Невозможность

Авантюрин оглядывается вокруг. Темно. Словно он вновь в Небытии, но так ли это? Он мало чего помнит. То, как снова поставил на кон свою жизнь в плане с Доктором Рацио, клинок Ахерон, пронзивший его, разговор с ней в Небытии... Он распрощался с Какавачей и, кажется, вернулся из Небытия? А что было дальше? Он не помнит. Может, ему всё это приснилось? А может, мозг выдал ему нечто подобное перед смертью? Он мёртв? Поток мыслей и раздумий обрушивается на голову. Она начинает гудеть от их количества. Если он уже умер, может ли испытывать боль? Странно, шея ноет. Прямо на месте клейма. Вечный его позор и напоминание. О том, кто он. Кем является. Кем был. Он трёт его, надеясь избавиться от боли. Не выходит. — Ты много раз так делал, и что? Каждый раз оно оставалось на месте. Авантюрин оборачивается. Со скрещенными руками на груди стоит его копия. Кажется, он видел это уже под влиянием Гармонии. — Ты так усердно трёшь его каждый раз, и — ой! оно остаётся на месте. Боль продолжает пульсировать, но он уже не трёт шею. Он смотрит на самого себя, не говоря ни слова. Словно разучился говорить. — Ты останешься рабом навсегда, кем бы ни был. Какавачей или Авантюрином... Копия проходит мимо, встаёт перед ним, наклоняет голову в сторону. Противно ухмыляется. Ах, да, точно, Авантюрин же всегда так же ухмыляется. Странно, что сейчас ему от этого противно и мерзко. — Пускай и многое ты забыл в рабстве, потому что, как сказал тот Доктор... Рацио, же, да? — уточняет «он», но не ждёт ответа — нет смысла. — «Скорее всего, ваше состояние было настолько плачевным, что мозг заблокировал многие воспоминания, пытаясь хоть как-то уберечь вас» — цитирует он чужую догадку, которая впечаталась в воспоминания авгина. — Эх, насколько же жалки твои попытки выжить. Так не желаешь вспоминать, как тебя... Копия не успевает договорить, потому что Авантюрин срывается на крик. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — кричит он несколько раз подряд, зажимая уши руками. В ушах неприятно звенит, перед глазами маячат забытые воспоминания. В который раз он убеждается, насколько жалок и грязен. --- Глаза он открывает с трудом. Всё размыто, а в ушах шумит. Но темноты уже нет, комната светлая. Где он? Что происходит? Что произошло? Он ничего не помнит. В горле неприятно упирается трубка. Он не особо соображает, но, кажется, подключён к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Он пытается пошевелиться. Во-первых, больно, во-вторых — капельницы. Он чуть поворачивает голову. Зрение, увы, не проясняется. Он лишь видит тёмно-фиолетовую тень. Кто это? Авантюрин напрягается, пытается вспомнить. Шум в ушах ещё стоит, но сквозь него он слышит обрывки фраз. — Ав...тю...рин... Ты... сл...ышишь меня?.. Кажется, ему ещё пытаются что-то сказать, он даже чувствует прикосновение к руке, но снова отключается. --- — Он приходил в сознание, говорите? —Да, но ненадолго, — Веритас Рацио слегка замолкает и вновь продолжает. — Минуты на три. —Лучше, чем ничего, — проговаривает врач, прописывая что-то в тетради. --- Второй раз в сознание Авантюрин приходит через два дня. Он разлепляет веки с трудом, в принципе, как и в прошлый раз. Зрение, кажется, хотя бы не размыто на этот раз. В горле всё та же трубка, ощущения неприятные. Он осматривается, стараясь не шевелиться. Он в больнице — можно было догадаться. Много всяких аппаратов, он всё так же подключён к искусственной вентиляции лёгких и капельнице. Он снова стал думать. Неужели Небытие настолько повлияло, что он вспомнил, что с ним делали в рабстве? Хоть чему-то он в своей блядской жизни радовался, так это тому, что не помнил хотя бы этого. Теперь