Sinner

— Чонин, за тобой приехали.       Простая фраза, брошенная безэмоциональным голосом заставила все внутри юноши ухнуть вниз. Фраза, что звучала каждый месяц, в одно и то же число. Он откладывает Евангелие на единственную тумбу в своей комнате, и как есть, в черной рясе выходит из церкви под взгляды нескольких прихожан и служителей. Смотрели они с сочувствием, презрением или безразличием — Чонину уже было все равно. Они сами его отдали.       Запах ладана забивал лёгкие, а от свечей уже пестрило в глазах. Прихожане со всего их маленького городка стояли на коленях, читая молитвы и дрожа. Чонин дрожал вместе с ними, стоя у алтаря и держа свечу.       За последние дни уже трое пропали.       Дверь распахивается словно от сильного ветра, и вдруг все свечи в церкви гаснут. Кроме той, что Чонин держал в руках — он успел прикрыть ее. Люди крестятся, молятся сильнее, кто-то начинает плакать, а пастырь и слова вымолвить не может.       Внутрь заходит демон, питающийся кровью. Аристократ с бледной кожей, в белом камзоле, кои Чонин никогда не видал. Его алые глаза ловят единственный отблеск свечи, дрожащий в руках Чонина. Демон смотрит только на него, словно и не было людей вокруг, что в страхе прибились к стенам. Смотрит скучающим, насмешливым взглядом, осматривает с ног до головы, оценивает, а после указывает рукой в белой кожаной перчатке: — Ты.       От шумного выдоха свеча в руках Чонина гаснет, а дрожащие руки роняют ее на старый деревянный пол.       Карета, неизменно запряженная гнедой четверкой ждала его почти у самого входа. Кучер — осунувшийся человек, с кругами под глазами, сидел словно мертвец. Он никогда не поднимал головы и не смотрел на Чонина. Юноша молча садится в нее, не раздумывая — не первый раз он это делал, чтобы бояться демонов… перед которыми им откупились в ту ночь.       Тогда он указал на Чонина, потребовав отправлять молодого дьякона раз в месяц в имение вампиров, чтобы те могли им питаться. И тогда, он обещал, остальные останутся жить. Никто тогда не совещался и не протестовал. Просто толкнули в холодные руки, говоря что-то о жертве во имя всего города. Никто и не надеялся на его возвращение, но Чонин вернулся спустя сутки. Изможденный и бледный, но живой. И продолжал возвращаться каждый месяц, отдавая свою кровь, свое тело и душу за тех, кто даже не попытался встать на защиту сироты. — Каждый раз они склоняют меня ко греху, а я совсем не могу противиться им.       Чонин стоял на коленях перед старшим священником, исповедуясь в грехах своих. Его гложило чувство вины из-за греха, коем было пропитано все его тело. Из-за греха, которое с ним совершали. Но святой отец твердил лишь одно: — Ты страдаешь во благо всего нашего города. Это великая жертва. Молись и трудись, и однажды твои грехи будут прощены.       Но в глазах его Чонин видел лишь презрение и брезгливость каждый раз, стоило Чонину вернуться со свежими бинтами на шее, руках или груди. Вскоре он и вовсе перестал исповедоваться священнику, а тот и не настаивал. Вместо этого каждый вечер перед сном вставал на колени, прося у Бога прощение за то, что он позволяет совершать со своим телом. За то, что стал зависим от двух демонов.       Цокот копыт разносился над дорогой без кочек и ям, ровной, словно гладь воды в ясную погоду. Но молодой дьякон даже не старался рассмотреть проносящийся пейзаж, погружающийся в сумерки. Он знал его наизусть. Знал, что деревья по обе стороны от дороги выглядят, словно выточенные из камня — слишком идеальные; знал, когда начинаются поля, где трудились люди, которых он никогда не видел в городе; знал, через сколько поворотов они будут проезжать через сады, и как скоро карета остановится у поместья. Слишком большого для двоих людей, и в самый раз для двоих вампиров.       Они никогда не встречали его. Вместо хозяев его приветствовал дворецкий — пожилой мужчина, единственный, кому было позволено говорить с Чонином, но никогда — смотреть в глаза. Он кланяется ему, словно молодой дьякон был аристократом, приглашенным в поместье, а не пленник, которому позволяют жить вне его. Дворецкий молчит, пока ведёт Чонина на второй этаж по длинным коридорам со скрипучими полами; молчит, когда заводит все в ту же спальню, в которую Чонина неизменно приводили перед кормлением. Так же молча, одним лишь жестом он прогоняет слуг, что наполняли ванну горячей водой и поправляли постель на кровати, которой Чонин не воспользуется. — Вам помочь подготовиться? — впервые за короткую встречу подаёт голос дворецкий, все так же не поднимая головы. — Не нужно, спасибо, — Чонин старается быть дружелюбным.       Этот пожилой мужчина был добр к нему, насколько это возможно. И кажется, даже жалел, когда помогал обработать укусы после кормления. Единственный из людей, которые тихими тенями ходили по поместью, служа демонам. Все они ходили с опущенными головами, и старались скрыться как можно скорее, если замечали Чонина, но он их видел. Всегда. Вампиры не всегда закрывали дверь во время их связи, и он видел, как слуги изредка проходили мимо, словно не слыша стонов, разносящихся в тишине старого поместья. Он никогда не видел их лиц, но они прекрасно знали, кто он и как выглядит.       