину курить не хочется. А Чану жить. Но потом его плечи накрывают курткой, а чужая щека проезжается по щеке Чана. И оттого нелепо, что Чан подавляет тихий смешок, пытавшийся вырваться наружу. Чану исполнилось двадцать два. Он всё ещё не знаком со словом «любовь», но подружился со словом «привязанность». Чанбину почти двадцать пять, и он до сих пор накидывает на плечи Чана любимую кожанку, потому что Чан ему до сих пор дороже всех на свете.