помнит. Мерзко, противно, грязно. Грязь. Он — грязь. Он прикрывает глаза. Ох, Треокая Гаятра. Почему же ты выбрала его? Почему не его сестру, мать, отца? Да и вообще любого другого авгина. Авантюрин много раз думал, что лучше бы умер. В начале его нелёгкого пути, в рабстве, да даже пускай блять сейчас. Так почему он всё жив? Каждый раз он боится проиграть, когда ставит всё, даже собственную жизнь, на кон. Хотя в глубине души жаждет проигрыша. Чтобы наконец воссоединиться с семьёй. Он вздрагивает, когда дверь открывается. Он слабо открывает глаза и смотрит на вошедшего. Доктор Веритас Рацио. --- Веритас сжимает его руку. Слабо, боится причинить боль. Они вдвоём молчат. Авантюрин — потому что не может из-за трубки в горле. Рацио — наверное, из-за отсутствия слов. Авгин прячет взгляд в пол. Хочется плакать, честно говоря, в уголках глаз подступают слёзы. Он давно не плакал, последний раз — наверное, прямо когда его только продали? Потом ему это запретили, и он не обронил ни одной слезинки. Сейчас прямо хочется разреветься. Авантюрин не чувствует стекающих по щекам слёз, только после того как Доктор кладёт ладонь на его щёку и вытирает большим пальцем. --- Авантюрин смотрит в стену. Прошло дня три, как его выписали. Если честно, чувствует он себя овощем. Почти не говорит, эмоций выражает мало. Рацио беспокоится. Он как доктор понимает состояние Авантюрина — психически тот, очевидно, не в порядке. Его собственное сердце ноет. — Авантюрин, — зовёт Веритас, не переставая гладить по волосам и просто держать в объятиях. Авгин реагирует, переводит взгляд на него. Уже радует. — Можешь поговорить со мной? Хотя бы немного. Он, конечно, примет отказ, но, скорее всего, точно поведёт к психотерапевту. Молчание в течение трёх недель после того, как тот очнулся, не радовало. Становилось тягостно. Слишком уж учёный привык, что Авантюрина не заткнуть, а после двух недель комы тот почти не говорит. Блондин кивает, но разговор не начинает. Веритас думает, наверное, почти минуту, как задать вопрос. С Авантюрином всегда было сложнее. Нужно было продумывать несколько вариантов наперёд, тщательнее подбирать слова. Выбрал же Рацио себе такого травмированного, что у того триггер на триггере. — Как ты? — начинает с лёгкого вопроса. Картёжник молчит, прижимает голову сильнее к чужой ключице. — Я не знаю, Веритас, — слышится тяжёлый вздох. — Что тебя беспокоит? Рацио не уверен в правильности вопроса. Авгина всегда что-то беспокоило, и вытягивать ответ на данный вопрос у доктора приходилось с клещами. Сейчас же он не может давить. Да и до Небытия старался не давить, понимая, насколько хрупкое понятие доверия у того. — Я... — Авантюрину не хочется говорить об этом. Это грязь. Это он сам. Чужие пальцы касаются подбородка, осторожно приподнимают, чтобы посмотреть в лиловые глаза. — Я хочу помочь тебе, Авантюрин. Хотя бы попытаться. Он замирает на секунду, после вновь утыкается в ключицу. — Помнишь, ты говорил, что мозг, возможно, заблокировал воспоминания из... чтобы попытаться «уберечь» меня? — он упускает слово «рабство», но Рацио понимает, о чём речь, и чуть хмурится. — Да, помню. — Я... вспомнил. Очень многое вспомнил. Веритас открывает рот, думая, что сказать. Не знает. Он предполагал, что, возможно, воспоминания авгина когда-нибудь вернутся, но не ожидал, что вот так. Он всё ещё молчит. Рука скользит по талии, обнимает. — Мне так больно, Веритас, — тихо произносит Авантюрин, утыкается сильнее в его ключицу, и Рацио чувствует на коже чужие слёзы. Веритас утыкается в чужие волосы. Ему тоже хочется плакать, в кое-то степени, но он держится, обдумывает, что сказать. — Мы справимся. Вместе. Больше никто не причинит тебе боли. Я обещаю.