В спальне горит достаточно свечей, чтобы он мог разглядеть свое исхудавшее тело в потрепанном временем зеркале, прежде чем залезть в горячую воду. В первые разы он не понимал, что от него требуется, но теперь он справляется быстро, совершенно не обращая внимания на ощущения, словно на этот момент его сердце становится каменным. Это не самое унизительное, что его ждало в доме демонов. Унизительнее всего для Чонина было ждать после. В подготовленной для него длинной белой рубахе, сидя в кресле несколько минут или может часов.              Он не замечал течения времени, когда греховные мысли посещали его, а тело реагировало жаром. С каждым разом постыдное желание увидеть их вновь, почувствовать, отдать свое тело и душу становилось сильнее. Как бы он ни молился, ни служил, прогоняя эти желания и мысли прочь, они всегда возвращались к нему. И с каждым месяцем они становились сильнее.       Прикрывает глаза, вдыхая влажный теплый воздух, в попытке успокоиться и неосознанно хватается за крест на шее. Забыл снять. Защита, которая на деле мало чем могла помочь, скорее просто привычная для Чонина вещь, заземляющая его. Он тянется к шнурку на шее, чтобы стянуть его, но холодный и тихий голос за спиной заставляет его вздрогнуть и замереть: — Оставь его, — Чонин не слышал, как он вошел.       Позволяя себя разглядеть, Кристофер обходит кресло, на котором сжался юноша. Белая шелковая рубаха струилась по его рукам, а стройное, но сильное тело обтягивал того же цвета корсет, словно перетекающий к приталенным брюкам. Он был словно ангел, видение после смерти, но Чонин знал — он и есть смерть. Лицо демона было словно выточено самыми искусными скульпторами, он был красив, но холоден и скуп на эмоции. Юноша наблюдает за обманчиво ленивыми движениями, с которыми он осматривает масла на тумбе рядом с ванной. — Какое из них тебе больше по вкусу? — Мне по вкусу любое из тех, что Вы выберете, господин, — сорвавшимся от долгого молчания голосом тихо проговаривает Чонин.       Демон хмыкает, выбирая оливковое, почти без запаха и вкуса. “Мне нужен твой запах, а не перебивающие его духи" — прошептал однажды Кристофер ему на ухо. К чему тогда были другие масла и иллюзия выбора, Чонин не понимал, но всегда играл в эту игру. Рука в белой кожаной перчатке приглашает подняться, и дьякон не смеет отказать, вкладывая свою руку и поднимаясь, другой все еще держась за крест. Может, все же стоило ослушаться и снять его? — Я сказал, оставь, — тишину всколыхнул тихий, но явный приказ, словно демон мог слышать мысли, — кусочек серебра на твоей шее не навредит нам так, как ты считаешь. С ним будет интереснее.       Еле заметная ухмылка заставляет поежиться. Серебро — одна из немногих вещей, что вредила вампирам, и Чонин страшился, что Кристофер будет недоволен, увидев его. Но… напротив, тот настоял на нем. Неужели на деле и серебряным крестом было не защититься от демонов? Коли оно так, оставаться дьякону подле двух вампиров до момента, пока он не станет для них слишком стар и скучен…       Только с каждым шагом за бледной и стройной фигурой все меньше сожаления было на душе Чонина о своей судьбе. И с каждым новым месяцем все меньше терзающих его сердце чувств. Поначалу он отсчитывал дни до мучений своих, до той ночи, когда тело его прольет кровь, но теперь… Стыдно было признаться даже перед собой, а перед Господом он и подобно умалчивал об этом, но отсчитывал он дни до ночи, как эта, ожидая греха плотского. Видел он во снах своих двоих бледнолицых демонов, что неизменно окружали его холодом, питались им и лишали воли. Но с каждой такой ночью все меньше желал он покидать покои в мрачном поместье.       Коридоры в нем были темными и казались бесконечными, уходящими туда, куда страшно было соваться. Темно-бордовые ковры застилали каменный пол, приглушая звуки шагов, из-за чего в первые визиты Чонин вздрагивал от слуг, что словно призраки умерших, иногда тихо проходили мимо. Освещались эти коридоры лишь парой свечей, чтобы слуги могли видеть, куда ступают, и во всем доме стояли мрак и холод. Кроме двух спален: той, в которую Чонина приводили, дабы он мог умыться, и в покоях господ, в которой любили они трапезничать. И главным их блюдом уже не первый месяц был молодой дьякон, потерявший волю и теряющий веру.       Свечи встрепенулись, когда массивная дверь в покои отворилась. Чонин успел сделать только шаг на застеленный мягким ковром пол, как он словно ушел у него из под ног. Словно зверь, бросившийся на добычу, Чан целовал его, держа словно даму в танце, наклоняя все ниже с тем, как глубже его целовал. Юноша даже не успел его увидеть, за то мог во всю распробовать вкус терпкого вина на языке, что хозяйничал у него во рту, отбирая кислород. — Можешь пока развлечься, — в голосе Кристофера была слышна усмешка.       