На двоих

Ира Кузнецова фиксировала мир через узкую щель в броне, не шире взгляда. Это была её единственная защита и единственный способ существования. Видеть всё, но оставаться невидимой. Втягивать реальность фрагментами, как больную, разрозненную мозаику, и складывать её в каталог внутренних катастроф. Вторник в школе пах не хлоркой и страхом, а специфической, сложной смесью: прогорклый жир из столовой, въевшийся в стены; металлическая пыль от стираемых до дыр портфельных замков; сладковатый, удушливый парфюм учительницы литературы, пытавшейся казаться моложе; кислый оттенок пота от спортзала и вечный подтекст человеческого отчаяния, который невозможно было описать, но который висел в воздухе, как туман над болотом. Её наблюдательным пунктом была скамья у окна на третьем этаже, в нише, где стоял старый, неработающий кулер. Отсюда был виден вход в учительскую, дверь в кабинет физики и часть коридора к главной лестнице. Это был перекрёсток. Место, где пересекались маршруты ключевых фигур её личной трагедии. Ира сидела неподвижно, слившись с тенью от шкафа с наглядными пособиями по химии, которую давно никто не открывал. Она смотрела, как из кабинета физики вышел Арсений. Он нёс стопку тетрадей, прижимая её к груди обеими руками, как щит. Его движения были лишены излишеств: точный поворот корпуса, размеренный шаг, голова чуть опущена, взгляд направлен на точку в метре перед ногами. Он напоминал не человека, а запрограммированного курьера в идеально отглаженной рубашке и брюках. Он был герметичен. От него не исходило никаких сигналов, кроме одного: «Не приближаться. Зона стерильности». Он не заметил Иру. Он редко замечал кого-либо, кто не входил в его непосредственное операционное поле. Девушка затаила дыхание, ненужный рефлекс, и перевела взгляд левее. Из двери мужского туалета, скрипнувшей на всю округу, выскользнул Антон. Он не вышел, а именно выскользнул, как тень, отделившаяся от стены. Он остановился в двух шагах от Арсения, который уже сворачивал к учительской. Шастун не окликнул его, не сделал ни одного жеста. Он просто замер и уставился ему в спину. Его лицо было бледным, с резкими тенями под скулами, волосы грязные, нечёсаные. Но не это заставило сердце Иры сжаться в ледяной комок. Это был его взгляд. Он не был пустым или скучающим. Он был ненасытным. В нём читалась первобытная, животная потребность, лишённая всякой конкретики. Как у зверя, который чует воду за много километров, но не знает, как до неё добраться. Он смотрел на Арсения, как на возможный источник чего-то жизненно важного. Спасения, наказания, простого человеческого внимания, без разницы. Главное, что этот источник был не Сергеем. Это было поиском новой точки приложения для своей разрушающейся личности. Более глубокой пропасти. Ира почувствовала знакомый, тошнотворный спазм где-то в районе солнечного сплетения. Он уже катился дальше, вниз, и тянул за собой кого-то нового. Или этот кто-то сам станет для него тяжёлым камнем на шее. Её взгляд, не в силах выносить эту картину, рывком метнулся в сторону, к главной лестнице. Туда, где в полосе пыльного осеннего солнца, пробивавшегося через грязное окно-ромбик, стояла Олеся Иванченко. Она прислонилась к перилам, и свет играл в её тёмных волосах, заплетённых в небрежную, но красивую косу, делая их похожими на нимб. Рядом с ней, нарушая святость этого нимба, находился Иван Абрамов. Ваня был другим типом отличника. С гнильцой. Он носил рубашки не из школьного универмага, а из бутика, часы на его запястье стоили больше, чем месячная зарплата любого учителя здесь. Он держался