На двоих

Антон лежал на матрасе в котельной, зарывшись лицом в подушку, пропахшую плесенью и чужим потом. Его трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь шла изнутри, из самых костей, а сверху его бил озноб. Простуда, подхваченная в сырых стенах и усугублённая ночами у холодной буржуйки, разыгралась не на шутку. Горло было раскалённой щёткой, нос не дышал, а в висках стучал тяжёлый, тупой молот. Он думал об Арсении Сергеевиче. Но сегодня мысли были не пламенными и не яростными. Они были конкретными. Почти бытовыми. У него там, в квартире… наверное, тепло. Не это удушающее, печное тепло от дяди Вадиной буржуйки, когда она топится. Не тепло, пропахшее гарью и пылью, а ровное, сухое, чистое тепло батарей. И тихо. Не эта гулкая, зловещая тишину заброшенного завода, полная скрипов, гула в трубах и шорохов неизвестного происхождения, а та тишина, в которую можно погрузиться с головой, которая принадлежит тебе. И он может просто сесть за стол. Включить лампу. И писать. Эти свои книги, которые никто не читает… Антон с жестокой, режущей ясностью представил эту картину: полированный стол, конус света от настольной лампы, стопка белой бумаги, пальцы, сжимающие ручку. Полный порядок. Абсолютный контроль. Неприкосновенность. Зависть скрутила его внутренности в тугой, болезненный узел. Он завидовал не благополучию, не уму, не положению. Он завидовал праву. Праву на приватность, на покой, на чистую простыню, на закрытую на ключ дверь, за которую нельзя вынести тебя самого в чёрном мусорном пакете. У него не было даже двери. Только занавеска из рогожки, отделявшая его «угол» от пространства, где дядя Вадя пил, кашлял и бредил. Его тяга к Арсению обретала новое, мучительное измерение. Это была не только одержимость человеком, который его увидел. Это была жажда присвоить, впитать в себя кусочек того мира, который тот олицетворял. Мира, где боль можно облечь в слова, записать в блокнот и закрыть его на ключ, а не проживать её каждый день в каждой клеточке тела, как открытую, гноящуюся рану. Мира, где можно быть невидимым по собственному, осознанному выбору, а не потому, что ты — призрак, выброшенный за порог всеми, включая собственную мать. Он перевернулся на бок, закутавшись в одеяло с танками. Резкий, лающий, раздирающий кашель вырвался из груди. В углу дядя Вадя пробормотал сквозь сон: «Заткнись, тварь… помирай тихо…». Антон стиснул зубы, подавив следующий приступ, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские, слабые слёзы от бессилия, от боли, от холода. Он смотрел в темноту и представлял, как завтра, на уроке физики, он снова будет сидеть напротив этого островка совершенного порядка. И его собственный холод, собственная грязь, эта тупая физическая немощь сделают тот момент ещё острее, ещё невыносимее. Потому что контраст будет убийственным. И от этого его тяга становилась только сильнее, превращаясь в единственный источник психического тепла в его ледяном, бездомном существовании. В костёр, который он разжигал внутри себя, глядя на недоступный, холодный очаг. Слова Арсения Сергеевича, не учителя, а того мужчины из коридора с плоским, уставшим голосом, возвращались снова и снова. «Ты горишь изнутри. И не знаешь, куда девать этот огонь». Он был прав. Антон чувствовал это пламя каждый день. Оно пожирало всё: страх, стыд, даже злость, превращая их в пепел безразличия. Оставалась только эта невыносимая, сосущая пустота в солнечном сплетении. Пустота, которая требовала, чтобы её заполнили. Чем угодно. Болью, адреналином, водкой, дракой. Серёжа отлично справлялся с поставками. Он был дилером, торговавшим огнём. Подносил спичку, и Антон горел ярко, коротко и бесполезно. А потом снова пепел. Но этот Попов… Он не предлагал огня. Он предлагал… что? Контроль? Как можно контролировать этот костёр? Затушить его — значит, умереть. Осталось только одно — сгореть. Но после разговора в коридоре в голове засела мысль, тонкая, как лезвие: а если огонь можно не тушить, а… использовать? Как в двигателе. Направить куда-то. Превратить в движение, в работу. Он перевернулся на бок. На тумбочке валялась визитка Абрамова. «Без глупостей». Ваня был другим типом. Не огонь, а лёд. Холодный, скользкий, расчётливый. Он смотрел на Антона, как на вещь. Возможно, полезную. И в этом тоже был свой интерес. Неприятный, но честный. У Серёжи интерес был простой. Ему нравилось, когда рядом кто-то горит. Это его грело. Абрамову, наверное, нужна была пешка. Антон почти физически чувствовал, как их взгляды, один горячий и одержимый, другой ледяной и оценивающий, тянутся к нему, как щупальца. А где-то посередине стоял Арсений Сергеевич. Стоял и молчал. И его молчание было громче всех слов. Шастун поймал себя на мысли, что ждёт завтрашнего урока физики. Не урока. Встречи. Чтобы снова увидеть того человека, который не испугался его взгляда, не стал читать нотаций, а просто назвал вещи своими именами. В этом была какая-то дикая, непривычная честность. От неё в груди щемило, как от долгого бега.