Чонин знал, что он наблюдает за ними, но разум его начинал мутнеть с каждой секундой, проведенной в руках вампира, что терзал его губы и сжимал в своих руках, напирая и опуская на ковер. Ворс под коленями был мягким и длинным, словно шерсть животного, а руки, что нетерпеливо вели по обнаженным бедрам — горячими. Чан всегда был горячим не смотря на его бледную кожу и мертвое сердце. Хоть и было оно мертво, но продолжало гореть, обжигая собой всякого, кому довелось коснуться вампира. Сжигая до тла. Не сгореть в пожаре звериной страсти Чана удавалось немногим, и Чонин должен был благодарить за это вампира с холодными, как лед, руками.       Без перчатки ледяная ладонь берет его за челюсть, отрывая от поцелуя и заставляя Чана прорычать. Но Кристофер совершенно не обращает на это внимание, холодными устами касаясь уже истерзанных губ юноши, раскрывая их и деля с ним вино на двоих. Чонин даже не пытается себя сдерживать, как делал это когда-то, томно выдыхая, целуя вампира в ответ, выпивая вино из его уст. Голова запрокинута и шея затекает, но он не смеет шевельнуться, пробуя лед на вкус и ощущая огонь, что жег через рубашку.       Такие разные, словно лед и пламя, дополняющие друг друга во всем. Его хозяева, его демоны, его мучители, его спасители… его грехи. Некогда один человек, проклятый быть демоном, питающимся кровью. Совершил он еще больший грех, когда первой жертвой его оказался служитель Бога. Проклятие раскололо демона на две части, на деле сотворив еще большее чудовище, что жило теперь в двух телах и обрело два разума. Больше, чем братья, но уже не одно целое: Чан — словно зверь, способный разорвать глотку в порыве ярости или страсти, Чонин тянулся к нему, как мотылек к свечи, опаля свои крылья; Кристофер — сдержанный и расчетливый, он сохранил в себе больше от человека, потому Чонин боялся его до дрожи в коленях, и так же сильно жаждал его внимания.       Они любили его трогать и ласкать, как нежные любовники, но делали это с уверенностью тех, кто может брать все, что пожелает, не спрашивая разрешения. И Чонин отдавался им, и потому эта притворная нежность была хуже насилия: от нее он хотел большего.       Холодные поцелуи сменялись горячими, и юноша не знал, от них кружится его голова, или от вина, выпитого из уст демона. Он растекался в их руках, хотя едва переступил порог спальни, дрожал от нетерпеливых, голодных и хищных касаний, ощущая их на бедрах, на торсе под рубахой, на шее, в волосах. Они были всюду, поглощая его, лишая всех мыслей, подчиняя себе. Каждое объятие напоминало, что он принадлежит им, каждый неосторожно оставленный синяк — что выбора у него нет.       Молодой дьякон дрожал в их руках, судорожно выдыхая воздух, и казалось, что демоны испытывали его, проверяли: сколько он выдержит, прежде чем сломается. Снова. Он даже не пытался держаться, давно сломался в душе, целиком и полностью отдавая себя вампирам, тая в той нежности, которую иногда мог от них получить. Но то было лишь предвкушением — юноша знал, что в любой момент эта нежность сменится острыми зубами, заставляя стонать от боли.       Но они играли с ним. Как делали это всегда: еще никогда его кровь не проливалась в самом начале — демоны предпочитали сперва насладиться его плотью, и только потом испить кровь. Они желали насытиться им полностью.       Чонин чувствует, как Чан валит его спиной на ковер, словно “отвоевывая”, кусая губы и прижимая руки к полу. На деле же, Кристофер позволил тому это сделать, потому что любил наблюдать со стороны, как Чонин разваливается. Горячие поцелуи спускаются на шею и грудь, и он может наконец повернуть голову, чтобы встретиться со стальным взглядом демона, держащим бокал вина. Он развалился в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, наблюдая, как взгляд человека мутнеет. — Ох, наш человек все еще думает, что может защититься от нас этим? — их контакт глазами прерывает насмешливый хриплый голос — Чан подцепил ногтем шнурок, на котором висел крест. — Я сказал его оставить, — Чонин не успевает даже вдохнуть воздуха для ответа, как Кристофер отвечает вместо него, — ты звереешь от этого человека, так что все средства хороши. Мы же не хотим его убить? — и прежде чем сделать глоток из бокала, добавляет: — сегодня.       Юноша знал, что это лишь блеф. Никакой крест не остановит зверя, стоит пролиться человеческой крови, но Чан только улыбается, явно раззадоренный этим ответом. Он поднимается с тела Чонина, оставаясь стоять на коленях, нетерпеливо дергая завязки на собственных штанах. Он смотрел свысока, ухмыляясь и не позволяя ему отвести взгляд. Дьякон знал, что это означает, и стоит вампиру разорвать завязки, облизнуть губы, и человек подползает к демону, утопая в мягком ворсе ковра.       Наконец он мог его разглядеть: всегда распахнутая рубаха черного цвета, что не скрывала сильного тела, которое снилось Чонину жаркими ночами; полупрозрачная, она струилась, стекая на кожаные черные брюки, дорогая шнуровка на которых была безжалостно разорвана. Внешне он был один в один, как Кристофер, но горящие огнем глаза, бегающие по телу юноши, и вечно растрепанные волосы отличали его. — Ну же, мой драгоценный, — обманчиво нежным голосом хрипит Чан, отрывая Чонина от созерцания, — ты знаешь, что делать, — он резко дергает свои брюки вниз, совершенно теряя терпение. — Да, мой господин… — выдыхает на грани слышимости.       