с холодной, расчётливой уверенностью наследника, изучающего свои будущие владения. Он что-то говорил Олесе, наклонившись так близко, что их плечи почти соприкасались. Его губы были растянуты в улыбку, идеальную и безжизненную, как у пластикового манекена. Она не доходила до его глаз, которые оставались плоскими, аналитическими. Олеся слушала, улыбаясь в ответ своей открытой, чуть глуповатой улыбкой, и теребила кончик косы. Знак волнения. Ира знала все её знаки. Она собрала их, как коллекцию драгоценных камней, за годы молчаливого наблюдения. Она знала, что Олеся пьёт чай с двумя ложками сахара, но терпеть не может конфеты. Что она боится пауков до истерики, но никогда в этом не признается, притворяясь храброй. Что её родители — призраки где-то под Мурманском, откуда раз в месяц приходят деньги и редкие, виноватые звонки. Знание этих деталей было единственной собственностью Иры, её тайным капиталом. И теперь Иван Абрамов, этот холодный стратег, покусился на её владения. Не на саму Олесю, а на право быть её единственным, пусть и незримым, летописцем. Внизу, из двери актового зала, с грохотом вырвалась группа парней. Шум ворвался в тишину коридора, как взрыв. Впереди шёл Сергей, его лицо было искажено злым, ликующим возбуждением. За ним ковылял Дима Позов с разбитой в кровь губой и мутным взглядом. Тот самый Дима, который год назад ещё пытался «вытащить» Антона, говорить с ним о будущем, а теперь просто плыл в кильватере Серёжи, как потрёпанная баржа. Матвиенко, не оборачиваясь, орал на кого-то ещё внутри зала: — …и передай этому уёбку, что если ещё раз свою ебальник высунет, он её обратно в таком виде не засунет! Яснёхонько, блять?! Дима хрипло подтвердил что-то, вытирая кровь с подбородка грязным рукавом куртки. Они прошли мимо, не удостоив Иру взглядом. Но Сергей резко остановился, заприметив Антона, всё ещё стоящего столбом в коридоре. — Шастун! Ты че, обосрался, что ли, стоячий памятник? Шевели булками, падла, дело горит! Антон медленно, будто против воли, повернул голову. Тот голодный, прилипший взгляд, который он только что устремлял вслед Арсению, погас, выцвел, стал пустым и усталым. Он беззвучно, волоча ноги, поплёлся за Матвиенко. Ира видела, как его плечи, и без того ссутуленные, опустились ещё ниже, будто незримая гиря только что добавила вес. Он не был ведомым. Он был грузом, который согласился нести на себе ярмо чужой воли, потому что своя собственная была слишком тяжела и бесформенна. «Закричи» — прошипел внутри неё голос, на этот раз не печальный, а полный ядовитой злобы. «Плюнь ему в лицо. Скажи, что он тварь жалкая и трусливая. Что боится остаться наедине с той чёрной дырой внутри себя, вот и лезет в любую другую пасть, лишь бы его сожрали побыстрее и не мучили ожиданием». Но её гортань была стиснута тисками беззвучия, губы слиплись. Она не умела кричать. Она умела только впитывать, как губка, отравленную влагу чужих поступков. И задыхаться от неё в тишине. На лестнице Иван Абрамов совершил следующий тактический ход. Он «нечаянно» положил руку Олесе на плечо, якобы указывая на что-то внизу. Иванченко не отстранилась. Она даже слегка наклонилась в его сторону, чтобы лучше видеть, и засмеялась. Звук её чистого, звонкого, глупого смеха долетел до Иры через пространство коридора и ударил её, как пощёчина. Ваня что-то сказал, и они пошли вниз, в сторону библиотеки. Его рука, выполнив миссию, всё ещё лежала на её плече, теперь уже как знак собственности, как флажок, воткнутый в завоёванную территорию. Именно в этот момент из учительской снова вышел Арсений. Он шёл тем же курьерским шагом, глядя прямо перед собой, но его взгляд, чисто автоматически, сканируя пространство, на долю секунды зацепился за фигуру Иры, сидящую в нише. Он увидел её. Увидел девочку с бледным, застывшим лицом и огромными тёмными глазами, которые были широко раскрыты, будто в постоянном ужасе от увиденного. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни вопроса, ни любопытства, ни даже обычной человеческой вежливости. Была лишь быстрая, безоценочная констатация: «Объект. Ученица. Статичен. Не представляет сиюминутной угрозы порядку». Но даже этот ледяной, механический взгляд заставил Иру внутренне содрогнуться и отпрянуть вглубь тени. Он видел её. Видел её беспомощность, её посторонность, её роль вечного статиста в чужой пьесе. В этом была своя правда, ещё более невыносимая, чем невидение. Попов прошёл мимо, и дверь в кабинет физики захлопнулась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В коридоре воцарилась звенящая, гулкая пустота. Только далёкие, приглушённые крики из спортзала, топот ног на первом этаже и навязчивый шелест падающих за окном листьев нарушали тишину. Ира сидела неподвижно, превратившись в часть интерьера, в пыльную витрину с неиспользуемыми пособиями. Она была совершенным наблюдателем. И самым бесполезным существом в этой бетонной коробке. Она видела все цепи причин и следствий, все завязывающиеся узлы будущих катастроф: Антона, тянущегося к холодному, опасному свету; Сергея, поливающего бензином тлеющие угли; Абрамова, методично и без шума прокладывающего свои сети; Арсения, бесчувственную скалу, о которую всё это в конечном счёте разобьётся, не оставив и следа. Она всё это видела с кристальной, мучительной ясностью. И не могла сделать ровным счётом ничего. Ни предупредить, ни остановить, ни даже отвести взгляд. Её проклятием и её спасением было одно: видеть. И молча собирать свою коллекцию боли, образ за образом, звук за звуком, запах за запахом. Копить их для какого-то неясного, несуществующего будущего отчёта, который никогда никто не прочтёт.

***

Боль была знакомым, почти успокаивающим чувством. Она локализовалась в разбитой губе, пульсирующей, солёной на вкус, и в рёбрах с левой стороны, где, должно быть, уже наливался синяк. Дима шёл, слегка прихрамывая, по подвальному коридору школы, который вёл в подсобку, где хранился спортинвентарь. Там был умывальник и всегда темно, никто не ходит. Можно было прийти в себя. «Прийти в себя». Ироничная формулировка. «Себя» в нём, кажется, уже не осталось. Точнее, осталась оболочка — низкий, долговязый парень с добрым лицом, которое сейчас было искажено отёком и грязью. Внутри вакуум. Он сделал всё, что от него ожидали. Отучился до десятого без троек, не пил, не курил, помогал отцу в гараже, присматривал за младшей сестрёнкой. Был «нормальным парнем». А потом в его жизнь, как торнадо, ворвался Матвиенко. И оказалось, что быть нормальным скучно, унизительно. Это как быть серой мышью в углу, пока другие, волки, делят мир. Дима позволил себя увлечь. Сначала из любопытства, потом из страха оказаться снова в том углу, теперь уже с клеймом «ботана» и «маминого сынка». Он стал тем, кого Сергей использовал. Грубой силой. Исполнителем. Тот, кто лезет в драку первым, чтобы Матвиенко оставался чистым режиссёром. За это он получал свою долю уважения в их стае — похабные шутки, похлопывание по плечу, бутылку дешёвой водки в конце «дела». И чувство причастности к чему-то большему, чем ремонт «Жигулей» и домашние задания. Сегодняшнее «дело» было мелким и грязным. Нужно было «наехать» на пацана из параллельного класса, который