***

Арсений сидел в пустом классе после последнего урока. На столе перед ним лежала раскрытая тетрадь с контрольными, но он не проверял. Он смотрел на чистый лист своего блокнота для романа. Герой-инженер в последней сцене стоял на краю пустого карьера, оставшегося после катастрофы, и смотрел в бездну. Он должен был почувствовать ужас, тоску, отчаяние. Но Арсений не мог написать эти чувства. Он мог только описать физиологические реакции: учащённый пульс, сухость во рту, напряжение в мышцах спины. Сами эмоции ускользали, как рыба в мутной воде. Он отложил ручку и потёр переносицу. Перед его внутренним взором вставало не лицо героя, а лицо того мальчика. Шастуна. Антона. Взгляд, полный немого вопроса. Взгляд, который ждал не формулы, а ответа на что-то другое. На вопрос «как жить?». Самый нерациональный, самый опасный из всех возможных вопросов. Арсений почувствовал знакомое, сжимающее чувство в груди. Тревогу, но не за дисциплину, а за него. За этого странного, сломанного, невероятно яркого ученика. Он перехватил себя на мысли: «Он мог бы…». Мог бы что? Выучиться? Исправиться? Это были штампы. Не они крутились в голове. Мысль была иной: «Он видит». Видит фальшь, видит абсурд, видит ту самую пустоту, которую Арсений так тщательно маскировал формулами и распорядком. И в этом видении была страшная, разрушительная сила. Сила, которая могла разнести вдребезги все его хрупкие внутренние сооружения. Он взял другой блокнот, для наблюдений. Записал дату. И начал писать, не для романа, а для себя. Слова лились неохотно, коряво, срываясь с привычных рельсов логики. «Объект Ш. сегодня на уроке вёл себя тихо. Не провоцировал. Но его внимание было гиперконцентрированным. Он не слушал про преобразования энергии. Он изучал меня как механизм. Искал изъяны. Искал человеческое. Во мне его нет. Вернее, оно похоронено. Но он, кажется, чует могилу. Это невыносимо. Он тянется к источнику холода, надеясь, видимо, отогреться. Парадокс. Я должен оттолкнуть. Увеличить дистанцию. Это единственный способ не навредить. Ему. И себе». Он остановился. Фраза «не навредить себе» резанула своей эгоистичной откровенностью. Он испугался не за мальчика, а за собственное равновесие. За свою тихую, упорядоченную жизнь, в которую этот ураган мог ворваться и смести всё. Попов резко захлопнул блокнот, встал, подошёл к окну. На улице темнело. Где-то там сейчас этот мальчик, наверное, снова делал что-то саморазрушительное. А он, Арсений Сергеевич Попов, учитель физики и скрывающийся от жизни писатель, мог лишь записывать это в дневник. Как будто слова могли остановить падение.

***

В школьном дворе, за гаражами, Серёжа закуривал, прислонившись к кирпичной стене. Рядом с ним вертелся Поз. Он был какой-то нервный, не в своей тарелке. — Чего заныл? — безразлично спросил Серёжа. — Да так… Отец говорит, пора делом заниматься, — пробормотал Дима, не глядя на него. — Каким ещё делом? Дело у нас одно — жить, пока не сдохли. Весело. — Он в сервис меня устроить хочет. Подмастерьем. Серёжа медленно выдохнул дым и повернулся к нему. В его глазах вспыхнул тот самый, знакомый Антону огонёк — не весёлый, а злой, собственнический. — Ты что, серьёзно? Бросить всё и пойти сопли подтирать какому-то жирному мужику за копейки? Ты совсем, Поз, крышой поехал? — Не за копейки… — слабо попытался возразить Дима. — Да похуй! — Серёжа отшвырнул окурок. — Ты нам нужен. Завтра поход на склад намечается. Без тебя, с твоей силищей, не справимся. Или ты уже не наш? — Он приблизился к Диме, и его голос стал тихим, сиплым, опасным. — Кто тебя из той драки с ментами вытащил, а? Кто тебе всегда палёную водку сбывал? А теперь ты, выходит, белая кость? Чистенький? Дима стоял, опустив голову, и молчал. Он боялся. Боялся Матвиенко, его внезапной ярости, его умения находить самое больное. Но ещё больше он боялся того взгляда, который бросил на него Шаст, когда говорил про работу. Взгляда, в котором не было ни угрозы, ни насмешки. Была усталость. И что-то вроде… сожаления. Как будто Антон уже видел его, Диму, на этом складе, в очередной тупой, рискованной авантюре, и ему было жаль. — Я подумаю, — выдавил наконец Дима. — Не думай, — отрезал Серёжа, — просто будь завтра в семь у гаража. Без опозданий. Или мы к тебе сами зайдём. Понятненько? Он не стал ждать ответа, развернулся и ушёл, оставив Диму одного в сгущающихся сумерках. Позов смотрел ему вслед и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Выбор, который вчера казался таким ясным, снова расплылся в грязной мути. С одной стороны обещание Шаста, работа, какое-то подобие будущего. С другой — железная хватка Серёжи и страх перед тем, что будет, если он вырвется. Страх оказаться снова один на один с собой. С тем самым позорным чувством, что ты никто. Лучше быть никем в стае, чем никем в одиночку. Он достал телефон. Посмотрел на номер из того сообщения от Шаста. Потом на чат с Серёжей. Палец замер над экраном. Темнота сгущалась, поглощая контуры гаражей, и где-то вдали завывала сирена скорой помощи — ещё чья-то маленькая катастрофа. Его собственная катастрофа тихо зрела внутри, и времени на раздумья почти не оставалось.