Чонин больше не смеет медлить, совершенно не желая разозлить вампиров: он сам ниже стягивает черную кожу, обтянувшую бедра, совершенно не удивляясь отсутствию белья. Крупный и массивный член покачивается, освобожденный из тесных одежд, касаясь его лица. Он смотрит вверх, ловя взгляд Чана, потираясь щекой о его твердую плоть, позволяя себе немного поиграться.              Румянец заливает его щеки, когда он касается губами горячего члена, пропуская головку между ними. Терпкость ощущается на языке, смешиваясь со вкусом вина, когда он берет немного глубже, не отрывая глаз от цепкого взгляда сверху. Горячая рука властно вплетается в волосы, сжимая их и надавливая, не давая Чонину свободы. Чан наслаждается его мокрым и влажным ртом, насаживая на себя, толкаясь в ответ. Глаза юноши начинают слезиться, но он не сдвигается с места, позволяя демону проникнуть до его горла. Он давится и принимает с трудом, но не смеет отстраниться. Он желает демона, желает его плоти, ласки и похвалы. Он желает греха.              Демон не стесняется показывать удовольствие, шумно выдыхая и выпуская низкие стоны, когда проникает особенно глубоко, удерживая голову юноши на месте крепкой хваткой. Жесткие движения заставляют тело человека дергаться и выгибаться, от чего его рубаха совсем перестает скрывать его тело. Задираясь он открывает вид Кристоферу, наблюдавшему за ними. Чувствуя кожей цепкий взгляд на всех своих интимных местах, Чонин невольно старается свести ноги, все же смущаясь такой открытости.              Руки, что словно из мрамора, не позволяют ему этого сделать, ложась на ягодицы, нежно оглаживая их. Дьякон знает, насколько пристально Кристофер рассматривает его там, с каким желанием и чувством собственности. Он невольно сжимается от этого, пока языком все еще чувствует раскаленную тяжесть, что раздирала его горло изнутри перед тем, как оно будет истерзано снаружи.        — Все продолжаешь строить из себя святошу? — стальной голос пускает дрожь по позвонкам. — Брось, мой дорогой служитель, — Кристофер шепчет, приблизившись к уху, — я же вижу, с каким упоением ты берешь в рот член. Такой же грешный, как и все в этом мире, — он ведет языком по щеке, в которую изнутри упирается головка члена и отстраняется.              Чонин стонет. Впервые за эту ночь, громко, заглушаемый только плотью во рту. Его мучители никогда не гнушались касаться друг друга, и каждый раз эта греховная связь, словно меж двух братьев, все больше утягивала Чонина на дно похоти. Сверху доносится хриплый низкий смех, заставляющий руки дрожать, а глаза закатываться.              На пояснице ощущается теплая жидкость — Кристофер лил то самое оливковое масло, наблюдая, как оно стекает промеж ягодиц. Юноша вновь сжимается, ощущая, как оно течет ниже, капая на ковер. Вместе с маслом на ковер капает и его слюна, что стекала по подбородку от интенсивных движений члена во рту, пошло хлюпая и пузырясь. Но не успевает все масло стечь, как холодные пальцы ловят его, ведут вверх от самых яиц до сжимающегося входа. Контраст температур вызывает мурашки на коже, а чувство наполненности от пальцев внутри вызывает дрожь, как при лихорадке.        — Неужели нашему благочестивому мальчику так нравится, когда его заполняют с двух сторон? — Продолжает усмехаться Чан, сбавляя темп, но входя все так же глубоко. — Об этом ты исповедуешься Богу перед сном: как умело берешь в рот и подставляешь зад для двух господ? — жар с щек перебирается на шею и грудь, и так ужасны были слова демона, но не мог Чонин контролировать свое тело, в ответ только усерднее насаживаясь на пальцы. — Если наш дьякон все еще не утратил веры, то он сильнее, чем мы думали, — холодящий голос совсем не вяжется с тем, как аккуратно, но настойчиво его хозяин растягивал юношу изнутри, подливая масла.       Слух подводит Чонина, и он уже не может разобрать слов, млея от нежности и грубости, с которыми обходились с его телом. Узловатые длинные пальцы умело раскрывали его, задевая места, от которых хотелось растечься на полу и позволять делать с собой все, что вампиры хотят. Не контролируя себя, он поддается назад под смех демонов, насаживаясь сильнее и издавая постыдные звуки, уши от которых горели. Он будет гореть в аду за ту похоть, что испытывал при виде демонов, за то, что не сопротивлялся и хотел их.       Стоит твердому, как камень и холодному, как лед члену войти в него, дьякон стонет и давится, выпуская плоть изо рта. Внутри все горело, словно в нем оказался самый настоящий лед, который не таял и продвигался все глубже, не давая и шанса на связанные мысли. Кристофер насаживает его на себя, словно он был куклой, совсем не чувствуя сопротивления, надавливая одновременно на затылок, заставляя вновь взять в рот. Такие похожие, но такие разные: с жаром и пламенем во рту, и обжигающим холодом изнутри, они словно проверяли его на прочность, сравнивали, как он реагирует на каждого из них. Но голова Чонина кружилась, и ничего больше не имело значения, кроме тяжести на языке и заполненности изнутри. Он не контролирует вырывающиеся звуки, и слыша собственный громкий стон, понимает, что Чан отступил. Прежде чем он успевает постыдно прохныкать, Кристофер дергает его вверх, заставляя встать на колени.              