якобы наябедничал про их выпивку в подвале. Дима сделал это. Нехотя, но сделал. Пацан оказался не робкого десятка, ответил. Получилась потасовка. Серёжа стоял в сторонке и ухмылялся. Потом, когда всё закончилось, сказал только: «Норм, Димон. Только в следующий раз бей точнее, а то как девка машешь». И ушёл, оставив его одного с разбитой губой и этой тошнотворной пустотой внутри. В подсобке пахло резиной, пылью и сыростью. Дима щёлкнул выключателем, тусклая лампочка на потолке мигнула и зажглась. Он наклонился над ржавой раковиной, включил кран. Вода была ледяной. Он плеснул её на лицо, зашипел от боли, когда вода попала на ссадину. Стал отмывать кровь. В зеркальце, висевшем криво на гвоздике, отразилось его чужое, грубое, с тупой злобой в глазах лицо. Кто ты? — спросил он у отражения. Ответа не было. Дверь скрипнула. Дима вздрогнул и обернулся, принимая оборонительную позу. На пороге стоял Антон. Он выглядел ещё более потерянным, чем обычно. Глаза были красными, будто от недосыпа или слёз, которые так и не пролились. — Чего? — хрипло спросил Дима, отворачиваясь к раковине. Он не хотел, чтобы Шастун видел его в таком виде. Антон был из их же стаи, но… другим. Более тихим. Более опасным в своей тишине. Сергей к нему относился иначе. Не как к инструменту, а как к чему-то ценному, дикому щенку, которого он приручает. — Тебя Серёжа ищет, — сказал Антон глухо, не входя внутрь, — говорит, надо идти крышу качать в том гараже, пока хозяин не вернулся. Дима выругался про себя. Ещё одна тупая, рискованная авантюра. «Крышу качать» — значит, снимать цветной металл с брошенного гаража. За это могли и посадить, если попасться. — Пусть идёт сам, коль такой герой, — буркнул Дима, но без убеждённости. Он знал, что пойдёт. Отказаться — значит, выпасть из стаи. Стать снова никем. Антон молчал, глядя куда-то мимо него, в темноту подсобки. Потом неожиданно спросил: — Зачем ты с нами, Поз? Вопрос прозвучал так просто и прямо, что Дима опешил. Он вытер лицо грязным рукавом и повернулся. — Чего значит «зачем»? Мы же… свои. Компания. — Компания, — повторил Антон без интонации. — А тебе нравится вот это? — Он кивнул в сторону его разбитой губы. — Сам лез, падла! — вспыхнул Дима. — Не нравится, не лезь. Иди уроки учи. Антон не отреагировал на вспышку. Он смотрел на него своими тёмными, всё понимающими глазами, и Диме стало не по себе. — У моего отца знакомый в автосервисе, — сказал Шастун после паузы. — Ищет подмастерье. На мелкие дела. Колёса перебрать, масло сменить, уборку. Но платят. Не ахти, но платят. И научат. Он мне вчера говорил. Я… не пойду. Дима замер. В его голове, привыкшей к простым схемам «бей-беги-пей», прочертилась новая, незнакомая линия. Работа. Настоящая. Не воровство, не драки. Работа, за которую платят деньги. К которой можно прийти с утра и делать что-то понятное, и видеть результат. И после которой не будет этой тошноты и стыда. — Чего не пойдёшь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Мне это… неинтересно, — сказал Антон, и Позов почувствовал, что это ложь. Ложь во спасение. Или во что-то другое. — Но тебе, может, надо. Ты же с машинами шаришь. Это было правдой. Дима с отцом с детства возился с железом. Он чувствовал двигатель, как живое существо. Знать, почему он стучит, почему троит, и уметь это починить — это давало ему настоящее, тихое удовлетворение. В отличие от тупого силового давления на людей. — Серёжа не отпустит, — пробормотал Дима, уже мысленно примеряя на себя образ работяги в комбинезоне, с ключами в руках. — А нахуй он нужен, этот Серёжа? — тихо, но чётко