Демон двигался в нем медленно, входя на всю немалую длину, прижимая к своей груди, пока Чонин горел. А ведь он только игрался с ним. Кристоферу секс был нужен в последнюю очередь — истинное удовольствие он получал лишь от его крови. Каждое точное движение члена внутри было лишь для того, чтобы подавить и так давно пресмыкающегося перед ними юношу. Чан же был зависим от плотских утех, словно живой человек, не прекращая касаться Чонина, сжимать его текущий член и царапать бедра.              Мутными от возбуждения глазами он видит хищный взгляд, что смотрит голодно на его ключицы прежде, чем демон разорвет рубашку, открывая себе доступ ко всему телу человека. Чонин заметно исхудал за последние месяцы, но казалось, это только больше привлекало демонов. Горячие и холодные руки касаются его груди, гладят живот и сжимают за горло, не позволяя вдохнуть. Чьи-то пальцы толкаются между его губ, заставляя брать их так, как до этого он брал член. Толчки сзади ускоряются, как только крупная дрожь начинает бить тело Чонина, и вдруг становится так много всего.        — Держи зубы при себе, — отчеканивает Кристофер где-то над его ухом, возвращая в реальность.       Чан целовал его шею, царапая удлиняющимися клыками. Укуси он сейчас — не сможет остановиться, убивая человека, что и так сейчас балансировал где-то на грани. Кристофер следил за Чаном, не позволял и подавлял животные порывы вгрызться в плоть. Он грубо хватает его за челюсть, отрывая от шеи Чонина и поднимает на уровень собственных глаз. Юноша с замиранием сердца смотрит на то, как хладный демон целует пухлые губы второго, такого же, как он. Кусает, давит и не выпускает челюсть из руки, показывая главенство. Вид целующих друг друга демонов рядом с ним становятся последней каплей в переполненной чаше.              Дьякон хрипит и бьется в крупной дрожи, орошая дорогой ковер собственным семенем, сжимаясь на твердом члене внутри. Глаза его закатываются и он обмякает в сильных руках, что его держали все это время. Тихие голоса, что с нежностью и насмешками раздавались над ним, становятся такими далекими, что он не может разобрать слов. Только чувствует, как его опускают на мягкую перину, позволяя совсем немного отдохнуть. Перед тем, как вампиры смогут наконец покормиться им.              Привычный звон цепей заставляет раскрыть глаза: Чану, не способному контролировать себя, было не позволено кусать Чонина, но было позволено смотреть и пить его кровь из бокала. Кристофер сковывал его цепями и оковами с золотыми рунами, что не давали ему вырваться. Черный кожаный ошейник с такими же рунами крепко обхватил мощную шею, не позволяя поднять головы с кровати. Зрелище до дрожи интимное и пугающее одновременно.              Чан так и остался в распахнутой рубахе и расстегнутых штанах, тогда как Кристофер сбросил с себя корсет и полупрозрачную рубашку, оставаясь лишь в брюках. Чонин разглядывает их слипающимися после волны оргазма глазами, наблюдая, как хладный вампир сидит на бедрах зверя, дразня его и играясь, пользуясь положением. Он царапает его грудь и торс, кусает и задерживается прямо над губами, не позволяя поцеловать. Чан под ним дергается и скалится, не в силах поднять головы, чтобы дотянуться.              Чонин томно выдыхает от этой картины, привлекая к себе внимание двух демонов. Кристофер улыбается сдержанной улыбкой, оставляя игры и приближаясь к нему.        — Пришло время еды, — единственная фраза, в которой можно было различить эмоции. Предвкушение. Возбуждение. Желание.              Ни одна из ночей, подобные этой не повторялась. Но неизменно было только одно: сначала его брали до тех пор, пока он не потеряет всякую способность ясно мыслить, а после наступало время кормления. Но сегодня все идет не совсем привычным путем, когда Кристофер подхватывает расслабленное человеческое тело и усаживает его чуть ниже живота связанного вампира. Его член упирается в поясницу и Чонин вновь начинает чувствовать, как дрожит. — Ты необыкновенно вкусный, когда тебе хорошо, ты знаешь? — далекий, словно призрачный шепот на ухо. — Ты же сможешь нам дать все, что мы захотим, верно? — Все, что угодно… прошу, все, что угодно, — совершенно не думая, шепчет Чонин.       Кристофер легко касается разгоряченной кожи, задавая вопросы, на которые на деле совершенно не требовалось ответа. Голова Чонина казалась тяжелой, а в покоях вдруг стало совершенно душно, и даже ледяные касания не помогали. Он откидывается назад, совершенно разбитый, ощущая спасающую прохладу спиной. Кажется, он вновь слышит снисходительный смех, а после чувствует, как в его нутро вновь проникают. Только теперь то был не лед, а самый настоящий огонь, заставляющий его сгорать изнутри.       Держа за бедра, демон медленно насадил его на член, что еще совсем недавно таранил его горло. Чонин сжался, задышал чаще, ощущая обжигающий жар изнутри. Словно он уже горел в котле за своих грехи, но ужаснее было то, что он не хотел покидать этот котел. Он хотел продолжать слушать призрачный шепот, рычание демона, горячий и крепко стоящий член внутри и сжимающие его до синяков ледяные руки. — Давай, детка, мы знаем, что ты сильнее, чем кажешься, — совершенно безумный взгляд снизу заставляет повиноваться.       Он движется, скользя по пылающему члену, совершенно задыхаясь. Никогда ему не позволяли сидеть вот так, сверху, и двигаться самому. На секунду он подумал, что ему позволили немного контроля, но сразу после этой мысли его бедер касаются каменные руки, резко насаживая и заставляя вскрикнуть. Демоны сами задают нужный темп, просто используя его, как марионетку, и Чонин чувствует, как его возбуждение от этого только растет.       Бокал рядом с ним оказывается незаметно, и также незаметно для себя Чонин открывает рот, запрокинув голову. Вино вяжет язык, но он пьет все, что ему дают, глотая и чувствуя, как Кристофер облизывает его шею, царапая увеличивающимися клыками. Несколько капель вина стекают по губам и движутся по шее, пока вампир их не слизывает. Он не знает, куда себя деть, на каких ощущениях сосредоточиться, а вино еще больше туманит его разум. Но он отчетливо чувствует, как его продолжают насаживать на плоть и удерживают.       Боль словно парализует все его тело, когда демон делает первый укус, не прекращая движений. За своим стоном Чонин не слышит, как вампир под ним начинает греметь цепями, почувствовав запах крови. Зато он чувствует изнутри, как тот возбуждается сильнее и дергается. Боль растекается по всему телу и исчезает так же быстро, как появляется, заставляя его обмякнуть. — Наш милый дьякон, знал бы я, как прекрасно ты сочетаешься с вином, сделал бы это раньше, — Кристофер шепчет, оторвавшись от его шеи и позволив тонким струйкам стекать по груди, что блестела от пота.       Чан только лишь больше дергался, смотря совершенно животным взглядом, словно и не видел и не чувствовал ничего, кроме его крови. Никогда еще не был юноша так близко к вампиру, готовому разорвать его. Но теперь он и с места сдвинуться не может, только сжимая его внутри и смотря на то, как увеличиваются клыки.       Одновременно с тем, как он чувствует язык, слизывающий струйки крови, он чувствует, как изнутри его начинает распирать еще больше. Кристофер вновь растягивал его пальцами, пока он и так был полностью заполнен. Отчаянный вздох раздается в воздухе. — Все, что мы захотим, верно? — повторяет обманчиво нежный голос, пока Чонин задыхается. — Поделишься со мной и другими вкусами, малыш? — Юноша совершенно не соображает, о чем говорит вампир, пока его губ не касается долька груши. Вампир стонет, слизывая сочащуюся из укуса кровь. — Надо же, через тебя я и правда могу почувствовать эти призрачные нотки вкусов.       Кристофер больше не направлял его, занятый тем, что трахал его пальцами и слизывал кровь, которая казалась ему самой сладкой вещью в мире. Чонин, желая продолжить собственную пытку, поддается ему навстречу, сдвигая член внутри и стоная так отчаянно и громко, что даже хладный демон не выдерживает, пропуская огонь в своем взгляде. — Нашему грешнику так не терпится быть использованным, стать сосудом для греха? — ухмыляется куда-то в плечо вампир. — Я… да… — хрипит юноша, совершенно наплевав на гордость, сгорая, — мне так хочется вас, вас обоих… больше… прошу. — Раз ты так просишь…       Его нутро распирает, когда вампир медленно входит в него, присоединяясь к Чану. Чонин почти кричит, выгибаясь в спине, хватаясь за руки, что держат его поперек груди. Он никогда не был так наполнен — два члена словно разрывали его изнутри, давили и напирали. Стоило Кристоферу войти глубже, Чонину показалось, что они могут проткнуть его насквозь. Пот ручьями стекал по лицу и груди, дыхание было сбитым и частым, а воздух вокруг стоял удушливый и влажный. — Что ты, детка, неужели не ты только что говорил, что хочешь нас обоих? — хищно ухмыляется Чан, дергая бедрами.       Человек стонет болезненно, закатывая глаза. Он совершенно не думал, когда говорил, и даже помыслить не мог, что может вместить их так, вдвоем, когда даже один из них казался уже большим. Сейчас же его бросало то в холод, то в жар, и не ясно, от разницы температур вампиров это или от того, как сильно он был растянут.       Мурашки покрывают все его тело, когда Кристофер толкается, одновременно с этим направляя и Чонина. Тот стонет и хрипит, но спустя совершенно немного времени начинает поддаваться движениям, всхлипывая и дрожа. Тогда вампир вновь прижимает его спиной к себе, поднося к припухшим алым губам веточку винограда. Чонин поддается, раскусывая ягоды, сок которых стекает по подбородку и шее, стонет жалобно, когда чувствует новый укус. Он не может сдержаться, слыша такие редкие стоны вампира, что наслаждался его кровью — сжимается изнутри, где был и так слишком узок для двух демонов.       Чан смотрит на это голодными глазами и дергается, тем самым заставляя Чонина прохрипеть от движений внутри. Руны на цепях излучают еле заметное свечение, когда мышцы Чана напрягаются и вздуваются от силы, с которой он пытается вырваться из оков. — Дай. его. мне. — чеканит демон, совершенно безумным взглядом прожигая Кристофера.       