спросил Антон. — Что он тебе дал, кроме синяков и ощущения, что ты дерьмо? Слова повисли в сыром воздухе подсобки. Дима смотрел на Шастуна и вдруг понял, что тот задаёт этот вопрос не только ему. Он задаёт его самому себе. И, кажется, не находит ответа. — Он… свой, — снова, уже слабее, попытался отстоять свою позицию Дима. — Он — уёбок, который использует тебя, как палку, — безжалостно констатировал Антон. — А я предлагаю тебе стать человеком. С деньгами. С делом. Выбирай. Выбирай. Простое слово. И невыносимо сложное. Выбрать Сергея — значит, выбрать знакомый ад, чувство принадлежности к стае хищников, где ты на самом деле не хищник, а мясо. Выбрать работу — значит, выбраться из этой трясины, но оказаться одному. Снова стать серой мышью в мире волков. Но мышью, у которой есть своя нора и своё дело. — Он меня убьёт, если я уйду, — выдавил Дима. — Не убьёт, — сказал Антон. — У него я есть. Новый проект. — В его голосе прозвучала горькая ирония. — Тебя он уже списал. Ты для него отработанный материал. Это было жестоко, но, вероятно, правда. Дима почувствовал, как внутри что-то ломается. Некая иллюзия. — Дай подумать, — хрипло сказал он. — Думай сегодня, — Антон повернулся, чтобы уйти. — Завтра утром скажи отцу, чтобы звонил. Телефон я тебе скину. Он вышел, оставив Диму одного с зеркалом, ледяной водой и выбором, который давил на плечи тяжелее любой взятой на себя вины.

***

Вечером Позов сидел в гараже с отцом. Они молча копались в карбюраторе стареньких «Жигулей». Запах бензина, металла, машинного масла был для Димы родным, успокаивающим. — Пап, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Вот если б мне работу предложили… в сервисе. Подмастерьем. Стоит идти? Отец, коренастый, молчаливый мужчина с руками, исчерченными глубокими царапинами, посмотрел на него из-под капота. — А что, здесь, со мной, плохо? — спросил он без упрёка, с искренним вопросом. — Нет… Просто… это ж несерьёзно. Твоя помощь. А там… своя зарплата. Ответственность. Отец помолчал, вытирая руки ветошью. — Ты взрослый. Решай. Только смотри, чтоб дело было честное. Мы хоть и не богачи, но воровать и халявить не учили. «Честное». Слово резануло слух. Дима вспомнил сегодняшнюю драку, воровство металла, похабный смех Серёжи. Ничего честного там не было. Была грязь. И он в этой грязи извалялся по уши. — А если… я там, в компании этой… нехорошей, — с трудом выдавил Дима. — Если бросить их… они могут… проблемы сделать. Отец внимательно посмотрел на него. Его взгляд был тяжёлым, усталым, но в нём не было разочарования. Было понимание. — Проблемы они всегда могут сделать. От этого не спрячешься. Но если ты решил жить по-человечески, то надо смотреть вперёд, а не оглядываться. А с мусором… — он махнул рукой, — с мусором разберёмся. Я не один. У меня друзья есть. Не бандиты, а нормальные мужики. Дима кивнул, комок в горле мешал говорить. Он вдруг с невероятной силой захотел этой «нормальности», которую всего час назад презирал. Простой, тяжёлой работы, после которой можно прийти домой, поесть макарон с котлетой, посмотреть с отцом футбол и лечь спать без этой сводящей с ума пустоты внутри. — Ладно, — сказал он, — попробую. — Молодец, — коротко бросил отец и снова нырнул под капот. Позже, лёжа в своей комнате, Дима получил сообщение от Шастуна. Там был номер телефона и имя — «Дядя Костя, сервис «Валс». И ещё одна строчка: «Завтра в десять позвоню. Будь готов сказать «да». Или оставайся с ними. Твой выбор». Позов зажёг экран телефона. Потом открыл чат с Матвиенко. Тот сбросил ему голосовое: «Димон, ты чё, сдох там? Завтра в десять