Тот лишь показательно ведет языком по шее и щеке, держа спелый персик в руках. Он лопается и брызжет соком, проливаясь на торс Чонина, окропляя крест, смешиваясь с его кровью снаружи и изнутри. Чан ревёт так безумно и дико, слово раненое животное, и Чонину кажется, что он разорвет заговоренные цепи. — Ох, ты боишься его? — Кристофер играет с ними двумя, наслаждаясь шоу и вкусом. — Боишься, что он разорвет тебя, растерзает и вырвет сердце? Я слышу, как быстро оно бьётся… — вновь смеётся со сталью в голосе.       И Чонин действительно боится. Но боится он не Чана в цепях, а вампира, что носил лишь белое. Чан всегда был животным и предсказуемым, но действия Кристофера он никогда не мог предсказать, от того ему становилось в разы страшнее. — ОТДАЙ! — ревёт демон и Чонин вздрагивает       Он не сдерживает крика, когда вампир толкает его, заставляя приблизиться к тому, кто действительно мог сейчас убить человека. Чонин успевает выставить руки и нависает прямо над лицом Чана, клыки которого были длиннее, чем юноша когда либо видел.              Серебряный крест висел ровно над губами демона, но ни первого, ни второго это нисколько не волновало. Страх смешивается с удовольствием, когда он чувствует, как в нем начинают двигаться, изнутри надавливая на живот. Руки дрожат не то от ужаса, не то от возбуждения, пот стекает и капает на разгоряченное тело вместе с каплями крови и соком фруктов. Чан тянется к нему, но только лишь натягивает ошейник. Страх сковывает его. — Можешь ли ты стать еще порочнее, наш дьякон? Что может быть порочнее и хуже, чем отдаваться двум демонам, как портовая шлюха? Стонать от двух членов одновременно? Хотеть, чтобы тебя брали и тобой питались?       От слов, на которые Чонин и сам не знал ответа, все внутри сворачивалось в жгут из стыда и возбуждения. Огонь и лёд двигались в нем на грани того, чтобы порвать, кровь его была лишь пищей, но он хотел. Хотел продолжить, хотел чувствовать, хотел давать. Хотел, чтобы это длилось вечно.       Острые клыки вновь пронзают его плоть, но на этот раз кровь свободно течет по его шее, стекает по шнурку и скапливается каплями на кресте. Чонин выдыхает и всхлипывает, когда первая капля срывается, падая на пухлые губы. За ней падает ещё одна, и ещё, превращаясь в тонкую струйку, что течет прямо в рот демону, стекая по серебру. Губы и зубы окрашиваются в алый, в Чан закатывает глаза и стонет от вкуса.       Слезы наворачиваются на глаза от удовольствия, страха, стыда и осознания собственной порочности. Потому что он чувствовал, как ему нравится. Нравится наблюдать за тем, как демон кормится его кровью с креста на шее. Нравится чувствовать два члена внутри. Нравится отдаваться двум мужчинам, двум вампирам, для которых он был лишь жертвой, пленником.       Кристофер вновь поднимает его. Слезы проливаются на грудь, смешиваются со всеми соками, что текли по нему, послушно открывает рот для очередного фрукта или вина, не различая уже вкусов, пока его продолжают трахать и кусать. Голос хрипит от того, как громко он звучал, но Чонин не может заглушить свои стоны. Его точно было слышно в темных коридорах, от чего стыд в его груди разрастался ещё сильнее.       Пальцы с очередной сладостью проникают в его рот, лишь немного приглушая стоны. Чонин мычит, чувствуя то шоколад, то мед на языке. Пальцы сменяются языком и мягкими губами, заставляя почувствовать собственную кровь, от чего пальцы на ногах поджимаются. Рука непроизвольно тянется в темные локоны, стараясь продлить такой редкий момент нежности, на что Кристофер лишь улыбается. — Тебе по вкусу мои поцелуи? — он поворачивает голову человека, заставляя взглянуть на демона в цепях. — Знаешь, как сильно он хочет сейчас оказаться на моем месте? Кормить тебя, трогать… — тихие слова заставляют задохнуться. — Знаешь, как сильно ему хочется иметь возможность свободно брать тебя и целовать? Он так сильно зависим от твоего тела, от твоей крови, что звереет даже в цепях. — Чонин сглатывает вдруг вставший комок в горле. — Он никогда не хотел так сильно кого-то, как тебя…       Чан только смеется, обнажая окровавленные зубы, сверкает взглядом и смотрит прямо в глаза дьякона. — Он прекрасно знает, как сильно я его желаю. Он может чувствовать это прямо сейчас… — он вновь смеётся, и голос его звучит хрипло и неожиданно отчаянно. — Но ты… — глаза вдруг резко цепляются за вампира, — ты сутками проводил в тени среди людей. Все следил за юношей, что всю жизнь прожил в церкви. Ты так сильно возжелал его, девственного, невинного и безгрешного. Так сильно, что был готов открыться людям, потребовав плату. — сердце Чонина выскакивает из груди от откровений, что лились в его уши, а жар затоплял его. Демон все улыбается, обращаясь теперь к Чонину. — Мы могли бы забрать тебя. Запереть в этом доме, и брать каждый день твою плоть и кровь. Но он пожелал, чтобы ты жил. Жил при церкви, замаливал грехи и говорил с Богом. Чтобы впитывал в себя жизнь других, а после мы бы выпивали все соки из тебя. Кристофер говорит, что я зависим, но сам он зависим не меньше, — хладный демон в ответ молчит, только сильнее сжимая Чонина в своих руках.       Он толкается яростнее, заставляя Чонина проезжаться по Чану. Юноша чувствует — злится. А после видит, как бледная рука сжимает шею в кожаном ошейнике. В ответ только хриплый смех.       Внутри что-то трескается и с грохотом разбивается. Потому что он был зависим от них так же, как они зависели от него. Он ненавидел их так сильно, как и любил. Ненавидел каждую ночь, что ломала его, но ждал захода солнца. Ненавидел эти покои, но каждую ночь он хотел оказаться в них. Ненавидел чувство слабости от выпитой крови, но желал, чтобы демоны выпили ее всю.       Чонин хотел их так же сильно, как они хотели его. И это был самый большой его грех.       Шея и плечи онемели от укусов вампира, голова кружилась, а глаза закрывались. Один демон наслаждался его кровью, другой наслаждался его телом, толкаясь бедрами вверх. Запахи смешались, и казалось, что воздуха в спальне больше не было.       На грани. Чонин был на грани. На грани удовольствия и боли, на грани реальности и сна, на грани стыда и желания. Чувствуя все это в человеке, Кристофер вновь заставляет его опуститься ниже, на этот раз помогая и не оставляя лицом к лицу с Чаном. Вместо этого он позволяет сладкой крови наполнить его рот, чтобы после прильнуть к губам демона в цепях. Он целует его и кормит, заставляя вампира под ними вздрагивать.       Чонин дрожит. От ощущения движений внутри, от усталости и от вида, как Кристофер кормит Чана его кровью. Он не может оторвать глаз от того, как крепко бледная рука держит темные вьющиеся волосы; как алые пухлые губы сминают друг друга; как переплетаются языки; как красная струйка стекает из уголка губ. И всего вокруг вдруг становится слишком много, оно душит его и толкает в пропасть.       Белесые капли окропляют горячий живот, все тело замирает, а руки сжимают простыни. Чонин жмурится и жалобно стонет в последний раз, когда чувствует, как внутри вздрагивают два члена, одновременно изливаясь раскаленным железом и холодной водой.       Он слышит лишь звон в ушах, видит лишь темноту и чувствует усталость всем телом. Кажется, теперь он лежал на мягкой постели, дрожа и сжимаясь после оргазма. Сперма вытекала из него, портя простыни и одеяла под ним. Но не осталось в нем места ни смущению, ни стыду. Усталость заняла все место, заставляя провалиться в сон.       Открывая глаза, Чонин тут же жмурится от яркого света, что проникал через окно под потолком. Тихо. Прохладно. Одиноко.       Он лежал на своей кровати в маленькой комнатке. Дьякон совсем не мог вспомнить, как добрался обратно, потому на мгновение он решил, что все это лишь порочный сон. Но стоило ему пошевелиться, как он простонал от боли в мышцах. Все его тело болело и ныло, а на шее, плечах и груди были свежие бинты. В голове пустота, и только эхом разносятся где-то вдалеке собственные стоны, звон цепей и шлепки кожи о кожу.       Внезапно возбуждение от воспоминаний заставляет его сжаться, от чего он чувствует, как его белье намокает. Смущение затапливает его с ног до головы, когда он понимает, что смешанное семя вампиров осталось внутри него и сейчас пачкало простыни в его собственной кровати. В кровати, что находилась в святом месте, оскверняя не только Чонина, но и его дом. Жар заливает щеки, и он ничего не может с собой поделать, вновь сжимаясь и выталкивая из себя теплую сперму.       Тело мелко содрогается, когда он не может сопротивляться себе, заводя руку за спину, чтобы проникнуть в себя пальцами. Он кусает прохудившуюся подушку, разводя их в стороны и вставляя глубже, заставляя семя вытекать из него. Он жмурится от стыда за грех, который совершает, но продолжает гладить себя изнутри, надавливая в нужных местах. Головка члена намокает и трётся о простыни, заставляя Чонина сжимать челюсти, чтобы не проронить ни звука.       Ему нужно было всего ничего, всего пара движений, чтобы окончательно осквернить собственную спальню. Он толкается, проезжаясь по простыни, одновременно вставляя пальцы глубже, хлюпая спермой. Удовольствие его накрывает с головой, когда собственное семя пачкает его живот и постель.       Совершенно разбитый от своих действий, он смотрит в одну точку, замечая, что на тумбе рядом с кроватью стоит корзина с фруктами и сырами. Она напоминает о реальности ночи и словно обещает, что вскоре он вновь встретится со своими мучителями. А мокрая постель вторила ей, обещая, что однажды он сам не захочет покидать старое поместье, добровольно оставшись подле вампиров. Его хозяева. Он никогда не произносил этого вслух, но всякой раз, когда он чувствовал их взгляд на себе — он понимал: он принадлежит им. Его демоны. Красивые, изящные, беспощадные. Он ненавидел их, убеждал себя в этом, но не мог скрыть дрожи, что пробегала по его телу, стоило им произнести его имя вслух. Его мучители и спасители. Они ранят, чтобы напоиться. Они лечат, чтобы ранить вновь. Но он все еще жив лишь только потому что они того хотят. Его грехи. Он никогда не думал, что станет чужим имуществом. Но они умели брать так, что после он только и мог просить о большем. И он позволил им больше, чем должен был. Он стал их собственностью.