у того гаража. Не проёбывайся, нам бригада нужна». Два сообщения. Два завтра. Две жизни. Он положил телефон на тумбочку и закрыл глаза. Завтра. Ему нужно было сделать выбор. И впервые за долгое время у него появился шанс выбрать не между плохим и очень плохим, а между пропастью и узкой, шаткой тропинкой вверх. Он боялся. Но в этом страхе была капля чего-то нового. Надежды. «Где-то сейчас Шаст» — мелькнула вдруг мысль. Неожиданная, навязчивая. Он представил его не в школе, не с Серёжей, а одного. В пустоте. Ведь домой он, по слухам, не ходил уже несколько дней. Дима повернулся на бок, к стене, но картинка не уходила. Он вспомнил, как Антон говорил ему про работу. Голос был не убеждающим, а… усталым. Как будто он сам уже не верил ни в какой выход, но последним усилием воли протягивал эту соломинку тому, кто ещё мог ухватиться. Дима зажёг экран телефона. Поколебался. Набрал в мессенджере: «Шаст, ты где?» Отправил. Ответа не было долго, минут десять. Потом Позов позвонил и, увидев, что Антон взял трубку, приложил телефон к уху. Сначала он услышал только шум. Какой-то гул, скрежет металла, свист ветра. Потом голос Антона, глухой, с хрипотцой, будто он говорил, сгорбившись: — Ты где? — повторил свой вопрос Дима. — В котельной. На заводе. — Чё? Какой завод? Ты чего там? — Живу пока, — пауза, на фоне пронеслось чьё-то пьяное бормотание на заднем плане, — дядька один сторожит. Пускает за бухло. — Ты, блять, совсем? Там же холодно! — Не очень. Печка есть. — Снова пауза. Потом голос, уже без всякой интонации: — Ты чё звонил? Дима растерялся. Он звонил, потому что вспомнил. Просто так. — Да так… Про работу эту. Думаю. — Думай быстрее, — отрезал Антон. — Потом передумать не получится. Всё. Связь прервалась. Дима лежал в тишине своей тёплой комнаты и смотрел в потолок. Он только что слышал не просто слова. Он слышал звук дна. Того самого, до которого он сам мог дойти, если продолжит идти за Серёжей. Антон уже был там. И оттуда, со дна, он ещё пытался что-то сказать ему, Диме. Не спастись самому, ему, видимо, было уже всё равно, а просто крикнуть тому, кто ещё на плаву: «Не сюда. Иди в другую сторону». Жалобное мычание дяди Вади на заднем фоне, лязг железа, этот абсолютно пустой, вымерший голос… Это был сильнейший аргумент из всех возможных. Сильнее слов отца, сильнее страха перед Серёжей. Дима взял телефон ещё раз. Не колеблясь, написал на тот номер, что скинул Шаст: «Дядя Костя, здравствуйте. Мне Антон Шастун говорил, что вы в сервисе помощника ищете. Я готов прийти завтра. Дима». Он нажал «отправить» и выключил телефон. Решение было принято. Не только из-за страха или расчёта. Из-за этого голосового сообщения из ада, которое он только что услышал. Он выбрал не просто работу. Он выбрал жизнь. Ту, в которой не надо ночевать в котельной за бутылку. Ту, где есть шанс не превратиться в призрака с пустыми глазами, который советует другим то, во что сам уже не верит. А где-то на окраине района, в подсобке котельной завода «Прогресс», Антон Шастун положил телефон на ящик и уткнулся лицом в колени. Кашель снова вырвался наружу, сухой, раздирающий. Дядя Вадя с койки рявкнул: — Опять кашляешь, зараза! Завтра не пущу, слышишь? Надоел! Антон не ответил. Он просто сидел, обхватив себя руками, и смотрел в темноту. Он сделал ещё одно дело. Маленькое, бесполезное для себя. Может, для Димы оно станет полезным. Больше он ничего сделать не мог. Осталось только ждать завтрашнего урока. Ждать, чтобы снова увидеть ту единственную, недоступную точку отсчёта в своём рушащемся мире. Точку по имени Арсений Сергеевич Попов.